Серия «Избавь от Лукавого»

Пылесос включился в три часа семнадцать минут ночи. Я знаю точное время, потому что сначала посмотрел на часы, потом на пылесос, потом ещё раз на часы, надеясь, что хотя бы один из нас троих признает происходящее ненормальным.

Часы показывали 3:17.

Пылесос стоял возле шкафа и гудел, а я сидел на кровати.

— Выключись, — сказал я.

Пылесос не выключился.

— Я предупреждаю по-хорошему. Ещё минута, и ты отправишься обратно к Ленке, Николаю или куда там отправляют технику, которая не понимает слова «ночь».

— Попробуй поговорить с ним ласковее, — посоветовал Лукавый. — У вас всё-таки первый совместный день, ему нужно время привыкнуть к новому хозяину.

— Ты тоже когда-то был новым.

— И посмотри, как прекрасно мы уживаемся.

Я встал, подошёл к пылесосу и нажал кнопку, он выключился.

— Вот видишь.

Пылесос включился.

— Ах ты сволочь.

Лукавый заржал. Я снова нажал кнопку - пылесос замолчал. Подождал.

Прошло секунд десять. Пятнадцать. Двадцать.

— Ну?

— Не провоцируй.

— Я просто хотел заметить, что ты победил бытовой прибор. Не каждый экзорцист может похвастаться подобным достижением.

— Спать.

Я вернулся к кровати, за спиной что-то щёлкнуло.

— Только попробуй.

Тишина. Я лёг и закрыл глаза, из трубы пылесоса выпал носок. Я даже не повернулся.

— Это был носок, — заботливо сообщил Лукавый.

— Я слышал.

— Чёрный.

— Мне всё равно.

— Кажется, мужской.

— Лукавый.

— Молчу.

Через пять минут я почти уснул.

И тут кто-то постучал в дверь три раза, спокойно, негромко. Пылесос молчал.

— Ты кого-нибудь ждёшь? — спросил Лукавый.

— Конечно. В половине четвёртого утра ко мне обычно приходит книжный клуб, потом часов в пять доставка продуктов.

— Значит, не ждёшь.

— Рад, что мы разобрались.

Я натянул штаны, накинул футболку и вышел в коридор. За дверью было тихо.

, свет на лестничной площадке не горел. Я посмотрел в глазок - никого.

— Не открывай.

Рука уже лежала на замке. Я остановился.

— Что?

— Я сказал: не открывай.

Вот теперь я проснулся окончательно.

— Почему?

— Потому что там никого нет.

— Это я и сам вижу.

— Нет. Ты видишь пустую лестничную площадку. Я говорю, что там никого нет.

Я убрал руку с замка, с той стороны снова постучали точно напротив моего лица. Я невольно отступил, и тогда увидел линию - она появилась прямо под дверью. Почти чёрная, та самая, которую вчера я на мгновение заметил после ухода Николая. Только вчера она начиналась во мне, а сейчас шла из подъезда, через порог, коридор, и заканчивалась у меня под ногами.

Я посмотрел вниз.

— Ты её видишь?

— Что именно?

Слишком быстро.

— Значит, видишь.

— Олег, отойди от двери.

— Это твоя дорога?

— Отойди.

— Та самая, о которой говорил Проводник?

Стук повторился, но теперь не в окно. Я медленно повернул голову, понимая, что это невозможно - живу то на четвёртом этаже. Несколько секунд мы оба молчали. Потом Лукавый сказал:

— Вот теперь можешь паниковать.

— Спасибо за разрешение.

Из комнаты снова донеслось:

тук.

тук.

тук.

Я пошёл туда.

— Не подходи к окну.

— Почему?

— Потому что я понятия не имею, кто там.

Это прозвучало настолько непривычно, что даже страх на секунду отступил.

— Повтори.

— Нет.

— Ты сказал, что не знаешь.

— Я знаю, что сказал.

— Просто хочу насладиться моментом.

— Если переживёшь ночь, утром запишешь в дневник.

Снаружи опять постучали. Я всё-таки подошёл, не вплотную. Остановился в двух шагах. За стеклом была ночь, соседний дом, несколько горящих окон, двор с пустой детской площадкой, и тёмная линия. Теперь я видел её совершенно отчётливо, она проходила сквозь стекло.

— Она здесь.

— Кто?

— Дорога.

Лукавый выругался без обычного удовольствия, и в ту же секунду стекло запотело прямо напротив меня.

На нём появилась буква.

О.

Потом вторая.

Л.

Я смотрел, как невидимый палец медленно выводит моё имя с наружной стороны окна.

О.

Л.

Е.

Г.

Последняя буква получилась немного кривой.

— Ну хоть имя моё помнит. Уже приятно.

— Не шути.

— Я не шучу. Я нервничаю.

Под именем появилась новая надпись.

ОТКРОЙ.

Я посмотрел на ручку окна.

— Даже не думай.

— Я не думаю.

— Ты уже смотришь.

— Смотреть пока не запрещено.

— Тебе — желательно.

Я сделал шаг ближе, и тут пылесос вылетел из коридора. Именно вылетел! Он с грохотом ударился о дверной косяк, завалился набок, каким-то чудом снова встал и включился на полную мощность.

— Да что с тобой?!

Пылесос рванул к окну, я едва успел схватить его за ручку.

— Стой!

Он тащил меня за собой.

— Олег, — совершенно серьёзно сказал Лукавый, — я никогда не думал, что произнесу это, но послушай пылесос.

— Я пытаюсь!

Пылесос дёрнулся ещё раз, развернулся и направился не к окну, а к стене. Ударился, отъехал, снова ударился.

— Ты сломался?!

Удар.

— Там что-то есть, — сказал Лукавый.

Пылесос ударился третий раз в обычную стену между комнатой и кухней. Я подошёл, коснулся стены, и рука прошла насквозь. Отдёрнул её так резко, что чуть не упал на пылесос.

— Твою мать.

Я посмотрел на ладонь - кожа была целой, но пальцы дрожали.

— Что это?

— Дверь.

— Здесь вчера не было двери.

— Вчера ты её не видел.

Мне вспомнился Проводник. Если ты теперь видишь дороги мёртвых, однажды увидишь и ту, по которой пришёл твой Лукавый.

Я снова посмотрел на стену.

— Это твоя?

Долгая пауза.

— Да.

— И куда она ведёт?

— Не знаю.

Я нервно рассмеялся.

— Прекрасно. Ты пришёл ко мне по дороге и не знаешь, откуда?

— Я знаю, откуда пришёл я. Я не знаю, куда она ведёт сейчас.

— Дороги меняются?

— Эта не должна.

Пылесос выключился, и в наступившей тишине из стены донёсся человеческий голос.

— Олег.

Я отступил.

— Ты слышал?

— Да.

— Знаешь его?

— Нет.

Снова:

— Олег…

Голос звучал так, словно человек находился далеко-далеко и говорил через несколько закрытых комнат.

Я наклонился ближе.

— Кто вы?

Лукавый заорал:

— НЕ ОТВЕЧАЙ!

Поздно. Стена исчезла, а в следующий передо мной был коридор. Длинный и темный, а по обеим сторонам были двери. Десятки, сотни дверей, уходящих вдаль. За некоторыми горел свет, или некоторыми кто-то говорил, где-то плакал ребёнок. Из-за одной двери доносилась музыка, я узнал песню, хотя не смог вспомнить название.

— Закрой, — сказал Лукавый.

— Как?

— Не знаю. Ты её открыл!

— Я сказал два слова!

— Иногда двух достаточно!

Я сделал шаг назад, но коридор никуда не исчез. Он по-прежнему начинался прямо посреди моей комнаты и уходил куда-то в темноту, совершенно не интересуясь тем, что по всем законам архитектуры на его месте должны были находиться кухня соседей и половина лестничной площадки.

И тут одна из дверей открылась. Из неё вышел мужчина лет пятидесяти, в домашних брюках, растянутой майке и тапочках, причём в руке он держал кружку с таким естественным видом, словно просто вышел из кухни проверить, кто шумит в коридоре. Увидев меня, он остановился, я тоже не нашёл ничего лучше, чем остановиться, и несколько секунд мы молча рассматривали друг друга.

Первым сдался он.

— Здрасте. Вы не подскажете, это случайно не Нижний Тагил?

Я даже оглянулся через плечо на собственную комнату, потому что после последних пяти минут уже не был уверен ни в чём, включая собственный адрес.

— Насколько мне известно, пока Нижний Тагил, хотя вы так спрашиваете, что я начинаю сомневаться. А вам куда нужно?

Мужчина облегчённо выдохнул, вышел из дверей окончательно и зачем-то поправил майку на животе.

— Да мне вообще-то тоже сюда нужно, я здесь живу. На Черных, двадцать три, второй подъезд. Вы мне лучше скажите, далеко отсюда до Черных?

— Если отсюда — это из моей квартиры, то километра четыре. А если отсюда — это из вот этого, — я показал на бесконечный коридор, — то, боюсь, мои знания географии заканчиваются. Вы вообще как туда попали?

— Да если бы я знал! — мужчина даже немного обиделся. — Я ночью в туалет пошёл. Проснулся, значит, часа в два, жену будить не стал, вышел в коридор, дверь открыл, а там вот это. Я сначала подумал, что спросонья не туда свернул, хотя куда там сворачивать, у нас квартира двухкомнатная и туалет от кровати пятнадцать шагов, я двадцать лет туда ночью хожу и пока ни разу в другом измерении не оказывался.

Я посмотрел на Лукавого, точнее, туда, где он мог бы находиться, если бы имел привычку находиться хоть где-нибудь.

— Очень хочется спросить, почему именно сейчас меня перестало удивлять выражение «пошёл в туалет и оказался в другом измерении».

— Потому что твоя жизнь давно движется в неправильном направлении, — отозвался тот.

Мужчина резко посмотрел мне за спину.

— А это кто сказал?

Теперь уже я посмотрел на него.

— Вы его слышите?

— Конечно слышу, я ещё не глухой. Мужчина какой-то говорит, голос неприятный такой, недовольный. У вас кто-то в комнате?

— Неприятный?! — возмутился Лукавый.

Мужчина нахмурился.

— Вот опять. Слышите?

— К сожалению, много лет.

— А где он?

— Это несколько сложнее.

— Олег, даже не думай ему объяснять.

— Да я и не собирался. — Я снова повернулся к мужчине. — Давайте пока про вас. Вы сказали, ночью туда попали. Сегодня какое число знаете?

— Двенадцатое.

— Пятнадцатое.

Он замер с кружкой возле рта.

— Чего?

— Сегодня пятнадцатое.

— Да ну вас.

— Я бы с удовольствием, но телефон показать?

Я достал телефон и протянул ему. Мужчина долго смотрел на дату, потом медленно опустил кружку.

— Получается, я три дня там хожу?

— Получается.

— Вот зараза… А жена меня, наверное, уже похоронила.

— Если вы просто исчезли из квартиры посреди ночи, скорее всего, пока ищет.

— Это хуже.

— Почему?

— Потому что, когда найдёт, сначала обрадуется, а потом убьёт. Я ей обещал кран утром посмотреть.

Я не удержался и рассмеялся.

— Пётр Николаевич, простите, но мне кажется, после трёх суток в неизвестном потустороннем коридоре кран вам простят.

— С чего вы взяли, что я Пётр Николаевич?

Я перестал улыбаться.

— А вы не Пётр Николаевич?

— Нет. Я вообще-то Геннадий Павлович.

Мы снова посмотрели друг на друга.

— Интересно, — очень тихо сказал Лукавый.

— Что именно?

— Ты назвал имя человека, которого никогда не видел.

Мне это совершенно не понравилось, но Геннадий Павлович, кажется, не заметил ничего особенного и снова отпил из кружки.

— А чай у вас откуда? — спросил я, скорее чтобы выиграть несколько секунд.

— Не чай. Компот.

— Хорошо. Откуда в потустороннем коридоре компот?

— Там дальше кухня есть.

— Кухня.

— Ну да. Я вчера дверь открыл, а там женщина сидит, телевизор смотрит. Я спросил, как выйти, она сказала, что сама не знает, но предложила поесть. Борщ хороший был, кстати, на говядине, настоящий, не вода какая-нибудь. Потом компота налила с собой.

Лукавый некоторое время молчал.

— Я даже не знаю, что меня сейчас беспокоит сильнее: бесконечный коридор между мирами или то, что за одной из его дверей русская женщина третий день кормит заблудившихся борщом.

— Второе как раз совершенно нормально, — сказал я. — Если русский человек обнаружит проход между мирами, через неделю там будет кухня, тапочки у входа и банка с пакетом внутри.

Геннадий Павлович одобрительно кивнул.

— Вот и я говорю. Женщина нормальная. Только квартира у неё странная.

— Чем?

Он хотел ответить, но вдруг замолчал. Улыбка исчезла с его лица, пальцы крепче сжали кружку, а сам он посмотрел куда-то мне за спину, в глубину коридора.

— Вот теперь, — тихо сказал он, — лучше закрывайте.

— Что закрывать?

— Это всё. Дверь вашу, проход, не знаю, как оно у вас называется.

— Почему?

— Потому что оно опять идёт.

Первые шаги я услышал не сразу. Сначала показалось, что где-то дальше просто хлопнула дверь, потом звук повторился, стал тяжелее, ближе, и почти одновременно в коридоре начали гаснуть лампочки. Не все разом, а одна за другой, от дальнего конца к нам, словно темнота медленно шла следом за кем-то и аккуратно выключала свет по пути.

Геннадий Павлович побледнел так быстро, что я наконец перестал сомневаться в серьёзности его предупреждения. Он практически ввалился ко мне в комнату, едва не расплескав компот, и захлопнул за собой ту дверь, из которой вышел, хотя никакой пользы это не дало: бесконечный коридор по-прежнему оставался прямо перед нами.

— Я же сказал, закрывайте это всё! Оно идёт сюда, а я второй день стараюсь с ним не встречаться и очень хотел бы продолжить в том же духе.

— Я бы с удовольствием, только у меня нет ни ручки, ни замка, ни инструкции, а ещё минуту назад здесь вообще была стена, поэтому если у вас есть практический опыт закрывания межмировых коридоров, сейчас самое время им поделиться.

— У меня практический опыт только ходить по ним и не умереть.

— Тоже полезно, но пока не настолько, насколько хотелось бы.

