Серия «90-е годы»

Надя приехала с целью побыстрее накопить на мотоцикл. Очень хотелось мотоцикл - «Иж», «Ява» или «Восход», неважно. Главное - красный. Мотоцикла не случилось. Зато случился муж – бывший детдомовец Славка. Красивый. И на этом все. Особенно бросалось в глаза отсутствие чувства юмора. Острые на язык комсомольцы не всегда прощали этот недостаток. Наде было жалко красивого Славку, и она… вышла за него замуж.

Сыграли комсомольскую свадьбу. Девчонки за столом перешептывались: зачем? Красавица и умница Надька, запросто читающая наизусть Евтушенко и Вознесенского, могла бы выбрать себе мужа достойнее.

После свадьбы Надя с мужем вернулись домой, в родную Алма-Ату. Выучилась на водителя, и, вместо красного мотоцикла, водила желтый троллейбус. Народились дети – дочь и сын. От троллейбусного парка дали трехкомнатную квартиру - ту самую, в Алмагуле. Муж работал сварщиком. Семейная жизнь текла как ежедневный троллейбусный маршрут: ничего тебе нового и интересного - болезни детей, раннее неудачное замужество и развод дочери, воспитание внука.

Однажды, муж, все еще красивый, уехал на курорт и …не вернулся. Прислал скупое письмо: встретил женщину. Через три месяца появился, как ни в чем не бывало. Сел за стол и начал есть суп. Ни тебе «простите», ни «извините».

Как-то на работе случилась авария: пешеход попал в больницу. Вины Нади не нашли, но она переживала - бегала к нему каждый день. Пострадавший, одинокий мужчина, был сражен: эта уставшая женщина с яркими глазами, привозившая после смены вкусную, теплую еду, в баночках завернутых в полотенчико была удивительной собеседницей - тонкой, деликатной, понимающей.  

В груди ёкнуло: вот она, та, что долго искал. В день выписки пригласил в кафе. Она отказала - муж, дети, внук.

Я появилась в их квартире, той самой в Алмагуле, в начале 90х. Иногородняя студентка нархоза - тощая, домашняя, бестолковая. Одного теть Надиного взгляда было достаточно, чтобы оценить: я и «общежитие» - понятия несовместимые. И она сказала: «Оставайся у нас, а там посмотрим».

Через лет пятнадцать, когда я сама стала мамой, я поняла — это был подвиг. Безденежье, талоны, пустые полки, очереди - и вот тебе еще один лишний рот с жалким студенческим пайком. А еще я не умела готовить. Вообще.

И тетя Надя начала меня потихоньку учить: как сварить суп, поджарить картошку, запечь курицу.

Вечерами пили чай. Тетя Надя любила крепкий, свежезаваренный, хотя ей надо было вставать на смену в полпятого утра. Болтали, смеялись и плакали. Было все: я теряла продуктовые талоны и ключи от дома, в автобусе карманники вырезали стипендию, но я сдала все сессии и научилась не только готовить, но и выживать. На втором курсе мы с подругой сняли квартиру, но в Алмагуль все равно приезжали - там всегда нас ждала хлебосольная тетя Надя и ее крепкий чай.

Я закончила институт, уехала домой, но связь не теряла - звонила, навещала, когда бывала в Алмате.

Жизнь тетю Надю не щадила.  Болезни, развод, тяжелая семейная жизнь дочери, продажа той самой квартиры в Алмагуле, внезапная смерть внука. Последней каплей стала эмиграция внучки с правнуками в Израиль. Тогда и начались приступы деменции. В светлые периоды звонила и грустно жаловалась: «Майка, я гоню - деменция». Опять вместе плакали и вспоминали тот крепкий чай в Алмагуле.

Последний звонок был за месяц до смерти. Тетя Надя была растеряна, не понимала, что с ней, просила позвонить сыну - сама уже не могла.

А потом её не стало.

Иногда мне снится квартира в Алмагуле. Свежие обои, синяя клетчатая скатерть, белые пиалушки. На кухне сидит тетя Надя и наливает мне чай.

- Майка, будешь крепкий?

Я киваю.

И просыпаюсь.

Но мы не жаловались: цена аренды нас устраивала, а жить в общежитии в те девяностые годы было куда хуже и опаснее.

Все же однажды хозяева объявили, что собираются продать квартиру и попросили освободить ее в ближайшие пару месяцев.

Найти жилье по нашему бюджету было нелегко. Мы опрашивали знакомых и даже соседей по дому. Репутация у нас была безупречная: шумных компаний не водили, жили тихо, учились, не пили и не курили. Одна из соседок-бабушек, сказала, что ее подруга ищет спокойных квартирантов и пообещала нас познакомить.

Именно в тот злополучный весенний день, Иннка, недавно отметившая свой двадцать первый день рождения, впервые получила талоны на водку и сигареты и зачем-то срочно их «отоварила». Может быть, потому-что эти товары не требовали холодильника, а может по другой причине. И почему-то именно тогда мы решили протестировать новые талоны.

На улице было тепло, поэтому месячный запас «талонного» мяса предусмотрительно пожарили. Отварная картошка, щедро политая таким же резервом сливочного масла, стояла на столе, рядом с бутылкой водки. Сигареты и спички лежали наготове.

Мы, две неопытные дурочки, начали свой «пир».

Водка нам не понравилась, на вкус она была противной и пить ее приходилось быстро, чтобы не ощущать обжигающую резкость. Зато мясо и картошку мы съели мгновенно.

Дело дошло до сигарет. Мы распечатали пачку и приступили к делу. У меня ничего не получалось – я кашляла и задыхалась. А вот Иннка выглядела «по-заграничному» - закинув ногу на ногу и держа сигарету в красивых руках она уверенно выпускала дым и ее зеленые глаза, светились туманно и загадочно. Я тихо завидовала и решила повторить попытку позже.

И вдруг Иннкины глаза округлились от ужаса.

- Бабушки… - прошептала она.

Я сидела спиной к окну, но, обернувшись, успела заметить нашу соседку- протеже с подругой. Раздался стук в дверь и мы, растерянно переглянувшись и слегка пошатываясь поплелись открывать.

- А это мои девочки! – радостно объявила наша соседка

- Не пьют, не …курят – продолжила она растерянно, и ее фраза повисла в густом облаке сигаретного дыма.

Плохо помню, как мы попрощались, но с тех пор соседка перестала с нами здороваться.

Через месяц мы сняли комнату, но часто вспоминали наше житье-бытье в той холодной, «тараканьей» квартире.

А курить я так и не научилась.