Серия «Граф Владимир Александрович Соллогуб (1813 — 1882)»

Рассказы о себе по поводу других (1874).
...
Не желая рисоваться перед кем бы то ни было на свете, а положа руку на сердце, в полном сознании высказываемой правды, я могу заявить, что вся моя пройденная жизнь конкретизируется в двух словах: красота, польза. Поклонение красоте, служение пользе -- вот та сфера, в которой я всегда вращался, часто с излишним увлечением, часто наживая себе непримиримых врагов, иногда мне даже неизвестных, но во всех общественных слоях; я не скажу, что я всегда был прав в формах, хотя мне кажется, что я почти всегда был прав в отвлеченной сущности.
...
Вообще, это начало благоговения было присуще всем деятелям искусства той и даже позднейшей эпохи. Жуковский благоговел перед Державиным, Пушкин перед Жуковским, Гоголь перед Пушкиным. Потом явились фанатики Гоголя -- но этим и кончилось.
Вскоре было принято правило, что надо благоговеть только перед самим собою.
...
Посредник (1874)
...
Въ деревнѣ онъ охотно бы нарядилъ крестьянъ своихъ въ мундиры и заставилъ бы ихъ молотить рожь въ три темпа, но уничтоженіе крѣпостнаго права рѣшительно ужъ тому воспротивилось. Отъ одной досады генералъ перешелъ къ другой. Крестьяне не только не стояли передъ нимъ руки по швамъ, не только издали не ломали ему шапки; но кромѣ того не выходили на урочныя работы, не выплачивали оброка, спорили о всякихъ пустякахъ и не оказывали никакого послушанія. Въ этомъ генералъ видѣлъ признаки общественнаго разрушенія, и когда ему докладывалъ прикащикъ, что староста поѣхалъ съ жалобой на него, генерала и разныхъ орденовъ кавалера, въ волостному старшинѣ и что волостной писарь опять затѣялъ новыя кляузы, Ѳедоръ Львовичъ готовъ былъ кликнуть фельдфебеля и дать ему приказаніе отвести ослушниковъ на конюшню для дальнѣйшихъ распоряженій. Но, увы, -- прикащикъ одинъ сохранялъ видъ подобострастья за 600 руб. объявленнаго жалованья и невысказанное право красть сколько ему угодно.
...
-- А ваша какая обязанность?
-- Развѣ вы не знаете... Я здѣшній посредникъ.
-- Это я знаю... Названіе я знаю... Но вотъ что я хотѣла бы знать: что такое посредникъ?
-- Посредникъ -- какъ вамъ сказать... Это такой человѣкъ, на котораго мужики сердятся за помѣщиковъ, а помѣщики за мужиковъ.
-- Да развѣ ихъ нельзя примирить?
-- Не скоро... сказалъ грустно Палинъ. Мы по крайней мѣрѣ этого не увидимъ. Трудъ нашъ свыше нашихъ силъ. Отъ насъ хотятъ, чтобъ мы все сдѣлали въ одинъ день, чтобъ и крестьяне поняли вдругъ то, чего и помѣщики еще не понимаютъ.

не скоро...
...Ссылка

Рассказы о себе по поводу других
...
Надо еще упомянуть об одном странном свойстве русского характера. У иноземцев мы можем проследить, как возникали таланты, как они вырабатывались усвоением критической к себе строгости, как они росли, крепли и доходили до все более и более замечательных произведений. У нас же, за редкими исключениями, русское дарование высказывается обыкновенно разом с первого шага и потом или ослабевает, или остается на одном уровне. Причина тому объясняется, во-первых, тем, что в русском человеке более заносчивости, чем выдержки, во-вторых, тем, что карьера художника у нас, собственно, до сего времени еще не карьера, а так себе -- случайность, чуть ли не что-то лишнее в государственном строе и потому не отыскивающее себе прочного положения.
...
Но и почет общественный в России не тот, что у иностранцев: он ограничивается сочувствием только людей действительно образованных. Нет в Англии крестьянина, который бы не гордился своим Шекспиром. Русский мужик никогда и не слыхивал про Пушкина, Гоголя и Глинку.