Лампочка погасла ещё на одном участке, и из темноты показалось что-то большое. Сначала я увидел руку, слишком длинную и тонкую для человека, потом плечо, а после голову, которая почти касалась потолка. Существо шло медленно, без спешки, словно прекрасно знало, что бежать нам всё равно некуда, и от этой уверенности становилось значительно хуже.

Лица у него не было.

На том месте, где должны были быть глаза, рот, нос и вообще всё, что помогает считать человека человеком, находилась маленькая деревянная дверь, старая, тёмная, с потёртым косяком и металлической табличкой.

47.

На секунду я просто перестал понимать, что вижу.Сорок семь минут. Хюррем.

— Лукавый, скажи, что я сейчас ошибаюсь и это просто очень неудачное совпадение.

— Не скажу. Я тоже вижу.

Существо остановилось в нескольких метрах от нас, и дверца на его лице медленно приоткрылась. Изнутри донёсся знакомый женский голос, тихий, будто человек говорил из очень далёкой комнаты.

— Олег?

Я шагнул вперёд раньше, чем успел подумать.

— Это она.

— Нет, — ответил Лукавый так тихо, что я почти не узнал его голос. — Это не она. Это то, что осталось там после неё.

Дверца открылась шире, и вместо лица передо мной оказалась темнота, из которой почти сразу послышались десятки голосов. Мужчины, женщины, дети — все говорили одновременно, просили открыть, помочь, называли имена, звали кого-то, кого уже не было рядом, и всё это сливалось в такой гул, что я сначала не разбирал отдельных слов.

Потом услышал свой собственный голос совершенно отчётливо.

— Олег, не закрывай дверь.

Я застыл.

— Это я?

Лукавый не ответил.

— Лукавый, это мой голос?

— Закрывай проход.

— Как?!

— Не знаю, но если сейчас не придумаешь, через минуту у нас будет проблема значительно хуже пылесоса.

Как будто услышав своё имя, пылесос вдруг включился за моей спиной, загудел на полную мощность и рванул вперёд.

— Только тебя сейчас не хватало, стой, зараза!

Я успел ухватить его за ручку, но в тот же момент существо сделало ещё шаг, и золотая метка под ключицей вспыхнула такой болью, что я согнулся пополам.

Коридор дрогнул. Существо остановилось, отступив. Дверь вместо лица захлопнулась сама, так резко, что звук разнёсся по всему коридору.

— Оно боится, — выдохнул я.

— Не тебя.

— Спасибо, что уточнил.

— Метки.

Я прижал ладонь к груди и почувствовал, как жар под пальцами становится почти невыносимым.

— Змей, — сказал Лукавый.

Вот тогда я впервые за всё время был искренне рад тому, что задолжал древнему чудовищу желание. Я выпрямился и посмотрел на существо, которое уже не приближалось.

— Ну что, похоже, у меня есть знакомый пострашнее тебя, и он, судя по всему, не любит, когда трогают то, на чём оставил свой знак.

Существо отступило ещё на шаг. Пылесос загудел громче.

— Даже не думай.

Разумеется, он подумал. Рванул вперёд так резко, что едва не вывернул мне руку, и существо вдруг развернулось и ушло в темноту быстрее, чем я вообще ожидал от такой длинной и неудобной конструкции. Несколько секунд я просто смотрел ему вслед.

— Оно сейчас убежало от пылесоса?

— От Змея.

— Мне всё равно больше нравится моя версия.

Геннадий Павлович рядом нервно рассмеялся, потом посмотрел на бесконечный коридор и, словно только сейчас вспомнил о собственном положении, спросил:

— А обратно меня сегодня вернут, или мне у вас переночевать? Я, конечно, человек непривередливый, но жена уже три дня не знает, где я, и если ещё одну ночь проведу у незнакомого мужчины, объяснять будет значительно сложнее.

— Для начала мы попробуем закрыть вот это, потом найдём вашу квартиру, а после вы очень подробно расскажете, что видели за эти три дня, потому что пока у меня вопросов больше, чем ответов.

— Хорошо, только если будем возвращаться тем же путём, можно сначала зайти к той женщине с борщом? Я бы хоть спасибо сказал, всё-таки три дня человека кормила.

Лукавый застонал.

— Обожаю людей. Перед ним только что стояло существо с дверью вместо лица, из которой разговаривали десятки мёртвых, а его сейчас волнует борщ.

— Между прочим, нормальный вопрос. Человека три дня кормили, надо поблагодарить.

— Ты ещё рецепт спроси.

— Если хороший борщ, почему нет.

Геннадий Павлович сразу оживился.

— Кстати, свёкла там почти не чувствовалась, я думаю, она её отдельно тушила, а потом уже в кастрюлю добавляла, потому что цвет был насыщенный, но не сладкий.

— Всё, замолчите оба.

Мы с Геннадием Павловичем переглянулись и одновременно рассмеялись. Скорее всего, от нервов, потому что ничего особенно смешного в нашей ситуации не было, кроме того, что человек, только что спасшийся от безликого существа из межмирового коридора, всерьёз обсуждал технологию приготовления борща.

Смех закончился сам, когда я снова посмотрел вперёд, тёмная линия никуда не исчезла. Наоборот, теперь я видел её намного яснее. Она тянулась вдоль коридора между сотнями дверей, уходила в темноту, а дальше, далеко впереди, разделялась надвое. Одна ветка вела туда, куда скрылось существо, а вторая возвращалась ко мне, прямо внутрь.Туда, где находился Лукавый. Я стоял и смотрел на неё, пока не понял одну очень неприятную вещь… Проводник ошибся только в одном. Я не увидел дорогу, по которой Лукавый когда-то пришёл ко мне.

Я её открыл. А если по этой дороге когда-то можно было войти внутрь, значит, теперь по ней можно было и выйти обратно.

На следующее утро я проснулся с твёрдым намерением никого не спасать. Намерение было хорошее, разумное и, главное, вполне заслуженное, потому что за последние несколько дней успел познакомиться с Великим Змеем, задолжать ему одно желание, побывать неизвестно где, вернуть молодость двум женщинам, обнаружить на себе золотую метку, поговорить с существом в облике школьника, узнать несколько неприятных подробностей о собственном жильце и, напоследок, отправить на тот свет женщину, которая уже семь месяцев считала себя вполне живой и продолжала заниматься коммунальным хозяйством. На мой взгляд, этого было достаточно хотя бы до обеда. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и составлял очень простой план: встать, умыться, купить нормальный кофе, потому что растворимый окончательно разонравился, потом зайти в магазин за продуктами, вернуться домой и провести остаток дня так, чтобы ни один человек, демон, ведьма, призрак или древняя сущность не знали, где я нахожусь.

— Очень хороший план, — сказал Лукавый.

Я повернул голову к окну.

— Ты уже проснулся?

— Я не сплю.

— Тогда почему иногда молчишь по несколько часов?

— Наслаждаюсь.

— Вот и сегодня можешь наслаждаться до вечера, потому что я беру выходной.

— Олег, ты скрывающийся экзорцист с демоном в голове, ведьмой в телефонной книге, капитаном полиции среди знакомых и долговой распиской перед Великим Змеем, которую он зачем-то выжег у тебя на груди. У тебя не бывает выходных. У тебя бывают промежутки между неприятностями.

— Сегодня будет выходной.

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Ничего. Мне нравится смотреть, как ты надеешься.

Я решил не отвечать, потому что опыт подсказывал: иногда единственный способ победить Лукавого в споре - перестать в нём участвовать, хотя победой это считал только я.

Через сорок минут жизнь действительно выглядела лучше. Я купил кофе в маленькой кофейне возле остановки, обнаружил там свежие булочки с корицей и даже позволил себе одну, после чего пошёл в магазин с приятным ощущением, которое возникает у человека, внезапно вспомнившего, что мир состоит не только из проклятий, расследований и существ, существовавших до появления письменности. В магазине тоже всё было прекрасно. Пенсионерка спорила с кассиром из-за скидки на сметану, ребёнок возле холодильника требовал мороженое, мужчина в рабочей форме выбирал пельмени, словно от этого решения зависела судьба семьи, а возле овощей две женщины обсуждали соседку Людку, которая «всё-таки вернулась к этому своему». Обычная жизнь. Я даже немного расслабился.

И именно поэтому сразу заметил светлую линию. Она появилась между стеллажами с крупами. Тонкая, почти прозрачная, такая же, какую вчера я видел возле Антонины Семёновны, только эта не уходила сквозь стену, а тянулась вдоль пола, огибала пирамиду из упаковок гречки и исчезала где-то возле хозяйственного отдела.

Я остановился.

— Нет.

— Что? — спросил Лукавый.

— Я её не вижу.

— Кого?

— Вот эту линию.

— Какую линию?

Я медленно повернул голову.

— Ты не видишь?

— Если ты сейчас говоришь про женщину в зелёной кофте, которая спрятала шоколадку в сумку, то вижу.

— Светлую линию на полу.

Пауза.

— Нет.

Это уже было интересно.

Я поставил корзину возле стеллажа и пошёл за линией.

— Проверю одну вещь.

— А выходной?

— Я только посмотрю.

Лукавый тяжело вздохнул.

— Именно с этих слов у тебя обычно всё и начинается.

Линия привела меня в хозяйственный отдел. Я ожидал увидеть призрака. В крайнем случае какую-нибудь вещь, к которой привязался умерший.

Вместо этого увидел пылесос. Обычный вертикальный пылесос стоял возле коробок с бытовой техникой и совершенно точно не имел никакого отношения к загробному миру. Светлая линия заканчивалась прямо возле него. Я несколько секунд смотрел на пылесос. Пылесос, насколько мог, смотрел на меня.

— Ничего.

— Тогда почему мы стоим перед пылесосом?

— Потому что к нему ведёт линия.

— Олег, если твоя новая способность позволяет находить бытовую технику, поздравляю. Ты наконец обрёл дар, который действительно пригодится в хозяйстве.

Я присел и посмотрел под стеллаж. Ничего. Продавец-консультант, молодой парень в синей жилетке, некоторое время наблюдал за мной, потом всё-таки подошёл.

— Вам помочь?

Я выпрямился.

— Возможно. Этот пылесос давно здесь стоит?

Парень посмотрел на пылесос.

— С утра.

— А до этого?

— На складе.

— И всё?

Он слегка насторожился.

— Вроде да.

— Никто возле него не умирал?

Лукавый расхохотался. Продавец сделал маленький шаг назад.

— Простите?

— Неудачно сформулировал. С ним ничего странного не происходило?

— С пылесосом?

Парень посмотрел на меня уже значительно внимательнее.

— Он со скидкой.

— Это пока самое странное?

— Ну… коробки нет. Его утром нашли возле входа.

Я перестал улыбаться.

— Кто принёс?

— Мы думали, кто-то из сотрудников выставил. Потом выяснилось, что никто.

— А почему он продаётся?

— Начальник сказал, если новый и работает, пусть стоит.

— Здравый человек.

— У нас план.

Это объясняло многое. Я снова посмотрел на пылесос. Светлая линия дрогнула, а потом пылесос сам включился. Продавец отпрыгнул. Пылесос загудел, развернулся на месте и медленно поехал в мою сторону.

— Это нормально? — спросил я.

Продавец побледнел.

— Он не робот.

— Я уже догадался.

— У него вообще нет колёс с приводом!

Пылесос проехал ещё полметра

Потом остановился возле моих ног. Выключился, и из трубы выпал носок.

— Ваш?

— Нет.

— Жаль. Было бы проще.

— Олег, — задумчиво произнёс Лукавый, — мне кажется, потусторонний мир окончательно перестал тебя уважать. Раньше к тебе приходили демоны. Потом древние сущности. Вчера покойная пенсионерка. Сегодня пылесос с носком. Ещё пара дней, и будешь изгонять беса из электрической зубной щётки.

Продавец тем временем позвал администратора. Через пять минут вокруг пылесоса собралось уже четыре человека. Администратор, женщина лет сорока с бейджиком «Марина», потребовала объяснить, почему техника включилась без розетки. Охранник предположил аккумулятор. Продавец сказал, что аккумулятора у этой модели нет. Охранник предположил китайцев, и на этом техническая часть расследования закончилась.

Я стоял немного в стороне и смотрел на линию - она изменилась. Теперь она шла дальше из магазина.

— Вот теперь я точно ухожу, — сказал я.

— Отлично.

— За линией.

— Разумеется.

— Ты мог бы хотя бы попытаться меня остановить.

— Зачем? Ты всё равно пойдёшь, а я сэкономлю силы.

Я забрал корзину, оплатил продукты, потому что даже сверхъестественное не освобождает человека от необходимости покупать яйца и хлеб, и вышел на улицу. Линия тянулась через парковку, двор, свернула между домами. Через десять минут я начал подозревать, что выходной окончательно испорчен. Через двадцать понял, что ещё и зря купил замороженные пельмени.

— Они растают, — сказал Лукавый.

— Ты можешь охладить пакет?

— Я демон, а не холодильник.

Линия привела меня к старому пятиэтажному дому. Возле подъезда сидели три бабушки. Все трое одновременно посмотрели на меня. Это всегда плохой знак. Я поздоровался, одна кивнула, вторая продолжила смотреть. Третья спросила:

— Вы к Николаю?

— Он здесь живёт?

— Жил, — сказала первая.

— Умер, — уточнила вторая.

— В прошлом году, — добавила третья.

Вот теперь всё стало понятнее.

— А пылесос у него был?

Наступила тишина. Первая бабушка медленно поставила сумку на лавку.

— Был.

— Вертикальный?

— Синий.

— Серый.

— Значит, другой.

Вторая толкнула её локтем.

— Валя, он новый купил перед больницей, ты что.

— А-а. Серый.

Я присел на край лавочки.

— А куда пылесос делся после его смерти?

— Дочка вещи разбирала, что-то выбросила, что-то отдала, технику вроде продавала.

— А Николай сильно любил этот пылесос?

Бабушки посмотрели на меня так, словно убедились, что перед ними городской сумасшедший.

— Он вообще уборку любил, — сказала третья. — Чистюля был страшный. У него коврик возле двери ровно лежал, тапочки всегда носами в одну сторону, а если кто в подъезде насорит, он сразу с веником выходил.

— И носки, — неожиданно сказала первая, — у него пропадали.

Я замер.

— Часто?

— Постоянно. Всё на машинку грешил. Говорил, стиральная машина по одному носку ворует.

Лукавый начал смеяться до того, как я успел осознать происходящее.

Я поднялся.

— Какая квартира?

— Тридцать два.

— Спасибо.

— А вы кто?

Я задумался.

— Специалист по потерянным вещам.

