Самая, так сказать, могучая родственница в семье — ветеран тыла Великой Отечественной войны. Большой дом, 16 соток земли и скотины — полный двор: стадо овец, стадо коз и три свиньи. Она хоть и татарка, но свинину для детей растила: «Они тоже едят, им можно», — говорила она. Всё для людей. Помню, однажды одна из свиней решила уйти на вольные хлеба и сиганула из свинарника, вынеся окно. Так бабушка притащила её обратно в подмышке — а животинке тогда уже под сотню килограммов было. Короче, боевая она была тогда ещё.

Каждое утро в 8:00 — подъём. Мне, как гостю, давала поспать подольше, а сама уже в шесть хозяйничала. Дела были в основном до обеда: там полить, там дров натаскать, воды в баню нацедить. Ничего сверхъестественного, но всё в помощь. А после обеда — гуляй. Лето пролетало насыщенно, а когда наступала пора возвращаться домой, бабушка доставала свой кошелёк из-под дивана и давала мелочи горсть и пару купюр. По тем временам на эти деньги можно было прожить месяц. Я всегда пытался отказаться, но она втюхивала: «В деревне тратить некуда, а вам пригодится».

Время шло. Я уже ездил к ней подростком на каждые каникулы. Скотины стало меньше, мы с сёстрами начали сами зарабатывать, мясо не надо стало отправлять бедным родственникам. Но хозяйство она держала, и огород садила, и овец держала — для себя, на пенсии надо кушать, да и скучно будет без дела. Помню, в городской квартире у нас вместо ковров на полу лежали шкуры коз.

Одним прекрасным летом мы с сёстрами в деревне неделю куролесили. Не беспробудно, конечно: все свои обязанности исполняли исправно. Бабушка тем летом, когда мы с сумками садились в машину, плясала вприпрыжку — от всего сердца. Это был единственный раз, когда мне стало стыдно перед ней за своё поведение, пока мы были под её ответственностью. Но дело молодое — и больше так не делали.

Я ездил к ней, как мог, и в последние годы: дом ремонтировал, проводку менял, забор чинил, с баней отдельная история. Несколько раз перекрашивали фасад дома полностью. Первый раз — ещё вместе с ней, а через четыре года я уже красил один, она только командовала.

Её не стало полгода назад. В 96 лет. До этого почти десять лет жаловалась: «Аллах не хочет меня к себе забрать». Но я её понимаю: пережить всех друзей, увидеть правнуков, вырастить детей и внуков — это был долгий и тяжёлый путь. Этой зимой она не ела сутки, пила только воду, а ночью того дня попросила вызвать скорую. Её увезли. В палате она сказала семье: «Всё, уходите, мне отдыхать пора». Той ночью я ещё не знал о случившемся, но она пришла ко мне во сне — молодая, как на старых фотографиях, плясала и пела так, когда отправляла домой нашкодивших внуков. Утром мама рассказала о случившемся, и я понял, к чему был этот сон.

На похоронах все пытались улыбаться и шутить. Бабушка давно готовилась и наказала не реветь и не грустить, когда придёт время. Её нет, а она всё ещё командует. А мы слушаем.

---

P. S. Немного хохмы, нельзя же грустить...

В последние годы скотины у неё уже не было, но привычка заботиться о ком-то осталась. Оставшийся чёрствый хлеб и корки она размачивала водой и кормила всяких зверюшек. Как-то летом говорит: «Скотину кормить пора, вынеси на кучу тазик с хлебом». Я, не дурак перечить, унёс. Сижу, жду, что за скотина придёт. А она не пришла — прилетела стая чёрных воронов из соседнего леса. Помогали бабушке утилизировать чёрствый хлеб. А однажды зимой говорит: «За ворота тазик поставь, собака соседская зачастила». Я без задней мысли пошёл выносить, а там, мать его, волк. Обычный серый волк. Поставил тазик — и медленно закрыл дверь. К чему я это? Дом продали. Вот думаю, удивятся новые х

озяева, когда увидят у ворот бабушкину «скотину».

Мама рассказывала, что с 6–7 лет она с младшей сестрой таскали вязанки с сеном, 14-летний Юрий и 10-летний Виктор накашивали на всю скотину, а ее было немало: корова, пара поросят, куры, гуси, утки, индюки. К октябрю все погреба были заполнены картофелем, свеклой, морковью, а банок с различным вареньем и компотами было просто бесчисленное множество. Мне особо нравился брусничный морс, он хранился в подполе дома, и когда бабушка доставала трехлитровую банку — это значило, что скоро Новый год.

Мне особо запомнился один совместный поход в лес с моим крестным. Это было в августе, и, готовясь к очередной вылазке, дядя Витя неожиданно сказал, чтобы я взял с собой эмалированное ведро. Когда мы отъезжали на велосипедах от дома, соседи окликнули: «Ну что, за белыми и лисичками?». Крестный посмотрел в их сторону, но ничего не ответил. Мы ехали довольно долго вдоль узкоколейки и повернули на знакомую тропинку через Дубовое, за охотничьей заимкой проехали около километра вдоль леса и, оставив свой транспорт под ветвями огромного дуба, отправились в самую чащу к лесным прудам. Сыроежки и волнушки были повсюду, но крестный просто проходил мимо, не обращая на них никакого внимания, как будто направлялся к тайному месту с сокровищами. Через 15–20 минут интенсивного движения перед нами открылся густой черничник, и ягоды было настолько много, и она была такой крупной и зрелой, что казалась какой-то неестественной. Дядя Витя выдохнул и произнес, что успели вовремя и что еще бы день, и вся ягода бы опала.

Ведро черники в августе — это просто чудная находка и неимоверно выгодная коммерческая сделка для тещи дяди Вити, тети Вали (она возила клиентам в Москву дары леса и, когда узнала про чернику, сказала, что у нее есть, кто ее сейчас купит всю сразу дорого).

Мне за труды был, как всегда, обещан презент в виде связки бананов. Бабушка, узнав про данную сделку, выразила свое недовольство этим видом коммерции и сказала, что было бы лучше, если бы все поели свежих ягод и сделали пятиминутку и варенье.

Вспоминается мне до сих пор то ведро черники в августе. Крестный несколько лет назад отошел в вечность, а в моей памяти до сих пор живет та тропа, огромный дуб, грибы и тот лес, кормивший людей, живших в заботе и в радости.