о роли искусства в историческом процессе...
...
Надо сказать, что люди, подвизающиеся постоянно перед публикой, не только точно такие же люди, как и все другие,-- что иногда забывается,-- но даже более впечатлительны и самолюбивы и в этом отношении отличаются какою-то женоподобною слабостью. "Я -- мужчина публичный,-- говаривал Пушкин,-- что гораздо хуже, чем быть публичною женщиной".

о публичных политиках...
...
Наконец, что всего непонятнее, все наши внутренние неурядицы, все наши увлечения, недобросовестные поступки, наша неуживчивость, грубость -- стали более или менее, открыто приписывать вине правительства, как будто правительство не скорбит более всех о них и не старается посильно постановить им преграду. Даже и понятия о правительстве и администрации у нас перемешались -- и никому не пришло в голову выяснить, что правительство -- высшая правящая сила, а что в администрации участвуем мы сами и сплошь да рядом выказываем свое собственное бессилие.

неча на зеркало пенять коли рожа крива...
...
Установилась та оппозиция против кого-то и чего-то без всякого сознания против кого и чего.
...
Многие попали даже в Сибирь, не понимая, как это случилось и чего, собственно, они хотели.
...
Денег нет, почета нет, таланта нет, образования нет, будущности нет, ничего нет, кроме русской жажды самоуправства и самовластия,-- как же совместить эти понятия с рабством перед преданиями англичан, с поклонением народной славе французов, с усидчивым трудолюбием немцев?
...
Меня часто укоряют, что я загубил свою карьеру, что я мог бы сделаться или государственным человеком, или замечательным писателем. Этому я положительно не верю: я знал почти всех наших государственных людей, и участь многих не внушала мне зависти, ни по их влиянию, ни по их способностям. Я знал почти всех наших писателей и артистов, и хотя некоторым завидовал, но не сознавал в себе достаточно силы, чтобы с ними померяться. Я был светским человеком между литераторами и литератором между светскими людьми, и от этого я навлекал на себя не раз негодование обоих лагерей; но теперь, когда я отрывками переживаю прошлое, мне кажется, что, если бы начинать снова, я сделал бы то же самое.

иначе жизнь не оправдаешь...
...
Мы -- класс мнимо цивилизованный, далеко отошли от нашего простонародья и ни к чему еще не пришли. Нет народа, подобного народу русскому. Даже в его осадках, с которыми я тоже близко познакомился в тюрьмах, я находил с изумлением признаки величия, простоты, прямодушия, терпения, справедливости, проницательности, нежности чувств, твердости воли, смирения, коллективной честности, словом -- такие добродетели, которые для других народов были бы в диковинку. И мы -- руководители, наставники, старшие братья,-- мы, запутавшиеся в тине полупросвещения,-- мы не отыскиваем дороги ни для нас, ни для тех, которые идут за нами. Самообразование -- вот, как кажется, наша строгая задача. Самоуважение -- вот наша цель.
...
Только теперь я начал догадываться, на что я был рожден: судьба вела меня разными окольными и утомительными путями к тому, чтобы привести в порядок и систему начала правильного тюрьмоведения -- начала, в одиночку давно изобретенные и испытанные, но никогда еще в совокупности не согласованные в последовательность аксиом. Шестьдесят лет потребовалось, чтобы выработать из меня тюрьмоведа, и теперь, когда я припоминаю все эпизоды моего прошедшего,-- я уже могу наглядно проследить, как все неожиданно, хотя логично, вело меня к этой конечной цели.
...Ссылка

...
-- Все это так,-- в свою очередь заметил Тургенев,-- но я, грешный человек, каюсь, что хотя и живу в Европе, и люблю ее, и удивляюсь ей, и сочувствую, но люблю побаловать себя иногда русским словцом.
...
В крае -- я позволю себе так выразиться -- уже завоняло Петербургом. Одна высокопоставленная особа попросила меня написать что-нибудь в ее альбом. С моей обычной оплошностью и под впечатлением того, что мне казалось, я настрочил следующее четверостишие:

Не смею выразить я вслух,
Но мир войны не заменяет;
Здесь прежде был свободы дух,
Теперь... чиновником воняет...