Поднимался я на пятый этаж пешком, потому что лифт, видимо, тоже решил соблюдать традиции моего последнего времени и не работал. Возле квартиры тридцать два линия исчезла под дверью. Я позвонил, и открыла женщина лет тридцати пяти.

— Да?

— Здравствуйте. Простите за странный вопрос, вы дочь Николая?

Она насторожилась.

— Да.

— У вашего отца был серый вертикальный пылесос?

Женщина медленно прикрыла дверь примерно на треть.

— Был.

— Вы его продали?

— Отдала в благотворительный магазин. А что случилось?

— Он вернулся.

Дверь снова открылась.

— Куда?

— Пока в супермаркет.

Она смотрела на меня секунд пять.

— Вы из магазина?

— Не совсем. Можно я сначала спрошу, у вашего отца действительно пропадали носки?

Женщина неожиданно рассмеялась.

— Господи, опять носки. Он был уверен, что их ворует стиральная машина. За последние два года купил три машинки, потому что считал каждую предыдущую неисправной.

— А куда девались носки?

— Мы нашли их после смерти.

— Где?

Она открыла дверь шире.

— За батареей.

Лукавый уже буквально наслаждался происходящим.

— Сколько?

— Штук сорок.

— Пар?

— Нет. Именно отдельных носков. Самое смешное, что почти ни один не подходил к другому.

— Олег, — сказал Лукавый сквозь смех, — я впервые за несколько тысяч лет хочу увидеть продолжение человеческой истории.

Женщина впустила меня в квартиру. Внутри было чисто настолько, что мне сразу стало неловко за собственные ботинки. На стене висела фотография мужчины лет шестидесяти пяти — крепкого, усатого, с добрым лицом и очень серьёзным взглядом. Светлая линия шла прямо к фотографии.

— Николай? — спросил я.

— Папа.

Я подошёл ближе. Линия вспыхнула, и мужчина на фотографии чихнул.

Женщина вскрикнула.

— Папа?!

Фотография снова стала обычной.

— Это уже интереснее, — сказал Лукавый.

Я посмотрел на дочь Николая.

— Мне нужно, чтобы вы сейчас не пугались.

— Фотография моего умершего отца только что чихнула!

— Поэтому и прошу.

— А вы можете объяснить, что происходит?

— Думаю, ваш отец не ушёл окончательно.

Она побледнела.

— Он здесь?

Я снова посмотрел на линию. Теперь я видел значительно больше. Она тянулась от фотографии через комнату, проходила возле шкафа, петляла возле стиральной машины и уходила куда-то вниз. Я пошёл за ней.

— Что вы делаете?

— Ищу вашего отца.

— Под кроватью?!

— Пока получается именно так.

Я опустился на колени и заглянул. Под кроватью лежали коробка, старые тапочки и один синий носок.

— Нашёл.

— Папу?!

— Пока носок.

Лукавый застонал от смеха. Я вытащил носок, и в комнате что-то произошло: воздух стал немного плотнее, и возле окна появился Николай. Такой же, как на фотографии.

— Вот! — сказал он и ткнул пальцем в носок. — Я же говорил!

Дочь медленно села на диван.

— Папа…

Николай посмотрел на неё.

— Ленка, ты машинку зря выкинула. Нормальная была машинка.

Она открыла рот. Закрыла. Потом неожиданно заплакала и одновременно засмеялась.

— Папа, ты умер, а первое, что решил мне сказать, — что машинка была нормальная?!

— А что ещё говорить? Ты её за три тысячи отдала.

— Ты сам сказал выбросить!

— Я тогда не знал про батарею.

Я сел на край стула. Кажется, это было первое упокоение в моей жизни, во время которого я чувствовал себя лишним.

— Николай, — сказал я, когда они немного успокоились, — вы понимаете, что произошло?

Он посмотрел на меня.

— Умер я.

— А уйти почему не можете?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Сначала думал, потому что Ленка одна осталась. Потом понял, что она нормально живёт, муж хороший, дети растут. Потом думал, может, квартира держит. А потом этот пылесос увидел.

— Где?

— Не знаю. Просто увидел. И вспомнил носки.

Я закрыл глаза.

— Вы год не уходили из-за носков?

— Не из-за носков.

— А из-за чего?

Николай задумался, посмотрев на дочь.

— Наверное, потому что всё время казалось, будто что-то не закончил. Знаете, как перед выходом из дома проверяешь: газ выключил, свет выключил, воду закрыл, а всё равно кажется, что забыл чего-то. Вот у меня после смерти такое же было.

Это я понимал.

— А сейчас?

Он посмотрел на синий носок в моей руке.

— Сейчас вроде всё.

Ленка снова засмеялась сквозь слёзы.

— Пап, он даже не твой.

Николай нахмурился.

— Как не мой?

— Это Димкин.

Мы все посмотрели на носок.

— Вот зараза, — сказал Николай.

Лукавый окончательно потерял остатки достоинства. Я тоже рассмеялся. А потом появилась дорога. Светлая линия развернулась за Николаем, стала шире, спокойнее, и теперь я уже не сомневался, что делать.

— Вам пора.

Николай посмотрел туда, куда смотрел я. Кажется, на этот раз он тоже что-то увидел.

— А пылесос?

— Разберёмся.

— Хороший пылесос.

— Я понял.

— Новый почти.

— Николай.

— Всё, всё.

Он подошёл к дочери.

Не смог обнять её по-настоящему, но положил ладонь ей на голову, и она почему-то почувствовала, потому что закрыла глаза.

— Живи нормально, Ленка. И машинку больше без причины не меняй.

— Хорошо, пап.

— И Димке скажи, носки под кроватью не бросать.

— Скажу.

Он повернулся ко мне.

— Спасибо.

— Не за что.

— Пылесос заберите.

— Зачем?!

— Вам пригодится.

— Мне не нужен пылесос.

Николай усмехнулся.

— Всем нужен хороший пылесос.

И ушёл. Просто шагнул на светлую дорогу и исчез, линия сразу погасла.

Несколько секунд мы молчали. Потом Лукавый задумчиво произнёс:

— Знаешь, а он прав. У тебя дома давно пора убраться.

— Я тебя когда-нибудь изгоню исключительно из принципа.

— Теперь, когда научился провожать мёртвых? Попробуй.

Я остановился, увидев нечто ещё - тонкая линия, тёмная, почти чёрная, она начиналась где-то внутри меня и уходила далеко за пределы квартиры, туда, куда невозможно было посмотреть глазами. Я моргнул и она исчезла.

— Что? — сразу спросил Лукавый.

— Ничего.

— Врёшь.

— Учусь у лучших.

Я поднял пакет с продуктами… пельмени окончательно растаяли.

— Прекрасно. Единственная настоящая трагедия сегодняшнего дня.

— Зато у тебя теперь будет пылесос.

Через час я возвращался домой с пылесосом.

Не спрашивайте.

Ленка настояла, сотрудники магазина были счастливы избавиться от техники, которая самостоятельно ездила по торговому залу и выплёвывала чужие носки, а я оказался слишком уставшим, чтобы спорить сразу с несколькими людьми. Возле дома зазвонил телефон. Верочка.

— Ну что? — спросила она. — Отдыхаешь?

Я посмотрел на пылесос, на пакет с размороженными пельменями, и на собственное отражение в стекле подъезда.

— Великолепно. Купил продукты, погулял, получил подарок.

— Какой?

— Пылесос.

Она помолчала.

— Я боюсь спрашивать.

— Правильно делаешь.

— Ничего мистического?

Я посмотрел на серый корпус. Пылесос тихо щёлкнул, и из трубы выпал второй носок. На этот раз чёрный.

— Абсолютно ничего.

И впервые за несколько дней я шёл домой и улыбался не потому, что пытался скрыть страх. Просто день действительно получился хорошим. Даже если теперь у меня был пылесос со своим мнением.

— Вот и он.

Я поднялся.

— Все остаются здесь.

— Даже не начинай, — сказала Верочка.

Мы вышли в прихожую. За дверью было тихо. Я посмотрел в глазок, на площадке стоял мальчик лет семи. Обычный ребёнок в шортах, футболке и с небольшим красным рюкзаком за спиной. Он терпеливо ждал, глядя прямо на дверь.

— Там ребёнок, — сказал я.

— Не открывай, — мгновенно ответил Лукавый, — детей в этом подъезде сейчас нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я проверил пока вы обсуждали отопление с покойницей. В отличие от тебя, я умею заниматься несколькими вещами одновременно.

Мальчик снова нажал кнопку звонка. Потом поднял голову и посмотрел прямо в глазок.

Я отшатнулся.

— Он меня видит.

— Конечно, видит, — донёсся с кухни голос Антонины Семёновны. — Я же говорила, невоспитанный.

Мальчик за дверью улыбнулся. И сказал совершенно спокойно, хотя слышать его через толстую дверь я никак не мог:

— Олег, открой. Я за тобой.

— Вот теперь, — произнёс Лукавый, — я предлагаю сделать вид, что нас нет дома.

Я положил руку на замок.

— А я предлагаю наконец узнать, кто весь вечер за мной ходит.

— Тебе никогда не приходило в голову, что именно поэтому ты постоянно влипаешь в неприятности?

Я повернул ключ и открыл дверь. Мальчик всё так же стоял на площадке, только теперь почему-то казался старше, хотя я прекрасно видел, что ничего в нём не изменилось: те же светлые волосы, футболка с нарисованным динозавром, красный рюкзак на одном плече и сбитая кожа на левом колене. Обычный ребёнок, которого в другое время я бы первым делом спросил, где его родители и почему он один болтается по чужому подъезду после восьми вечера. Только обычные дети редко приходят к покойникам в гости. И ещё реже знают имена экзорцистов, которых никогда не встречали.

— Ну, здравствуй, — сказал мальчик и посмотрел на меня спокойно, будто это я пришёл без приглашения, а не он. — Я уже начал думать, что ты так и простоишь за дверью, хотя мне говорили, что любопытство у тебя обычно сильнее осторожности.

— Тебе неправильно объяснили. Осторожность у меня тоже есть, просто появляется она немного позже, обычно уже после того, как становится понятно, насколько всё плохо.

— Это я заметил.

— Очень рад, что произвёл впечатление. А теперь давай начнём с простого: кто ты такой и почему ходишь к мёртвой женщине, расспрашиваешь её обо мне и при этом выглядишь так, будто завтра тебе в школу?

Мальчик вздохнул. Причём вздохнул совершенно не по-детски, тяжело и терпеливо, как человек, которому не первый раз приходится объяснять очевидные вещи менее сообразительному собеседнику.

— Можно я войду? Мне не нравится разговаривать на лестнице, потому что у вас тут соседи слишком любопытные, а один мужчина этажом ниже уже третий раз открывает дверь и делает вид, что проверяет коврик.

Я посмотрел через перила. Внизу действительно тихо закрылась дверь.

— Наблюдательный.

— Работа такая.

— Какая именно?

— Если впустишь, расскажу.

— А если не впущу?

Мальчик пожал плечами.

— Тогда будем разговаривать здесь, только через несколько минут к нам выйдет Галина Петровна и потребует объяснить, почему незнакомый ребёнок находится в подъезде после восьми, потом появится сосед, который курит на лестнице, затем вернётся женщина с третьего этажа, потому что она забыла купить хлеб, а примерно через четверть часа кто-нибудь вызовет полицию. Ты можешь проверить, конечно, но тогда разговор займёт намного больше времени.

— Он мне уже не нравится, — сказал Лукавый.

Мальчик перевёл взгляд куда-то мне за плечо.

— Взаимно.

Я медленно повернулся.

— Ты его слышишь?

— Не всё время. Сейчас слышу.

— Почему?

— Потому что здесь рядом мёртвая.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Мне очень нравится, как ты отвечаешь. После каждого ответа у меня появляется примерно три новых вопроса.

— Значит, разговор идёт хорошо.

Лукавый недовольно фыркнул.

— Это точно Проводник.

— Ты его знаешь?

— Знал.

Мальчик усмехнулся.

— Какие мы осторожные стали. Раньше ты говорил обо мне гораздо определённее.

— Раньше ты выглядел иначе.

Я отступил от двери.

— Заходи.

— Олег! — тут же возмутился Лукавый. — Я только что сказал, что знаю его, и ты даже не спросил, считаю ли я хорошей идеей приглашать его внутрь.

— Если бы считал хорошей, уже полчаса рассказывал бы, какой ты умный и как всё предусмотрел. Раз молчишь, значит, всё равно ничего полезного не скажешь.

— Это оскорбительно.

Мальчик прошёл мимо меня, снял кроссовки и аккуратно поставил возле стены. Это почему-то насторожило сильнее всего. Древнее потустороннее существо, которое разувается в чужой квартире, явно имело слишком много опыта общения с людьми.

— Антонина Семёновна не любит грязь, — объяснил он, заметив мой взгляд. — Первый раз я прошёл в обуви, она потом минут двадцать рассказывала, что смерть смертью, а полы сами себя не моют.

— Начинаю понимать, почему ты приходишь именно сюда. Здесь мёртвая хозяйка жарит лук, вызывает полицию на соседа и спорит с председателем дома об отоплении.

Мы прошли в маленькую комнату. Верочка хотела войти следом, но мальчик остановился и посмотрел на неё.

— Лучше нам поговорить вдвоём.

— С чего ты решил, что я оставлю его с тобой одного?

— Потому что я не собираюсь причинять ему вред, а если бы собирался, ваше присутствие мало что изменило бы.

Верочка прищурилась.

— Очень убедительно.

— Я не пытался убедить. Просто предупредил.

Я посмотрел на неё.

— Всё нормально. Побудь с Антониной Семёновной, заодно выясни, почему она вообще до сих пор здесь, а я попробую понять, зачем этот товарищ несколько дней собирает обо мне информацию.

— Если что-то почувствуешь…

— Закричу громко и желательно выразительно.

Верочка не улыбнулась.

— Я серьёзно.

Она вышла, но дверь оставила приоткрытой. Мальчик уселся на старый диван, поставил рюкзак возле ног и посмотрел на фотографию Антонины Семёновны в рамке на стене. На снимке она была лет на двадцать моложе и стояла возле моря в огромной соломенной шляпе.

— Хорошая женщина, — сказал он.

— Она умерла.

— Одно другому не мешает.

Я сел напротив.

— Давай всё-таки без загадок. Ты Проводник?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Лукавый сказал?

— Да.

— Тогда хоть на что-то пригодился.