Тем не менее я должен сказать, что этот последний раз, когда я был на Кавказе, в 1871 году, оставил во мне воспоминания неизгладимые.
...
Я имел слабость всегда воображать, что в России можно служить, не переставая писать, на деле же оказалось, что я не исполнил ни того, ни другого. Собраты мои, литераторы, говорили: "Помилуйте, какой же он писатель? Он царедворец, он чиновник..." В то же время мои начальники и сослуживцы не допускали мысли смотреть серьезно на человека, пишущего комедии и повести.
...
примечание

Соллогубу вскоре пришлось покинуть Тифлис. Ушедшего в отставку Воронцова на Кавказе сменил Н. Н. Муравьев, который не захотел иметь в числе подчиненных "салонного баловня" и "колкого балагура". По воспоминаниям А. П. Берже, Муравьев, вступив в должность, стал знакомиться с каждым из чиновников. "(...) Графа В. А. Соллогуба он спросил: "Вы автор "Тарантаса?" -- и, получив утвердительный ответ, продолжал: --Ну, так можете сесть в ваш тарантас и уехать". 15 марта [1855 г.] графа Соллогуба уже не было в Тифлисе" (PC. 1873. N 10. С. 603).
...
На следующий после того день я пошел к Александру Дюма (отцу). В продолжение нескольких десятков лет Дюма возбуждал не только в своей родине, во Франции, но и во всей Европе всеобщее любопытство и удивление, во-первых, своими сочинениями, бывшими в необыкновенной моде, во-вторых, своим блистательным остроумием, оригинальными выходками, безумными издержками и в особенности своей неистощимой добротой. Годами он жил окруженный неслыханной, чисто восточной роскошью и с этим вместе часто не имел двадцати франков у себя в кармане.
...Ссылка

...
Я был совершенно покоен, таким образом, насчет последствий писем, но через несколько дней должен был разувериться. У Карамзиных праздновался день рождения старшего сына. Я сидел за обедом подле Пушкина. Во время общего веселого разговора он вдруг нагнулся ко мне и сказал скороговоркой:
-- Ступайте завтра к д'Аршиаку. Условьтесь с ним только насчет материальной стороны дуэли. Чем кровавее, тем лучше. Ни на какие объяснения не соглашайтесь.
Потом он продолжал шутить и разговаривать, как бы ни в чем не бывало. Я остолбенел, но возражать не осмелился. В тоне Пушкина была решительность, не допускавшая возражений.
...
Ночь я, сколько мне помнится, не мог заснуть: я понимал, какая лежала на мне ответственность перед всей Россией. Тут уже было не то, что история со мной. Со мной я за Пушкина не боялся. Ни у одного русского рука на него бы не поднялась; но французу русской славы жалеть было нечего.
...
Последнее наше свидание мне очень памятно. Это было в 1841 году: он уезжал на Кавказ и приехал ко мне проститься. "Однако ж,-- сказал он мне,-- я чувствую, что во мне действительно есть талант. Я думаю серьезно посвятить себя литературе. Вернусь с Кавказа, выйду в отставку, и тогда давай вместе издавать журнал". Он уехал в ночь. Вскоре он был убит, а я поехал за границу, где жил целый год с Гоголем, сперва в Баден-Бадене, потом в Ницце. Талант Гоголя в то время осмыслился, окрепнул, но прежняя струя творчества уже не била в нем с привычною живостью. Прежде гений руководил им, тогда он уже хотел руководить гением. Прежде ему невольно писалось, потом он хотел писать и, как Гете, смешал свою личность с независимым от его личности вдохновением.