— Мне уже интересно, кто из вас двоих быстрее начнёт меня раздражать.

Мальчик немного подумал.

— Думаю, я. У нас с ним гораздо более старая история.

— Вот с неё и начнём.

Он покачал головой.

— Нет. Начнём со Змея, потому что его отметина уже на тебе, а значит, времени меньше, чем мне хотелось бы.

Я машинально коснулся места под ключицей. Золотая линия больше не жгла, но стоило о ней подумать, и кожа словно вспомнила тепло.

— Ты знаешь, чего он захочет? Хюррем сказала, что он попросит открыть дверь.

— Попросит.

— Какую?

Проводник посмотрел на дверь комнаты.

— Ты всё ещё думаешь, что речь идёт о чём-то деревянном, металлическом или хотя бы имеющем ручку, и именно поэтому Змей выбрал очень удобное слово. Люди любят двери, потому что понимают, как они устроены: одна сторона, другая сторона, замок, ключ, открыл — вошёл, закрыл — остался снаружи. В действительности большинство дверей, с которыми имею дело я, вообще нельзя увидеть.

— Например?

— Смерть. Сон. Имя. Память. Иногда человек.

Я перестал улыбаться.

— Ты хочешь сказать, что дверь - это я?

— Я не знаю наверняка, Олег. Если бы знал, не тратил бы несколько дней на разговоры с покойной женщиной и поиски человека, который носит в себе сущность, предпочитающую называть себя Лукавым.

— Предпочитающую?

Лукавый сразу вмешался:

— Не слушай его.

— Поздно.

Проводник наклонился вперёд и сцепил руки на коленях. На несколько секунд в его лице появилось что-то совсем не детское, и я наконец увидел то, что до этого пряталось за привычной внешностью. Не возраст. Даже не силу. Скорее ощущение дороги, которую это существо прошло задолго до того, как на месте нашего города появился первый дом.

— Лукавый не его имя, — сказал он. — Это то, чем он стал для тебя, потому что настоящее имя слишком многое связывает, а он всегда очень боялся связей, которые нельзя разорвать.

— Ты сейчас говоришь о демоне, который сидит у меня в голове и комментирует каждый второй мой поступок.

— Именно поэтому смешно слышать, что он боится связей, правда?

Лукавый молчал. Я сразу это заметил.

— Продолжай.

— Он пришёл к тебе не случайно. Змей сказал правду хотя бы в одном: ты был для него искушением, хотя не совсем в том смысле, который ты понял. Лукавый хотел доказать, что любой человек однажды выбирает лёгкий путь, если достаточно долго давать ему возможности .Не деньги и не власть, это слишком просто. Он предлагал тебе возможность решать, кто заслуживает спасения, кто виноват, кому можно причинить зло ради большей пользы, и каждый раз ждал того момента, когда ты перестанешь спрашивать себя, имеешь ли на это право.

— И?

Проводник улыбнулся.

— Ты оказался ужасно неудобным человеком.

— Спасибо. Мне часто говорят.

— Ты сомневался там, где он хотел уверенности, жалел тех, кого было проще ненавидеть, и отказывался от решений, которые выглядели разумными, если цена казалась тебе неправильной. Он должен был уйти намного раньше.

— Но не ушёл.Почему?

Проводник посмотрел куда-то за моё плечо, словно видел Лукавого.

— Вот это лучше спросить у него.

Я мысленно обратился к своему постоянному жильцу.

— Ну?

— Нет.

Проводник усмехнулся.

— Вот видишь. Он совсем не изменился.

— А вы со Змеем почему друг друга так любите?

Мальчик перестал улыбаться.

— Мы не любим друг друга. Когда-то Змей закрыл одну из дорог, по которым я проводил тех, кто уже не принадлежал вашему миру, но ещё не дошёл туда, куда должен был уйти. Я пытался её открыть, но Лукавый помог ему оставить её закрытой.

— Зачем?

— Потому что за дверью находилось не только то, что должно было уйти отсюда. Кое-что пыталось пройти в обратную сторону.

Лукавый наконец заговорил:

— И если бы я тогда его не остановил, у вас сейчас было бы гораздо меньше людей и значительно больше причин молиться.

— Я не говорю, что ты поступил неправильно, — ответил Проводник. — Я говорю, что сделал ты это своим способом.

— Каким?

— Оставил там и тех, кого обязан был выпустить.

Молчание стало тяжёлым. Я медленно выдохнул.

— Это ваши счёты.

— Часть их.

— А Змей?

Проводник поднялся.

— У Змея свой долг перед ним, и значительно более старый. Но тебе сейчас важнее другое: если Змей потребует открыть дверь, сначала выясни, что находится с другой стороны. Не верь формулировке желания, не верь тому, что он покажет, и особенно не верь, если всё будет выглядеть слишком простым.

— Очень хороший совет после того, как я уже дал слово исполнить его желание.

— Ты дал слово исполнить желание. Ты не дал слово быть глупцом во время исполнения.

Он взял рюкзак.

— И ещё одно. Не пытайся избавиться от отметины. Верочка наверняка попробует.

— Почему?

— Потому что это не цепь.

— А что?

Проводник посмотрел прямо на меня.

— Пока защита от тех, кто почувствовал, что дверь в тебе начала открываться.

С кухни раздался громкий звон разбитой посуды, я вскочил. Верочка крикнула:

— Олег!

Мы выбежали из комнаты. Антонина Семёновна стояла посреди кухни. Только теперь я впервые понял, что всё это время смотрел на неё неправильно: она не выглядела живой, это я хотел видеть её живой. Когда это ощущение исчезло, вместе с ним пропали халат, нож, картошка и стоящая на плите сковородка. Перед нами была худенькая полупрозрачная женщина в больничной сорочке, а кухня оказалась холодной, пыльной и пустой, какой и должна была быть после семи месяцев без хозяйки. Антонина Семёновна смотрела на собственные руки.

— Вот же зараза, — сказала она тихо. — А я всё думала, чего картошка никак не заканчивается.

Несмотря на всё происходящее, я рассмеялся, Верочка тоже не выдержала. Даже Антонина Семёновна улыбнулась.

— Я умерла, да?

— Боюсь, что да.

— Совсем?

— Обычно именно так это работает.

Она вздохнула и оглядела квартиру.

— А мне всё казалось, что я просто заболела и потом долго спала. Потом люди почему-то начали проходить сквозь меня, но сейчас молодёжь вообще невоспитанная, поэтому я особенно не удивилась.

— А звонки? Полиция? Продукты?

Она пожала плечами.

— Захотела — и получилось. Сначала телефон заработал, потом дверь открылась, потом мальчик этот объяснил, что если очень нужно, вещи иногда слушаются.

Я посмотрел на Проводника, он стоял у дверей кухни.

— Ты научил её?

— Немного, что б она дождалась тебя.

— А теперь что?

— Теперь твоя работа.

Я повернулся к Антонине Семёновне.

— Вы понимаете, что вам нужно уходить?

Она сразу нахмурилась.

— Куда?

— Вот это хороший вопрос, на который я раньше отвечал довольно приблизительно.

— А теперь?

Я хотел сказать, что ничего не изменилось. И тут увидел - за Антониной Семёновной появилась тонкая светлая линия, почти белая.Она тянулась от её плеча через кухню, проходила прямо сквозь стену и куда-то дальше, за пределы квартиры.

Я моргнул.

— Лукавый… Раньше я такого не видел.

— Я тоже не видел, чтобы ты такое видел.

Верочка подошла ближе.

— Что случилось?

— От неё идёт какая-то линия.

— Какая?

— Светлая. Через стену.

Проводник смотрел на меня с явным интересом.

— Вот значит как.

— Не начинай загадками. Что это?

— Ее дорога.

Антонина Семёновна тоже посмотрела туда, куда смотрел я, но ничего не увидела.

— И что мне делать?

Я сам не знал. Раньше упокоение всегда требовало подготовки. Иногда молитвы, иногда предмета, который держал дух, иногда помощи Верочки, а чаще всего долгих попыток понять, почему умерший вообще остался рядом. Теперь я просто видел дорогу, и знал, что нужно сделать. Я протянул Антонине Семёновне руку.

Она посмотрела на неё недоверчиво.

— А это обязательно?

Она всё-таки вложила пальцы в мою ладонь. Холода не было, наоборот, стало тепло. Линия за её спиной вспыхнула ярче, и в тот же момент я почувствовал внутри странное движение, словно что-то, всегда бывшее закрытым, наконец повернулось правильной стороной.

Никаких слов я не произносил.

Никаких заклинаний не знал.

Просто подумал совершенно ясно и неожиданно для самого себя:

Иди домой.

Антонина Семёновна вздрогнула, п осмотрела за моё плечо, и лицо её стало таким спокойным, каким я не видел до этого.

— Надо же, — прошептала она. — А я думала, он не придёт.

— Кто?

Она улыбнулась.

— Да какое теперь твоё дело, Олег. Ты живых спасай, а с мёртвыми мы как-нибудь сами.

Пальцы в моей руке стали лёгкими.

— И Галине скажи, пусть лавочку всё-таки поменяет, — добавила она. — Старая правда уже никуда не годится, а я просто из вредности спорила.

— Обязательно.

— И Сергею скажи, чтобы курить бросил.

— Передам.

— Не передашь.

— Почему?

— Потому что забудешь.

— Тогда зачем говорите?

Она усмехнулась.

— Чтобы последнее слово за мной осталось.

Светлая линия вспыхнула, Антонина Семёновна исчезла. Тёплая рука исчезла из моей ладони.

Я ещё несколько секунд смотрел туда, где она была. Потом Лукавый тихо сказал:

— Олег, ты сейчас сделал то, чего раньше не умел.

Я посмотрел на собственную руку.

— Я заметил.

Проводник уже стоял возле входной двери. Теперь он выглядел не мальчиком, но на мгновение вместо него я увидел высокого седого мужчину в длинном сером пальто, потом молодую женщину, потом снова ребёнка с красным рюкзаком.

— Змей не дал новых способностей, — сказал он. — Он только заставил тебя увидеть то, что было внутри.

— Очень удобно говорить загадками перед уходом.

Мальчик улыбнулся.

— Это не загадка. Это предупреждение.

— О чём?

Он открыл дверь.

— Если ты теперь видишь дороги мёртвых, однажды увидишь и ту, по которой пришёл твой Лукавый.

И вышел.

Я остался посреди пустой квартиры, рядом с Верочкой, с тёплой золотой линией под рубашкой и демоном в голове, который почему-то снова решил молчать.

— Ну? — спросил я.

— Теперь тебе есть чем заняться.

— Чем?

— Искать мою дорогу.

И по тому, как спокойно он это сказал, я понял, что именно этого он боялся больше всего.

Если человек, который лично хоронил свою соседку, говорит тебе, что эта самая соседка сейчас стоит на балконе и кормит голубей, существует несколько разумных вариантов поведения. Можно вызвать полицию, можно вызвать врача, можно для начала проверить, точно ли квартира та самая, и только потом делать выводы. Мы выбрали четвёртый вариант и минуту просто сидели в машине, задрав головы. Женщина на четвёртом этаже тоже никуда не торопилась. Она стояла на балконе в светлой ночной рубашке, придерживая одной рукой миску, а другой бросала что-то голубям, которые с совершенно естественным видом толкались на перилах и явно не считали происходящее достойным особого внимания.

— Это она? — спросил я наконец.

Галина Петровна повернулась ко мне с таким выражением, будто ещё немного, и она начнёт жалеть, что вообще связалась с человеком, который разговаривает сам с собой.

— Молодой человек, если бы я не была уверена, что это Антонина Семёновна, я бы не привезла вас сюда через полгорода, а поднялась наверх и попросила неизвестную женщину перестать кормить голубей на чужом балконе. Я знаю её с тысяча девятьсот девяносто первого года, двенадцать лет с ней ругалась и лично выбирала венок на похороны, поэтому да, это она.

— А ночная рубашка та же? — спросила Верочка.

Галина Петровна прищурилась.

— Не знаю. Я всё-таки не настолько хорошо её знала.

— Жаль, — сказал я. — Была бы важная зацепка.

— Какая?

— Пока никакой, но очень хочется, чтобы хоть одна зацепка сегодня была нормальной.

— Нормальные зацепки закончились у тебя примерно тогда, когда в голове поселился я, — заметил Лукавый.

— Слишком высоко себя ценишь.

— Бесплатно живу в твоей голове, а ты до сих пор не выселил… Значит, устраиваю.

Я открыл дверь машины. Когда снова посмотрел наверх, балкон был пуст. Голуби остались, но женщины не было.

— Ну вот, — сказала Галина Петровна, выбираясь из-за руля. — Теперь вы её тоже видели, и мне уже немного легче, потому что последние три дня я начала подозревать, что у меня или давление, или возраст.

— Давление всё равно проверьте.

— Проверяла утром. Сто тридцать пять на восемьдесят пять, для моего возраста почти образцовое, так что на него списать не получится.

Она захлопнула машину и уверенно пошла к подъезду. Я посмотрел на Верочку.

— Мне кажется, она справится и без нас.

— С покойницей?

— С покойницей, управляющей компанией, Змеем и, если понадобится, районной администрацией. Я бы на месте потусторонних сил уже съезжал.

Подъезд оказался обычным: старая плитка на полу, почтовые ящики, которые пережили как минимум три ремонта, запах кошек, пыли и чьего-то ужина. На стене висело объявление с просьбой не оставлять мусор возле лифта, а ниже кто-то ручкой приписал: «А где?», и другой человек аккуратно ответил: «В мусоропровод».

— Вот, — сказала Галина Петровна, ткнув пальцем в надпись. — Я три раза закрашивала.

— Может, проще ответить человеку?

— Я ответила. Повесила правила пользования мусоропроводом.

— Помогло?

— Он написал на них: «Спасибо».

Лукавый хмыкнул.

— Я начинаю понимать, почему покойная не хочет покидать этот дом. Здесь интересно.

Лифт не работал, разумеется.

— Четвёртый этаж, — сказала Галина Петровна и первой направилась к лестнице. — Неделю назад заявку подали, обещали отремонтировать.

— Антонина Семёновна на лифт ещё не жаловалась?

Галина Петровна остановилась.

— Пока нет.

— Значит, вечером пожалуется.

— Не смешно.

— Мне тоже, просто колено разбито.

На втором этаже мы встретили мужчину лет сорока в домашних шортах и майке, который выносил мусор. Увидев Галину Петровну, он сразу остановился.

— Ну что?

— Идём проверять.