хотел руководить гением...
...
Он страдал долго, страдал душевно, от своей неловкости, от своего мнимого безобразия, от своей застенчивости, от безнадежной любви, от своего бессилия перед ожиданиями русской грамотной публики, избравшей его своим кумиром. Он углублялся в самого себя, искал в религии спокойствия и не всегда находил; он изнемогал под силой своего призвания, принявшего в его глазах размеры громадные, томился тем, что не причастен к радостям, всем доступным, и, изнывая между болезненным смирением и болезненной, не свойственной ему по природе гордостью, умер от борьбы внутренней так, как Пушкин умер от борьбы внешней. Оба шли разными путями, но оба пришли к одной цели, конечному душевному сокрушению и к преждевременной смерти. Пушкин не выдержал своего мнимого унижения, Гоголь не выдержал своего настоящего величия. Пушкин не устоял против своих врагов, Гоголь не устоял против своих поклонников.
...
Нет сомнения, что и теперь в Петербурге есть много прелестных и красивых женщин, но между ними так много замешалось других, от которых как-то тянет меняльной лавочкой или лабазным товаром, что их присутствие как-то невольно отзывается на самых "чистокровных".
...
Государь Николай Павлович пишущих людей вообще недолюбливал, но мои сочинения все читал и относился к ним благосклонно; раз только, глянув на меня тем особенным взглядом, от которого самому храброму и уверенному в себе человеку становилось жутко, он сказал мне, "что советует, когда мне еще вздумается описывать губернаторш, не выводить представленного мною типа в "Тарантасе", который ему сильно не нравится!". Теперь это кажется тем более странным, что мои собраты шестидесятых годов выдавали и выдают меня до сих пор за ярого крепостника и консерватора!..
...
Он обладал в высшей степени тремя очень редкими между русскими людьми качествами; необыкновенной настойчивостью, непреклонной твердостью убеждений и самой утонченной вежливостью.
...

...
Он принимал участие во всех войнах против Франции, как, увы, все эмигранты, извиняя себя тем, что они дрались не против своей родины, а против узурпатора.
...
Всем известно, что князь Орлов был едва ли не самым приближенным и доверенным лицом императора Николая I. Но в старости ум его ослабел, память ему изменила, и он находился в состоянии, близком к помешательству; тем не менее все относились к нему с большим почтением, и проживающие в провинции его бывшие знакомые или подчиненные считали, бывая в Петербурге, своею обязанностью его посетить. Однажды к князю Орлову явился варшавский обер-полицеймейстер генерал Абрамович, человек очень раздражительный и нервный. Князь Орлов принял его радушно и тотчас же осведомился о том, что делает его старый приятель фельдмаршал князь Паскевич.
-- Ваше сиятельство,-- с изумлением ответил Абрамович, -- вот уже пять лет тому назад, как фельдмаршал Паскевич умер!!
-- Он умер, -- горестно заметил Орлов (он, разумеется, сто раз слышал о кончине Паскевича), -- как жаль! Какая потеря для государства!
Абрамович переменил разговор, но Орлов несколько раз прерывал его, осведомляясь о здоровье своего приятеля Паскевича. Наконец, когда Орлов, еще раз устремив в потолок свой помутившийся взор, промолвил:
-- Вот вы из Варшавы теперь приехали, генерал; скажите-ка мне, что делает мой добрый приятель фельдмаршал князь Паскевич?
-- Ваше сиятельство, он вас ожидает! -- с горячностью вскрикнул Абрамович, встал, раскланялся и ушел вон.
...
<....> но вихрем нагрянула великая революция, и он со многими своими соотечественниками бежал в Россию -- это пристанище всех тогдашних эмигрантов.
...
Ссылка

Старушка (1850)
...
Европейское просвещение перемешало у нас некоторым образом сословия и даже возрасты. Теперь все светские люди одних лет: молодые чересчур стары, старые чересчур молоды, бабушки пожимают руки корнетам, дедушки курят пахитосы с своими внучками. Над всеми владычествует общий салонный уровень, все одеты одинаково, все проводят время одинаково, все озабочены тем же ничем.

старые чересчур молоды...
ага... порой забывшись, вздрагиваю, увидевши старого человека сморщенное лицо и здоровенные белые зубы... жутковато как-то...
...
В молодости она была красавицей, и единственным ее занятием было обожание собственной особы.