Мужчина посмотрел на нас.

— Это полиция?

— Нет, специалисты.

Я почувствовал, как Верочка рядом напряглась, стараясь не рассмеяться.

— По чему? — насторожился мужчина.

— По квартире сорок восемь.

— А-а.

Судя по его лицу, это всё объясняло. Он поставил пакет на ступеньку и понизил голос.

— Она сегодня ночью опять ходила.

— Кто? — спросил я.

— Антонина Семёновна.

— Вы её видели?

— Нет, слышал. У неё тапочки были такие, знаете, с твёрдой подошвой, она всегда по коридору шаркала, особенно когда к мусоропроводу выходила. Я в три ночи проснулся, слышу — идёт. Шарк-шарк. Потом остановилась возле моей двери и постучала.

— Вы открыли?

Мужчина посмотрел на меня так, будто

оскорбил.

— Я похож на идиота?

— Я вас первый раз вижу, поэтому пока не определился.

— Не открыл, конечно. Спросил, кто там.

— И?

— Она сказала: «Сергей, перестань курить на лестнице, весь подъезд провонял».

Галина Петровна удовлетворённо кивнула.

— Правильно сказала.

— Галина Петровна, она умерла!

— А ты всё равно куришь.

— Да какая разница?!

— Ей, судя по всему, есть.

Сергей несколько секунд смотрел на неё, потом поднял пакет и пошёл вниз.

— Вот поэтому я и не хотел вам ничего рассказывать.

— Мусор выброси нормально, — крикнула ему вслед Галина Петровна.

— Выброшу!

— Не возле контейнера!

— Какая женщина, — с уважением произнёс Лукавый. — Мне кажется, даже после смерти Антонина Семёновна просто побоялась оставить ей дом целиком.

Квартира сорок восемь находилась в конце коридора. Возле двери стоял старый коврик с выцветшей надписью «Добро пожаловать», которая в нынешних обстоятельствах выглядела скорее угрозой. Галина Петровна достала ключ.

— Наследник разрешил входить?

— Да. После истории с супом он сказал, что если мы найдём там его бабушку, то пусть она сама ему позвонит, потому что он больше ничего знать не хочет.

— Разумный человек.

— Он в детстве её боялся.

— А сейчас?

— Сейчас живёт в Екатеринбурге.

— Это не ответ.

Галина Петровна посмотрела на меня.

— Это и есть ответ.

Ключ повернулся легко, дверь открылась, и из квартиры пахнуло едой. Не затхлостью закрытого помещения, не пылью и даже не тем особенным запахом старых квартир, где десятилетиями копились книги, лекарства и вещи, которые жалко выбросить. Пахло жареным луком.

— Ну нет, — сказал я. — Я с утра нормально не ел, поэтому если покойница ещё и котлеты жарит, это издевательство.

— Я бы попробовал, — сказал Лукавый.

— Ты вообще ничего не ешь.

В прихожей горел свет. На вешалке висело старое пальто, на полке стояли женские туфли, рядом лежал раскрытый зонт, а на тумбочке возле зеркала находилась небольшая миска с ключами.

— Здесь всё так и оставили после смерти? — спросила Верочка.

— Почти. Наследник приезжал, забрал документы, деньги, украшения и какие-то фотографии, а остальное решил разбирать позже.

Из кухни что-то звякнуло. Мы одновременно замолчали. Потом раздался женский голос:

— Галя, если пришла, разувайся, я только пол помыла.

Галина Петровна побледнела.

— Это она, — прошептала она. — Голос её.

— Оставайтесь здесь, — сказал я. — Галина Петровна, там может быть опасно.

— Молодой человек, если Антонина Семёновна после смерти решила вернуться и предъявить мне претензии по отоплению, я хочу услышать их лично.

— А если это не Антонина Семёновна?

Она задумалась всего секунду.

— Тогда тем более хочу знать, кто пользуется её квартирой без разрешения собственника.

Я посмотрел на Верочку.

— Я сдаюсь.

Мы пошли на кухню. Первым вошёл я. За столом сидела та самая женщина, которую мы видели на балконе, только теперь поверх ночной рубашки на ней был надет старый цветастый халат. Она спокойно чистила картошку, складывая кожуру в газету, а возле плиты действительно стояла сковородка с луком.

На меня она даже не посмотрела.

— Наконец-то, — сказала она. — А я уж думала, не придёшь.

Галина Петровна схватила меня за рукав.

— Антонина?

Старушка подняла голову.

— А кто ещё? Ты обещала батареи поменять.

— Ты умерла.

Антонина Семёновна посмотрела на неё с явным раздражением.

— И что теперь, мёрзнуть?

Я не выдержал и кашлянул, потому что смеяться в присутствии покойной женщины казалось невежливо, хотя ситуация отчаянно к этому располагала. Верочка стояла совершенно спокойно, но я видел, что она внимательно рассматривает старуху.

— Антонина Семёновна, — сказал я, — вы знаете, кто я?

— Знаю.

— Мы раньше встречались?

— Нет.

— Тогда откуда?

Она отложила нож.

— Мне сказали.

— Кто?

— Он.

Лукавый внутри сразу насторожился.

— Кто «он»?

Старушка посмотрела мне прямо в глаза.

— Тот, который с тобой пришёл.

Я медленно обернулся. За мной стояли только Верочка и Галина Петровна.

— Я? — удивилась Верочка.

Антонина Семёновна поморщилась.

— Не ты. Другой.

Лукавый замолчал. Я почувствовал, как по спине неприятно потянуло холодом, но старуха вдруг махнула рукой.

— Да не этот твой болтун. Его я и без подсказок слышу.

Антонина Семёновна снова взялась за картошку.

— Очень много говорит. Особенно когда нервничает.

— Я не нервничаю, — немедленно сказал Лукавый.

Старушка подняла голову и посмотрела куда-то немного левее меня.

— Конечно, милок. А я живая.

Верочка медленно повернулась ко мне.

— Она его слышит? Спроси как.

— Я сам собирался.

— Не надо спрашивать, — сказала Антонина Семёновна. — Всё равно не знаю. Раньше не слышала, а теперь слышу. После смерти вообще много лишнего слышишь, вы бы знали, сколько вокруг народу разговаривает, хотя половины уже лет по сто как нет.

Я осторожно сел напротив неё.

— Тогда давайте сначала разберёмся с одним простым вопросом. Вы действительно Антонина Семёновна?

Она посмотрела на меня с сожалением.

— А ты действительно Олег?

Я замер.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Мне сказали, что придёт Олег с нечистым внутри, который считает себя умнее всех, хотя на самом деле только неприятностей набрал и теперь ходит с ними, как с авоськой.

Лукавый оскорблённо произнёс:

— Это она про тебя.

— Почему сразу про меня?

— Потому что я действительно умнее всех.

Антонина Семёновна стукнула ножом по столу.

— Я вас обоих слышу, если что.

Лукавый снова замолчал. Я почувствовал почти детское удовольствие.

— Антонина Семёновна, вы мне уже нравитесь.

— А ты мне пока нет. Из-за тебя у меня дома третий день проходной двор, полиция ходит, сантехники ходят, газовики вообще зачем-то пришли, хотя я их не звала.

Галина Петровна вскинулась.

— Как это не звала? Отсюда был звонок!

— Я сантехника звала. У меня батареи холодные.

— Сейчас июль! Отопление отключено во всём городе!

Антонина Семёновна задумалась.

— Тогда понятно, почему сантехник ничего не сделал.

Я закрыл лицо рукой, Верочка всё-таки рассмеялась. Даже Лукавый хмыкнул.

— А полицию кто вызвал? — спросила Галина Петровна. — И зачем?

— Сергей курит на лестнице.

Из коридора донёсся грохот. Мы одновременно обернулись. В прихожей никого не было, но входная дверь оказалась закрыта, хотя точно помнил, что оставлял её открытой.

— Антонина Семёновна, — медленно спросил я, — а кто вам сказал, что я приду?

Старушка перестала чистить картошку. Весёлое раздражение исчезло с её лица так быстро, что я сразу понял: вот теперь мы добрались до причины, ради которой нас сюда позвали. Она положила нож рядом с газетой, вытерла руки о халат и тихо сказала:

— Мужчина один приходит. Только он не мужчина, конечно, я ещё не настолько старая, чтобы не понять.

— Как выглядит?

— По-разному. Вчера молодой был, позавчера старый, а первый раз вообще ребёнком пришёл, сел вот на этот стул и попросил воды.

Она указала на свободный стул возле меня. Я машинально отодвинулся.

— И что ему нужно?

— Не знаю. Сначала ничего не просил, только спрашивал, кто здесь живёт, кто умер, кто остался, какие квартиры пустуют. Потом начал спрашивать про тебя.

— По имени?

— Нет. Он имени твоего тогда ещё не знал. Спрашивал про человека, который носит в себе чужой голос.

Лукавый больше не шутил.

— Что ещё?

Антонина Семёновна посмотрела на меня внимательнее.

— Хотел знать, можно ли войти вместе с тобой.

Я почувствовал, как золотая линия под рубашкой стала тёплой.

— Куда войти?

— Вот этого он не сказал. Только всё время повторял, что дверь уже почти открыта.

Мы с Верочкой переглянулись.

— Где он сейчас? — спросил я.

Антонина Семёновна посмотрела на часы.

— Если как обычно, то скоро придёт. Он после восьми приходит, потому что раньше во дворе много людей.

Я тоже посмотрел на часы - без пяти восемь.

— Прекрасно, — сказал Лукавый. — Может, хоть раз уйдём до того, как начнётся самое интересное?

Верочка уже подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску.

— Во дворе пока никого необычного.

— А как выглядит необычный человек, если он каждый раз выглядит по-разному?

— Когда увижу, скажу.

Галина Петровна неожиданно поднялась.

— Если сейчас сюда кто-то придёт, я хочу сразу предупредить, что входная дверь относится к общедомовому имуществу только частично, поэтому ломать её никому не позволю.

Я посмотрел на неё.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. Её два года назад меняли за счёт собственника.

— Галина Петровна, возможно, к нам идёт потустороннее существо.

— Вот пусть и звонит.

Избавь от Лукавого Глава 13. Часть 2/2

Возвращение в наш мир оказалось менее торжественным, чем я ожидал после встречи с существом, которое помнило времена, когда людей ещё не было. Никаких золотых вспышек, грома и разверзшегося неба не случилось. Меня просто выбросило из тени между гаражами, причём лицом вперед. Хоть и успел выставить руки, но всё равно проехался коленом по асфальту. Следом появилась Хюррем, потом женщина из больницы, а уже за ними из прохода вырвался короткий порыв холодного воздуха, поднял с земли фантик и тут же исчез. Тень между гаражами схлопнулась. Ирина Сергеевна, всё это время стоявшая рядом с Верочкой, первой бросилась к женщинам. Верочка помогла подняться Хюррем, потом посмотрела на меня, на порванную штанину и покачала головой.

— Я правильно понимаю, что ты действительно нашёл Великого Змея, договорился с ним, спас двух женщин и всё равно умудрился вернуться так, словно тебя выставили из пивной?

— Там скользко было, — ответил я, поднимаясь и осторожно проверяя, сгибается ли колено. — К тому же меня никто не предупреждал, что обратная дорога резко заканчивается.

— Тебя вообще предупреждали туда не ходить.

— Это было ещё до того, как я понял, что вход открыт и внутри находятся люди, которых нужно вытаскивать, поэтому предупреждение несколько потеряло актуальность.

— Разумеется, — сказала Верочка таким тоном, каким обычно разговаривают с человеком, который полез чинить розетку мокрой вилкой и теперь пытается доказать, что действовал согласно обстоятельствам.

Ирина Сергеевна тем временем внимательно рассматривала Хюррем. Та стояла прямо, хотя заметно дрожала, и обеими руками держалась за край куртки Верочки. Седина исчезла, лицо снова стало молодым, знакомым, но в её глазах осталось что-то такое, чего раньше не было, и что невозможно было списать ни на усталость, ни на пережитый страх. Вторая женщина выглядела на свои пятьдесят восемь, хотя ещё час назад врач уверял нас, что внешне ей не меньше восьмидесяти. Она медленно ощупывала собственное лицо, проводила пальцами по щекам, волосам, шее и словно не верила, что вернулась к себе .

— Как вас зовут? — спросила Ирина Сергеевна, присаживаясь перед ней.

Женщина посмотрела на неё, потом перевела взгляд на меня, будто ожидала разрешения ответить, и только после этого тихо произнесла:

— Надежда Павловна Соколова. Я живу на улице Пархоменко, дом восемь, квартира двадцать три, у меня дочь Светлана и внук Миша, который в этом году должен идти в первый класс, хотя читать он уже умеет и поэтому считает школу совершенно ненужной.

Она замолчала, а потом неожиданно рассмеялась и закрыла лицо ладонями.

— Я всё помню. Господи, я действительно всё помню.

— Это хорошо, — сказала Ирина мягче, чем обычно. — Только пока не пытайтесь вспоминать всё сразу. Сейчас вас осмотрит врач, а после мы свяжемся с родственниками.

— Только не говорите дочери, что я опять пропала, — попросила Надежда Павловна, убирая руки от лица. — Она после прошлого раза забрала у меня ключи, паспорт и банковскую карту, словно я не мать ей, а невменяемая старуха, которую нельзя одну выпускать дальше подъезда.

— После прошлого раза? — переспросила Ирина.

Надежда Павловна нахмурилась.

— Я уже пропадала?

Она посмотрела на нас по очереди, и радость на её лице стала медленно исчезать.

— Наверное, да. Иначе почему я сказала «опять»?

— Ничего не вспоминайте насильно, — повторила Верочка и опустилась перед ней на корточки. — Иногда память возвращается не целиком, а кусками, и если начать тянуть один из них слишком сильно, можно потерять то, что уже вернулось.

Надежда Павловна кивнула, хотя было видно, что совет ей не понравился. Люди вообще редко любят, когда им запрещают копаться в собственной голове, особенно после того, как кто-то уже успел там похозяйничать.

— Олег, — позвала Ирина Сергеевна, не оборачиваясь. — Теперь, когда все находятся с этой стороны и, насколько я понимаю, непосредственной опасности больше нет, вы можете спокойно и желательно без метафор объяснить, что произошло внутри?

— Спокойно могу, а вот без метафор будет сложнее, потому что там была бесконечная дорога между гаражами, огромный золотой Змей и Хюррем, которая стояла за дверью гаража с номером сорок семь, хотя самого гаража за дверью не было.

Ирина медленно повернула голову.

— Давайте ещё раз, но теперь начните с той части, которая звучит хотя бы немного правдоподобно.

— Тогда придётся начать с того, что я упал.

— Это я видела.

— Значит, половину рассказа уже знаешь.

— Я давно подозревала, что сотрудничество с вами однажды заставит меня писать рапорт, который никто не захочет подписывать, но всё-таки надеялась, что это произойдёт не в первую же неделю.

— Напишите, что женщины были обнаружены в гаражном массиве.

— Где именно?

— Между гаражами.

— В каком состоянии?

— В разном.

— Каким образом Хюррем за несколько минут стала моложе лет на тридцать?

Я немного подумал.

— Вот здесь можно написать, что обстоятельства выясняются.

— Обстоятельства … скоро начальство начнёт выяснять обстоятельства моего психического состояния.

Хюррем неожиданно усмехнулась. Слабо, почти беззвучно, но всё-таки усмехнулась, и это немного успокоило. По крайней мере, она снова понимала шутки, а после увиденного я был готов считать это хорошим медицинским показателем.

— Там действительно был Змей, — сказала она, и голос её сначала дрогнул, но быстро окреп. — Олег говорит правду. Я видела его и слышала, хотя не уверена, что он разговаривал так, как разговариваем мы. Его голос просто появлялся в голове, и в тот момент невозможно было думать ни о чём другом.

Ирина Сергеевна посмотрела на неё внимательно.

— Вы помните, как туда попали?

— Нет. Я помню вокзал, потом человека рядом со мной, хотя лица у него не было, затем дорогу, которой раньше там не существовало, а после уже только то место. Наверное, между этими воспоминаниями прошло какое-то время, но внутри всё ощущалось иначе, и я не смогла бы сказать, были это часы, дни или несколько лет.

— А собственное имя?

Хюррем медленно кивнула.

— Теперь помню.

— Как вас зовут?

Она назвала имя. Не Хюррем. Настоящее, обычное женское имя, которое я раньше от неё не слышал. Ирина ничего не сказала, но я заметил, как изменился её взгляд. Она сразу запомнила ответ и, скорее всего, уже сопоставляла его с документами, показаниями родственников и всем тем, что мы успели узнать за последние дни.

— Почему раньше вы называли себя Хюррем? — спросила она.

— Потому что так меня называли другие, а собственного имени я не чувствовала. Оно было записано в паспорте, его произносили люди, но ко мне оно не относилось, словно речь шла о другой женщине, которую я когда-то знала.

— Теперь относится?

Хюррем прижала ладонь к груди и ответила не сразу.

— Да. Теперь это снова я.

Издалека донеслась сирена. Ирина ещё по пути к гаражам успела вызвать врачей и дополнительный наряд, не объясняя диспетчеру подробностей, что, вероятно, было мудрым решением. Попробуй она сообщить, что возле отдела полиции открылся проход в другую реальность, откуда могут вернуться две резко помолодевшие женщины и слегка повреждённый экзорцист, первой приехала бы совсем другая бригада.

— Ну что, доволен? — спросил Лукавый.

После возвращения он почти не говорил. Я чувствовал его где-то внутри, но обычно даже молчание у него было насмешливым, а сейчас оно давило тяжёлой, неприятной пустотой.

— Женщины вернулись, так что в этой части я вполне доволен.

— А в другой?

— В другой части мне очень хочется узнать, почему Великий Змей назвал тебя искушением и почему ты всю дорогу делаешь вид, что ничего особенного не произошло.

— Я ничего не изображаю.

— Именно это ты обычно говоришь, когда изображаешь особенно старательно.

— Не сейчас, Олег.

— А когда? После того как Змей потребует исполнить его желание, о котором ты заранее предупреждал, но всё-таки не смог предложить ни одного другого способа спасти людей?

Лукавый не ответил. Верочка посмотрела на меня, и по её лицу я понял, что мой очередной внутренний спор со стороны выглядел достаточно заметно.

— Он молчит? — спросила она.

— Хуже. Просит отложить разговор, а это значит, что разговор ему очень не нравится.

— Иногда разговор действительно лучше отложить, особенно если вокруг скоро будет полиция, врачи и человек двадцать свидетелей, которым придётся объяснить, почему две пропавшие женщины появились между гаражами вместе с мужчиной, которого здесь пять минут назад не было.

— Меня не было пять минут?

Ирина посмотрела на часы.

— Четыре минуты и тридцать семь секунд с того момента, как вы вошли в тень, и до того, как вы из неё вылетели.

Я перевёл взгляд на Хюррем.

— А внутри прошло значительно больше.

— Насколько больше? — спросила Верочка.

— Не знаю. Минут сорок, может быть, час, хотя рядом со Змеем время ощущалось странно, и вполне возможно, что мы разговаривали несколько минут, а мне просто очень хотелось, чтобы всё закончилось быстрее.

— Ты дал ему слово, — напомнил Лукавый.

— Я помню.

— Нет, пока ты только знаешь, что произнёс его. Помнить начнёшь потом.

— Можешь выражаться понятнее или хотя бы не так зловеще?

— Не могу.

Я почувствовал под рубашкой слабое жжение, сначала решил, что поцарапался при падении, но ощущение быстро усилилось. Пришлось расстегнуть верхние пуговицы и оттянуть ткань. На коже чуть ниже ключицы появилась тонкая золотая линия. Она была совсем небольшой, длиной с фалангу пальца, и выглядела так, словно кто-то провёл по коже кончиком нагретой иглы. Боли почти не было, только неприятное тепло, которое постепенно уходило глубже.

Верочка заметила её первой.

— Не трогай.

— У вас сегодня с Лукавым удивительное единодушие.

Она подошла ближе, осторожно отвела край рубашки и посмотрела на метку, не прикасаясь.

— Это не ожог.

— Я догадался, потому что обычные ожоги редко появляются после сделки с древним Змеем.

Ирина Сергеевна тоже подошла, посмотрела на золотую линию и устало закрыла глаза.

— Даже спрашивать не хочу.

— Правильное решение.

— Но всё равно спрошу. Что это?

Я мысленно повторил вопрос Лукавому. Он ответил не сразу, и когда заговорил, в его голосе уже не было ни раздражения, ни желания уйти от разговора.

— Знак обещания. Теперь, когда Змей позовёт, ты услышишь его независимо от расстояния, места и собственного желания.

— Очень удобно для него.

— Он вообще неплохо устроился.

— Снять можно?

— Нет.

Верочка будто услышала ответ по моему выражению лица.

— Нельзя?

— По словам нашего внутреннего специалиста, нет, хотя его компетентность после сегодняшнего вызывает у меня некоторые вопросы.

— Моя компетентность спасла тебе жизнь.

— Моя жизнь сейчас отмечена золотой полосой, принадлежит обещанию Великого Змея и всё ещё содержит тебя, поэтому я пока не определился, какую часть считать спасённой.

Лукавый усмехнулся. Совсем тихо.

— Вот теперь ты снова похож на себя.

Врачи уже входили во двор, следом подъехала полицейская машина, люди возле подъезда начали поворачиваться в нашу сторону, и я понял, что следующие несколько часов пройдут в объяснениях, осмотрах и попытках сделать вид, что всё происходящее можно уложить в обычный протокол. Хюррем вдруг подошла ближе и взяла меня за руку, ее пальцы были холодными.

— Олег, мне нужно будет поговорить с вами без остальных.

— О чём?

Она посмотрела на Верочку, потом на Ирину Сергеевну, а после снова на меня.

— О том, что Змей сказал, когда вы его не слышали.

Лукавый внутри меня замер.

— Что именно? — спросил я уже серьёзнее.

Хюррем чуть сжала мою ладонь.

— Он сказал, что однажды попросит вас открыть дверь, и тогда вы поймёте, зачем всё это началось.

Я почувствовал, как золотая линия под рубашкой стала горячее. Где-то далеко, хотя рядом не было ни одного движущегося механизма, раздался тяжёлый металлический скрежет, словно медленно открывалась старая гаражная дверь. Лукавый услышал его вместе со мной.

— Вот теперь, — сказал он, — тебе действительно не показалось.

Я уже собирался ответить, когда из здания отдела вышел дежурный и направился к нам.

— Олег, вас там спрашивают.

— Кто именно?

— Женщина одна. Она сначала хотела написать заявление, потом потребовала участкового, потом сказала, что участковый уже приходил и больше не придёт, потому что в прошлый раз его из квартиры веником выгнали.

Я посмотрел на Верочку.

— Мы вроде собирались в больницу.

— Собирались, но Хюррем и Надежду Павловну уже увезли, Ирина поехала с ними, а тебя с таким коленом врачи всё равно сначала отправят делать снимок, поэтому пять минут мы, наверное, можем потратить на женщину с веником.

— Веник, насколько я понял, принадлежит не женщине.

Дежурный кивнул.

— Вот именно поэтому я и пришёл за вами.

— Ты становишься известным, — заметил Лукавый. — Скоро у тебя появится собственная очередь из покойников, одержимых чайников и людей, которым просто не с кем поговорить.

— Надеюсь, хотя бы талоны выдавать начнут, потому что без записи я больше никого не принимаю.

В отделе нас ждала невысокая женщина лет шестидесяти в аккуратном синем костюме, с большой сумкой на коленях и папкой документов, которую она держала обеими руками. С виду она совершенно не походила на человека, способного выдумать потустороннюю историю, зато очень походила на человека, который хранит все квитанции за квартиру начиная с девяносто восьмого года и в любой момент может доказать, сколько именно кубометров воды потратил в марте. Увидев нас, она сразу поднялась.

— Вы Олег?

— В зависимости от того, что произошло. Если кому-то должны деньги, то вы, возможно, ошиблись этажом.

Она даже не улыбнулась.

— Мне сказали, что вы разбираетесь в необычных случаях, хотя сотрудник на входе выразился значительно грубее и назвал вас человеком, которого зовут, когда нормальные объяснения закончились.

Я посмотрел на дежурного. Тот сделал вид, что очень занят журналом.

— В целом характеристика верная. Рассказывайте.

— Меня зовут Галина Петровна, я председатель товарищества собственников дома номер семнадцать по улице Красноармейской, и у нас уже третью неделю возникают проблемы с квартирой сорок восемь, хозяйка которой умерла в январе.

Верочка села рядом.

— Квартира сейчас пустая?

— Официально пустая. Наследник живёт в Екатеринбурге, приезжать не хочет, коммунальные платежи перечисляет вовремя, поэтому сначала мы туда вообще не вмешивались. Только потом из квартиры начали поступать жалобы.

— Кому? — спросил я.

— Всем подряд. Сначала диспетчеру управляющей компании позвонили и сообщили, что сверху течёт вода. Сантехник приехал, открыл квартиру вместе с участковым, всё проверил и ничего не нашёл, потому что сверху вообще технический этаж. На следующую ночь из сорок восьмой квартиры вызвали полицию и пожаловались на шумных соседей, хотя соседи снизу были на даче, а квартира сверху, как я уже сказала, отсутствует по архитектурным причинам.

— Может, телефон покойной остался в квартире, а кто-нибудь получил доступ к номеру?

Галина Петровна раскрыла папку, достала лист и положила передо мной.

— Номер стационарный. Телефон отключили ещё в феврале за ненадобностью. Кабель обрезан в щитке, я лично присутствовала, потому что наследник попросил оформить акт.

— Тогда откуда поступали звонки?

— Из квартиры сорок восемь.

— Я понял, что из квартиры, но технически откуда?

— Молодой человек, если бы я знала технически откуда, то позвала бы связиста, а не вас.

Лукавый одобрительно хмыкнул.

— Мне она нравится. Оставим её.

— Не начинай.

Галина Петровна чуть наклонила голову.

— Простите?

— Я сказал, продолжайте.

Она достала ещё один документ.

— Позавчера ночью приехала газовая аварийная служба, потому что женщина сообщила об утечке. Газовики проверили весь стояк, перекрыли подъезд, разбудили сорок две квартиры, а утром обнаружили, что в сорок восьмой квартире плита электрическая и газа там никогда не было.

— Уже интереснее, — сказала Верочка.

— Это ещё не интереснее. Интереснее было вчера, когда туда привезли продукты.

Я посмотрел на Галину Петровну.

— Кто заказал?

— Покойная хозяйка.

— Курьер её видел?

— Нет. Он позвонил в домофон, ему открыли, потом дверь квартиры оказалась приоткрыта, а на тумбочке лежали деньги и записка с просьбой поставить пакеты на кухне. Курьер всё сделал, ушёл, а через час вернулся, потому что вместо современных денег ему оставили советские рубли.

— И он только через час это заметил?

— Молодой человек был занят телефоном и, судя по записи с камеры, смотрел на банкноты примерно столько же, сколько обычно люди смотрят на правила пользования лифтом.

— А продукты?

— Остались в квартире. Мы вызвали участкового, открыли дверь, и обнаружили, что продукты аккуратно разложены по шкафам, молоко стоит в холодильнике, хлеб — в хлебнице, а на плите варится суп.

Я помолчал.

— Сам варится?

— Видимо, покойная хозяйка не дождалась, когда управляющая компания займётся её проблемой, и решила сначала поужинать.

Верочка отвернулась, но я заметил, что она улыбается.

— Вы сами входили в квартиру?

— Входила вместе с участковым и слесарем. Никаких людей внутри не было, окна закрыты, балкон заперт, а на кухонном столе лежала записка.

Галина Петровна достала из папки прозрачный файл и осторожно вытащила небольшой листок в клетку. Почерк был неровным, старческим, но вполне разборчивым.

«Галя, скажи этим бездельникам, чтобы вернули батареи. Ночью холодно».

— Она вас знала? — спросил я.

Галина Петровна впервые растерялась.

— Конечно. Антонина Семёновна прожила в нашем доме сорок три года, а я была председателем последние двенадцать. Мы постоянно спорили из-за отопления, мусора, лавочки перед подъездом и голубей, которых она кормила с балкона, хотя я просила этого не делать.

— Может быть, записка старая?

— На обратной стороне написано сегодняшнее число.

Я перевернул листок - дата действительно была сегодняшняя. Рядом стояла ещё одна короткая приписка:

«И приведи того мужчину, который разговаривает сам с собой. Он мне нужен».

Лукавый перестал посмеиваться.Я прочитал записку ещё раз, хотя от повторного чтения она понятнее не стала.

— Откуда покойная хозяйка могла знать обо мне?