автогруминг...
...
Свадьба была великолепная. Петербург говорил о ней целые пять минут.
...
– Выслушай меня внимательно, – продолжала графиня. – Я старуха, следовательно, много видела, много испытала, могу многое сравнить. В настоящее время (графиня вздохнула), в настоящее время старость утратила свое значение. Отличие по службе, по званию сохранило и теперь свой вес в обществе, но отличие годов, но опытность возраста, но старость, одним словом, не имеет более никакого смысла. Это происходит от самонадеянности века, от гордости молодого поколения, которое, веруя в свои собственные силы, гнушается советов. Оно и глупо немного и очень жалко. Но против очевидности говорить нечего. Внуки наши не хотят зависеть от нас. Итак, мы, старики и старухи, люди бессильные, должны зависеть от внуков…
...
Теперь, когда все убеждения исчезают в Европе, кому поддержать и спасти их, как не дворянскому сословию? Теперь, когда владычествуют слова, а не начала, кому указать толпе «а путь истинный, как не тем, которые выше толпы? Но этого достигнуть можно не умом, а характером. С тех пор как булочники пишут стихи, а сапожники занимаются политикой, ум ничего не значит.
...Ссылка

...И деды наши были, точно, люди неграмотные; редкий умел правильно подписывать свое имя, и, несмотря на то, они все почти были люди с твердыми правилами, с сильною волею и крепко хранили, не по логическому убеждению, а по какому-то странному внушению, любовь ко всем нашим отечественным постановлениям. Теперь старинная грубость исчезает, заменяясь духом колебания и сомнения. Жалкий успех, но, может быть, необходимый, чтоб надежнее и вернее дойти до истины.
...
Воля мужа была ей законом. «Даром, что пьяница, – думала она, – а все-таки муж». Так думали в старину.
...
Разумеется, положено было воспитать его на славу, чтоб сын отнюдь не был олухом, как батюшка; и как только начал он подрастать, сейчас же принялись отыскивать французского гувернера. Всем известно, что французы долго мстили нам за свою неудачу, оставив за собой несметное количество фельдфебелей, фельдшеров, сапожников, которые под предлогом воспитания испортили на Руси едва ли не целое поколение.
...
В таком безотрадном положении Иван Васильевич утешался, однако ж, отрадною надеждою отправиться за границу, воображая, что в чужих краях он легко приобретет познания, которые не сумел приобрести в отечестве. Вообще слово за границу имеет между нашей молодежью какое-то странное значение. Оно точно как бы является ключом всех житейских благ. Больной спешит за границу, воображая, что у прусской заставы вдруг сделается здоровым. Живописец просится за границу в ожидании, что как он только влезет на Monte Pmcio, так и будет Рафаэлем. Невежда, проленившийся целый век дома и пристыженный наконец своим незнанием, берет место в дилижансе и думает, что потерянное время, вечная праздность, умственные потемки больше ничего не значат: он едет за границу.
...
Между тем Иван Васильевич замечал, что, куда бы он ни показывался, в какую землю бы он ни приезжал, – на него смотрят с каким-то недоброжелательным завистливым вниманием. Сперва приписывал он это личным своим достоинствам, но потом догадался, что Россия занимает невольно все умы и что на него так странно смотрят единственно потому, что он русский. Иногда за табльдотом делали ему самые ребяческие вопросы: скоро ли Россия завладеет всем светом? правда ли, что в будущем году Цареград назначен русской столицей? Все газеты, которые попадались ему в руки, были наполнены соображениями о русской политике. В Германии панславизм занимал все умы. Каждый день выходили из печати глупейшие насчет России брошюры и книги, написанные с какой-то лакейской досадой и ровно ничего не доказывающие, кроме бездарности писателей и опасений Европы.
...
Многие для рассеяния погружаются в омут бурных наслаждений, иные делаются распутными, другие картежниками, третьи жертвуют жизнью своею для вздора, некоторые воображают, что они вольнодумцы, либералы, потихоньку бранят правительство, проклинают обстоятельства, будто бы им враждебные. Но и с другими обстоятельствами они были бы те же, потому что зло в самом основании, в самом корне их тщедушного прозябания. Жалкое поколение! Бедная молодость!

воображал что либерал...
...
Видно, что в башке-то амуниция не в порядке. Не принял дело рассудком.
Ссылка