— Я надеялась, что это вы мне объясните, потому что лично я до сегодняшнего дня о вашем существовании тоже не знала.

— Может, у старушки хороший круг общения, — сказал Лукавый. — Потусторонний мир тесен, новости расходятся быстро, а после сегодняшнего ты вообще главная тема всех загробных сплетен.

— Там сказано, что я разговариваю сам с собой.

— Она наблюдательная.

— Она умерла семь месяцев назад и никогда меня не видела.

— Тем более наблюдательная.

Верочка взяла записку, поднесла к свету, провела пальцем над бумагой, не касаясь её, и нахмурилась.

— Это писала не мёртвая женщина.

Галина Петровна шумно выдохнула, и по её лицу было заметно, что эта новость должна была успокоить, но почему-то не справилась.

— Тогда кто?

— Кто-то, кто очень хорошо её помнит или хочет, чтобы мы решили, будто помнит.

— Значит, в квартире кто-то прячется?

— Не обязательно человек.

Галина Петровна медленно убрала лист обратно в папку.

— Я двадцать лет работала главным бухгалтером на заводе, двенадцать лет руковожу товариществом собственников и однажды добилась перерасчёта за отопление сразу за три зимы, поэтому напугать меня довольно сложно. Но если вы сейчас скажете, что в квартире живёт не человек, я всё-таки попрошу уточнить, платит ли это существо коммунальные услуги.

Я посмотрел на неё с уважением.

— Вот это правильный подход.

— И ещё один момент, — добавила она. — Сегодня утром Антонина Семёновна подала заявку на установку новых счётчиков.

— Покойная?

— Да.

— В пустую квартиру?

— Да.

— Зачем?

— В заявке написано, что старые считают неправильно и после смерти расход воды почему-то увеличился.

Лукавый расхохотался так громко, что мне пришлось закашляться, чтобы скрыть собственную улыбку.

— Хорошо, — сказал я. — Мы съездим и посмотрим квартиру.

— Сегодня?

Я взглянул на часы, затем на своё разбитое колено, на золотую метку под рубашкой и на Верочку, которая уже поняла, что нормального вечера опять не будет.

— Лучше сегодня, пока Антонина Семёновна не оформила субсидию и не избралась новым председателем вашего товарищества.

Галина Петровна собрала документы и поднялась.

— Этого я как раз не допущу. При жизни она уже пыталась.

— Из принципа?

— Из-за лавочки. Я хотела поставить новую, а она утверждала, что старая ещё хорошая и простоит дольше нас всех.

— Судя по происходящему, — сказал Лукавый, — у неё были основания так думать.

Мы вышли из отдела минут через десять. Галина Петровна пошла впереди, крепко прижимая папку к боку, Верочка шла рядом со мной, а я пытался не прихрамывать слишком заметно.

— Как думаешь, это призрак? — спросил я.

— Нет. Обычный призрак не вызывает газовую службу в квартиру с электрической плитой и не просит установить счётчики.

— Может, она при жизни была очень хозяйственная.

— Может, но записку писало живое существо.

— Живое в каком смысле?

Верочка посмотрела на меня.

— Вот это мы и выясним.

Лукавый некоторое время молчал, потом задумчиво произнёс:

— Интересно, что именно сидит в пустой квартире, притворяется покойной женщиной и зачем ему понадобился человек, который разговаривает сам с собой?

— Ты мог бы хотя бы один раз сказать, что всё совершенно безопасно и мы зря беспокоимся.

— Мог бы, но тогда соврал бы слишком очевидно, а у меня всё-таки есть профессиональная гордость.

Я посмотрел на машину Галины Петровны, возле которой она уже нетерпеливо махала нам рукой. После Великого Змея, чужой реальности и обещания открыть неизвестную дверь поездка к покойной пенсионерке, занятой коммунальными вопросами, действительно казалась почти отдыхом.По крайней мере, до тех пор, пока мы не подъехали к дому и не увидели, что в окне пустой квартиры горит свет, а на балконе женщина в ночной рубашке спокойно кормит голубей. Галина Петровна остановила машину прямо посреди двора и медленно повернулась ко мне.

— Вот теперь, молодой человек, можете начинать разговаривать сами с собой. Потому что Антонину Семёновну я хоронила лично.

Если разумный человек замечает между гаражами существо, которого боится демон, живущий у него в голове, то закрывает окно, вызывает кого-нибудь более компетентного и остаток вечера проводит в таком месте, где есть крепкие стены, люди и желательно круглосуточная доставка еды.

Я побежал вниз. В своё оправдание могу сказать только одно: разумным человеком никогда себя особенно не считал, а более компетентных специалистов в городе всё равно не наблюдалось.

— Олег! — крикнула Верочка мне вслед.

— Я только посмотрю!

— Он сказал это, — мрачно заметил Лукавый. — Прямо вслух сказал. Всё, теперь можно считать, что нас похоронили.

— Ты же сам сказал, что он нас заманивает.

— И из этого ты сделал вывод, что надо немедленно попасться?

— Я ещё ничего не решил.

— Ты бежишь вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Я едва не столкнулся с лейтенантом, который поднимался навстречу с кружкой чая. Он успел прижаться к стене, чай выплеснулся ему на рукав, а я, не останавливаясь, крикнул:

— Извините!

— Да ничего! — растерянно ответил он мне вслед.

Хороший человек. Вежливый. Другой на его месте хотя бы поинтересовался, почему из кабинета капитана полиции выбежал мужчина и понёсся в сторону гаражей, словно там бесплатно раздавали икру.

На первом этаже меня догнала Ирина Сергеевна. Она не кричала, не требовала остановиться и не спрашивала, куда я направляюсь, а просто схватила меня за рукав перед самой дверью и развернула к себе.

— Объясните.

— Там Змей.

— Это я уже поняла. Объясните, что вы собираетесь делать как найдешь?

Я открыл рот. Подходящего ответа не нашлось.

— Вот именно, - сказала она.

Верочка спустилась последней, но выглядела так, будто это мы опоздали, а она всё это время терпеливо ждала внизу.

Книгу она несла с собой.

— Олег, — сказала она, — ты туда не пойдёшь один.

— Я и не собирался.

— Врёшь, — одновременно произнесли она и Лукавый.

— С вами невозможно работать.

Ирина Сергеевна отпустила мой рукав, поправила китель и первой открыла дверь. На улице уже темнело, хотя до настоящей ночи было ещё далеко. Небо над домами оставалось светлым, но во дворе фонари успели загореться, и от этого всё вокруг казалось немного ненастоящим: дети ещё гоняли мяч, возле подъезда сидели женщины с пакетами семечек, кто-то ругался из-за неправильно припаркованной машины, а между двумя гаражами, где несколько минут назад мелькнуло золото, не было ничего. Я остановился у края двора.

— Где именно? — спросила Ирина.

Я показал.

— Там.

— Я вижу два гаража и мусорный бак.

— Бак новый, — заметил Лукавый. — Вероятно, Великий Змей пришёл оценить благоустройство.

Мы пошли через двор, и только теперь я заметил, что люди действительно обходят место между гаражами. Не специально. Женщина с коляской свернула к подъезду раньше, хотя дорога через гаражи была короче. Мужчина с пакетом дошёл почти до прохода, остановился, словно забыл что-то, и пошёл в обход. Даже дворовый пёс, бежавший за мальчишками, вдруг прижал уши и резко сменил направление.

— Чувствуешь? — тихо спросила Верочка.

— Пока только запах мусорного бака.

— Он тоже древний, — сказал Лукавый. — Возможно, они родственники.

Я хотел ответить, но Верочка подняла руку. Мы остановились. Между гаражами лежала узкая полоса тени. Обычной на первый взгляд, только солнце давно ушло с этой стороны, фонарь горел прямо над проходом, а тень всё равно оставалась густой и ровной, будто её не отбрасывали гаражи, а кто-то аккуратно разлил по асфальту.

Ирина подошла ближе.

— Это может быть из-за света.

— Может, — согласилась Верочка.

Она достала из кармана мел, присела и провела короткую черту поперёк прохода. Потом достала какую-то сухую траву, растёрла между пальцами и бросила на асфальт. Трава упала на границу тени и исчезла.

Верочка поднялась.

— Это вход.

— Куда? — спросила Ирина.

— Не знаю. Но могу соврать, если станет легче.

— Не станет.

Я смотрел на тень. Со стороны она была шириной не больше двух шагов. За ней виднелась бетонная стена второго гаража, старая покрышка и пластиковая бутылка, которую кто-то безуспешно пытался попасть в бак. Всё выглядело настолько обыкновенно, что становилось не по себе.

— Не входи, — сказал Лукавый.

Я даже удивился.

— А как же «он нас заманивает»?

— Именно поэтому.

— Женщина из больницы там?

Он замолчал.

— Лукавый.

— Возможно.

— Хюррем?

— Возможно.

— Ты сегодня удивительно полезен.

— Я никогда не утверждал, что намерен тебе помогать.

Это было уже больше похоже на него. Я посмотрел на Верочку.

— Если я войду, сможешь вернуть меня?

— Нет.

— Прекрасно.

— Но смогу пойти за тобой.

— Это ещё хуже.

Из тени послышался звук. Кто-то медленно провёл чем-то тяжёлым по бетону.

Один раз.

Потом второй. Пёс на другом конце двора заскулил и забился под лавку. Люди продолжали разговаривать, дети гоняли мяч, женщина у подъезда громко рассказывала соседке про цену огурцов, и никто, кроме нас, не повернул головы.

— Он там, — сказал Лукавый.

Я сделал шаг вперёд, Верочка схватила меня за локоть.

— Подожди.

— Женщина исчезла меньше часа назад.

— Именно поэтому подожди.

Из тени показалась рука, старая, тонкая, с больничным браслетом на запястье. Женщина из палаты выползла на свет, цепляясь пальцами за асфальт. Лицо её было белым, глаза широко раскрыты, а губы двигались, хотя сначала я не услышал ни слова.

Ирина бросилась к ней.

— Стойте! — крикнула Верочка.

Поздно.

Ирина пересекла границу тени, схватила женщину за плечи и дёрнула к себе. На мгновение их обеих словно размазало в воздухе, потом Ирина вместе с женщиной упала на асфальт уже с нашей стороны.

Тень дрогнула, став шире.

— Вот теперь уходим, — сказал Лукавый.

Из прохода донёсся низкий протяжный звук, от которого задрожала металлическая дверь ближайшего гаража, похожий на вздох очень большого существа, которому надоело ждать. Женщина схватила Ирину за воротник и прохрипела:

— Он знает его.

Потом посмотрела прямо на меня.

— Знает того, кто внутри.

Лукавый молчал. Я почувствовал, как он отступил куда-то глубоко, туда, куда обычно уходил только тогда, когда не хотел, чтобы я услышал его мысли.

— Ты это слышал? — спросил я.

Ответа не было.

Из тени снова показалось золото. На этот раз не отблеск, а край огромной чешуи, гладкой, тёмно-золотой, с тонкими линиями, похожими на трещины на старой иконе. Она появилась между гаражами и медленно скользнула назад.

Я рванулся вперёд. Верочка успела ухватить меня за куртку, но ткань выскользнула из её пальцев.

— Олег!

Я пересёк границу. На первом шаге ничего не произошло. На втором исчезли звуки двора. На третьем под ногами не стало асфальта.

Я провалился в тень, успев подумать только о том, что опять не допил кофе, а потом ударился плечом о землю и несколько секунд лежал, пытаясь понять, почему не чувствую запаха пыли, бензина и мусорного бака - их не было.

Я поднялся. Гаражи остались на месте. Те же бетонные коробки, те же ржавые двери, те же надписи краской, только дома за ними исчезли, фонари не горели, а небо стало низким, серым и неподвижным, словно здесь никогда не бывало ни солнца, ни ночи. Вместо двора тянулась широкая дорога, выложенная тёмным камнем. По обеим сторонам стояли гаражи. Сотни. Тысячи. Они уходили вдаль, куда в нашем городе давно должны были попасть дома, магазины и железная дорога.

— Что это? — спросил я.

Лукавый не ответил.

— Ты ещё здесь?

— К несчастью.

Голос был тихим, и где-то впереди раздался металлический скрежет.

Я обернулся. Тени за спиной не было, только закрытая ржавая дверь гаража с номером сорок семь.

— Очень смешно, — сказал я.

— Я не шутил.

— А я не тебе.

На двери висел старый замок. Изнутри постучали три раза. Я подошёл ближе.

— Хюррем?

Стук повторился.

— Женщина из больницы уже снаружи, — заметил Лукавый. — Не открывай.

— Ты десять минут назад не знал, что здесь вообще есть дверь.

— Я быстро учусь.

Я потянулся к замку, он упал сам и дверь медленно приоткрылась. Там стояла Хюррем, молодая, красивая, с прямой спиной и тем самым величественным взглядом. Только волосы у неё были совершенно седыми.

— Наконец-то, — сказала она.

— Вы меня ждали?

— Не я.

Она посмотрела мне за спину. Лукавый прошептал:

— Не оборачивайся.

Разумеется, я обернулся. В конце дороги между гаражами лежал Змей. Сначала мозг отказался понимать увиденное и принял его за стену, потом за цепь золотых вагонов, а уже после я различил изгибы тела, уходившего за постройки, чешую размером с оконное стекло и голову, покоящуюся на камне так спокойно, словно он ждал меня здесь несколько столетий и не особенно торопился. И открыл золотой глаз, без зрачка.

Дорога под ногами дрогнула.

— Маленький изгнанник, — произнёс Змей.

Голос прозвучал сразу внутри меня, и Лукавый закричал от ярости.

— Не смей меня так называть!

Змей поднял голову. Гаражи вокруг застонали, металл на дверях прогнулся, а я вдруг понял, что всё это место построено из него.

— Ты всё-таки привёл человека, — сказал Змей.

Лукавый рванулся внутри меня, и перед глазами потемнело.

— Я никого не приводил!

Я с трудом удержался на

—

Глаз Змея повернулся ко мне.

— Экзорцист.

— Допустим.

— Ты пришёл забрать женщин?

— Для начала, да.

— А потом?

— Посмотрим по обстановке.

На несколько секунд стало тихо. Потом Змей рассмеялся. Звук прокатился по дороге, и несколько гаражных дверей сорвало с петель.

— Он мне нравится, — сказал Змей.

— Мне тоже когда-то нравился, — прошипел Лукавый. — Потом начал разговаривать.

— Вы можете обсудить мои недостатки позже, — сказал я. — Где остальные?

Хюррем шагнула ко мне.

— Они здесь. Все, кто потерял имя.

— Сколько?

Она посмотрела на бесконечный ряд гаражей.

— Много.

— Зачем они ему?

Змей опустил голову ниже, и теперь его глаз оказался почти напротив меня. В нём отражался я старше. Намного старше.

— Они забыли меня, — сказал он. — Я позволил им забыть себя.

— Справедливость у вас какая-то мелочная.

— Олег, — предупреждающе произнёс Лукавый.

— Что? Уже нельзя критиковать древних существ? Тогда зачем вообще свобода слова?

Змей снова рассмеялся, но на этот раз тень вокруг его головы шевельнулась, и из неё появились десятки человеческих фигур.

Старые. Молодые. Мужчины. Женщины. Все стояли неподвижно, глядя в нашу сторону.

— Забери их, — сказал Змей.

Я не сразу понял.

— Что?

— Ты пришёл за ними. Забери.

Лукавый замер.

— Не соглашайся.

— Почему?

— Потому что он никогда ничего не отдаёт бесплатно.

— Я слышу тебя, маленький изгнанник, — напомнил Змей.

— Да подавись ты этим именем!

— Это и есть твоё имя.

Мир вокруг дрогнул. Лукавый закричал снова, и на этот раз боль ударила уже по мне. Я упал на колено, прижал ладонь к виску и почувствовал, как что-то внутри пытается разорвать меня надвое. Змей приблизился.

— Забери людей, экзорцист. Но оставь мне его.

Я поднял голову.

— Кого?

Хотя уже знал ответ.

Золотой глаз смотрел прямо сквозь меня.

— Того, кто прячется в твоём имени.

Я несколько секунд смотрел в золотой глаз, пытаясь понять, что именно он сказал, хотя слова были простыми и даже слишком понятными.

— Он ни в чём не прячется, — ответил я. — Я его прекрасно слышу. Особенно по утрам.

— Олег, иногда лучше молчать.— тихо произнёс Лукавый.

— Надо же. А мне ты этого ни разу не предлагал.

Змей чуть поднял голову, и золотая чешуя медленно прошла вдоль дороги, исчезая за гаражами. Движение было спокойным, почти ленивым, но камни под ногами дрогнули, а одна из металлических дверей сложилась внутрь, словно её сделали из бумаги. Я невольно посмотрел на неё.

— Ремонт, надеюсь, не за мой счёт.

— Ты всё ещё шутишь, — сказал Змей.

— Пока получается.

— Потому он и выбрал тебя.

Лукавый замер. Я почувствовал это сразу. Обычно он присутствовал где-то на краю сознания, комментировал, ворчал, язвил или просто слушал, а теперь будто сжался в одну тёмную точку, очень маленькую и очень злую.

— Что значит «выбрал»? — спросил я.

Змей медленно закрыл глаз, словно вопрос оказался скучным.

— Он не вселился в тебя ради защиты. Не ради силы. И даже не ради спасения от меня, хотя именно это рассказывает.

— Я ничего ему не рассказывал, — процедил Лукавый.

— Не вслух.

Глаз снова открылся.

— Он пришёл к тебе как искушение.

Я усмехнулся, хотя внутри стало совсем не смешно.

— В этом месте можно подробнее? Я люблю понимать, из-за чего именно у меня испорчена жизнь.

— Ты видел зло, — продолжил Змей, не обращая внимания на мой тон. — Настоящее. Не то, которым люди пугают детей, и не то, которое прячется за словами о необходимости. Ты видел его и не отвернулся. Тогда он решил остаться рядом.

— Очень трогательно, — сказал я. — Почти дружба.

Голос Змея стал ниже, и где-то вдали одна за другой задрожали гаражные двери.

— Он хотел узнать, сколько раз можно предложить человеку лёгкий путь, прежде чем тот согласится. Сколько раз можно прошептать правильное слово в неправильный момент. Сколько чужих жизней нужно положить к его ногам, чтобы он однажды решил, что имеет право выбирать за других.

Лукавый молчал, и это было хуже любых оправданий. Я посмотрел на Хюррем. Она стояла рядом, всё ещё молодая с лица и седая волосами, и старалась не смотреть на Змея. Чуть дальше, в тени гаражей, неподвижно ждали остальные люди. Среди них я увидел женщину из больницы. Теперь она снова выглядела на свои пятьдесят восемь, только глаза оставались старше.

— Значит, ты всё это время меня испытывал? — спросил я.

— Не тебя, — ответил Лукавый.

Голос прозвучал глухо.

— Тогда кого?

Он не ответил.

Змей ответил за него:

— Себя.

Я медленно выдохнул.

— Прекрасно. Значит, моя жизнь оказалась чьим-то затянувшимся спором с самим собой.

— Если тебя утешит, — сказал Лукавый, — ты справляешься хуже, чем я рассчитывал.

— Спасибо.

— Но лучше, чем надеялся.

Я хотел что-нибудь ответить, но не нашёлся. Видимо, даже у Лукавого иногда получалось испортить человеку настроение добрым словом.

Змей придвинулся ближе.

— Отдай его.

— Нет.

Ответил я сразу, не подумав секунду. Лукавый тоже, кажется, не ожидал.

— Олег…

— Помолчи.

— Ты не понимаешь, о чём речь.

— Зато понимаю, с кем разговариваю.

Я поднял голову и посмотрел на Змея.

— Он может быть лжецом, манипулятором, самовлюблённой древней заразой и причиной половины моих проблем.

— Только половины? — возмутился Лукавый.

— Не перебивай. Но отдавать его я не собираюсь.

Тень вокруг головы Змея дрогнула.

— Даже после того, что узнал?

— Особенно после этого.

— Почему?

— Потому что если он действительно поселился во мне ради искушения, то пока проигрывает.

Лукавый тихо рассмеялся.

— Какая самоуверенность.

— Учусь у лучших.

Змей смотрел на меня настолько долго, что я успел пожалеть о собственных словах, потом пожалеть, что не пожалел раньше, а после решить, что поздно уже менять выражение лица.

— Уходи, — сказал он наконец. — И забирай его с собой.

Я посмотрел на людей.

— Не один.

Змей закрыл глаз.

— Ты начинаешь утомлять.

— Мне часто говорят.

— Олег, — вмешался Лукавый. — Не дави.

— Почему?

— Потому что у него терпение измеряется тысячелетиями, но это не значит, что оно бесконечное.

Я шагнул к Хюррем, она сразу отступила.

— Я без них не уйду.

Змей снова открыл глаз.

— Они пришли сами.

— Хюррем исчезла между камерами. Вторую женщину вытащили из больницы. Я бы не назвал это самостоятельным путешествием.

— Они перешли границу.

— Потому что ты её поставил.

По дороге прошла тяжёлая волна. Камни под ногами поднялись и снова легли, а вдали один за другим погасли невидимые огни, которых я до этого даже не замечал.

— Не спорь с ним, — сказал Лукавый.

— Поздно.

— Я заметил.

— Ты хочешь их вернуть? — спросил Змей.

— Да.

— Молодыми?

Я посмотрел на Хюррем. Она стояла, опустив руки, и только теперь я понял, что её лицо снова начало меняться. Возле глаз появились морщины, кожа на щеках стала тоньше, седые волосы словно потеряли последний блеск. То же происходило с женщиной из больницы.

— Да, обеих— сказал я.

— Тогда дай слово.

Мне это сразу не понравилось.

— Какое?

— Когда я попрошу, ты исполнишь одно моё желание.

Я молчал. Лукавый выругался долго, обстоятельно и на языке, который я не знал, но смысл понял даже без перевода.

— Нет, — сказал он потом уже мне. — Даже не думай.

— У меня две женщины на глазах превращаются в старух.

— Это Великий Змей. Его желание может оказаться чем угодно.

— Например?

— Например, открыть ему дорогу в наш мир. Отдать имя. Убить человека. Освободить то, что должно оставаться связанным.

— Очень обширный список.

— Я стараюсь донести мысль.

Змей ждал. Хюррем пошатнулась и опёрлась рукой о стену гаража. Женщина из больницы опустилась на колени, а потом посмотрела на меня так, будто уже знала, что сейчас произойдёт, и не хотела просить. Это было хуже всего.

— Желание будет одно? — спросил я.

— Одно.

— Ты не потребуешь отдать Лукавого?

Золотой глаз чуть сузился.

— Нет.

— Не заставишь причинить вред этим женщинам?

— Нет.

— Олег, — сказал Лукавый. — Не соглашайся.

Я чувствовал, как он пытается удержать меня, словно мог физически схватить изнутри, но сил у него здесь почти не осталось. Да и у меня, если честно, тоже. Я посмотрел на Змея, на дорогу, уходящую между бесконечными гаражами, на женщин, у которых отнимали годы прямо у меня на глазах, и понял, что выбора у меня нет.

Вернее, выбор был. Просто один из вариантов потом не позволил бы мне нормально смотреть на себя в зеркало.

— Хорошо, — сказал я. — Даю слово.

Мир остановился, всё вдруг замерло: воздух, тени, седые волосы Хюррем, пыль над дорогой. Змей приблизил голову настолько, что золотой глаз занял почти всё передо мной.

— Слово принято.

Что-то холодное прошло сквозь грудь, ощущение, будто внутри завязали узел.

— Олег… — прошептал Лукавый.

— Потом поругаешь.

— Я не собирался ругать.

— А что?

— Я собирался сказать, что теперь ты связан с ним обещанием.

— Звучит неприятно.

— Потому что так и есть.

Змей отстранился. Чешуя на его теле вспыхнула мягким золотым светом, и этот свет прошёл по дороге, коснулся Хюррем, женщины из больницы и остальных людей, стоявших в тени. Хюррем вскрикнула, прижала руки к лицу, а когда убрала их, морщины исчезли. Седина быстро ушла от корней, возвращая волосам прежний цвет. Плечи распрямились, взгляд снова стал ясным.

Женщина из больницы поднялась с колен, она вновь снова выглядела на свои годы.

Остальные люди зашевелились, словно просыпались после долгого сна.

— Их имена возвращены, — сказал Змей.

— А память?

— Настолько, насколько они способны её вынести.

Змей посмотрел на меня в последний раз.

— Мы ещё встретимся, экзорцист.

— Я почему-то не сомневался.

— Когда придёт время, ты исполнишь моё желание.

— А если откажусь?

Золотой глаз стал почти человеческим на одно мгновение.

— Ты не откажешься.

Тень поднялась с дороги, накрыла нас, и последнее, что я услышал перед тем, как мир исчез, был голос Лукавого:

— Вот теперь, Олег, у нас действительно проблемы.

Есть вещи, к которым человек так и не привыкает. Например, к растворимому кофе. Нет, пить его, конечно, можно, и я уже много лет именно этим и занимался. Но каждое утро, открывая банку, всё равно надеялся, что за ночь производитель одумается и насыплет туда что-нибудь получше. Не насыпал. Упрямые люди.

— Ты сейчас опять будешь нюхать его с обиженным видом? — лениво спросил Лукавый.

— Угу.

— Тогда нюхай быстрее. Воняет уже на всю кухню.

— Это не кофе воняет.

— Конечно. Это благоухает твоя надежда на светлое будущее.

Я поставил чайник и выглянул в окно. Во дворе дворник в оранжевой жилетке гонял метлой прошлогодние листья. Откуда они брались в июле, я не понимал. Подозревал, что ночью работает тайное общество, которое специально собирается их возле моего дома. Дворник тоже, кажется, ничего не понимал, и просто честно гонял их с одного конца двора на другой.

Вообще утро было на удивление мирным настолько, что вчерашняя история с Хюррем начинала казаться плохим сном. Почти. Стоило закрыть глаза, и передо мной снова возникал экран монитора. Женщина идёт по вокзалу, чуть улыбаясь, словно рядом кто-то рассказывает ей что-то смешное. Люди, сами того не замечая, расступаются. Потом она исчезает.

Сорок семь минут. И появляется уже совсем другой.

Не люблю дела, которые начинаются с вопросов без единой зацепки. Они обычно заканчиваются тем, что вопросов становится ещё больше.

— Ошибаешься, Они редко заканчиваются — вдруг сказал Лукавый.

Я хмыкнул.

— Спасибо. Подбодрил.

— Обращайся.

Чайник наконец закипел. Я насыпал кофе, залил его водой и сделал первый глоток. Ну да, чуда не произошло. Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я размышлял, стоит ли считать этот напиток кофе или честнее будет назвать его коричневой горячей жидкостью.

На экране высветилось: Ирина Сергеевна.

— Доброе утро.

— Для кого как, — ответила она.

Я невольно улыбнулся.

— Судя по голосу, у вас уже что-то случилось.

— Пока не знаю.

— Это начинает входить у вас в привычку.

Кажется, она тоже улыбнулась.

— Вы сейчас свободны?

— Если не считать моего героического сражения с кофе - абсолютно.

— Тогда приезжайте.

— Хюррем?

— Да.

Она помолчала.

— И, кажется, не только она.

Связь оборвалась. Я ещё несколько секунд смотрел на телефон.

— Ну? Ты же сейчас скажешь свою любимую фразу.— спросил Лукавый.

— Какую?

— “Чувствую, день будет длинный”.

— Не скажу. В прошлый раз, когда я это сказал, меня три часа пыталась укусить старушка весом сорок пять килограммов.

— Справедливости ради, она была одержима.

— Зубы у неё были самые обычные, так что не надо!

Лукавый неожиданно рассмеялся.

Я запер дверь, спустился во двор и только тут понял, что машинально ищу глазами людей. Интересно, а если Великий Змей сейчас пройдёт по этой улице, я вообще пойму, что он здесь был? Или просто, как все остальные, сделаю шаг в сторону, даже не заметив этого?

До отдела можно было дойти пешком минут за двадцать, но если подъезжал автобус, грех было не воспользоваться. Не потому, что я ленился. Просто за последние годы убедился: если судьба решила устроить тебе неприятности, то лучше встретить их сидя, чем запыхавшись после быстрой ходьбы.

Автобус подошёл сразу, я даже удивился.

— Не радуйся, такие совпадения обычно чем-нибудь оплачиваются.— буркнул Лукавый.

— Ты невозможен.

— Я древний. Это разные вещи.

В салоне оказалось неожиданно просторно. Только у окна дремал пожилой мужчина с авоськой, какая-то студентка читала конспект, шевеля губами, а впереди молодая мама безуспешно пыталась объяснить сыну лет пяти, что нажимать кнопку открытия дверей каждые десять секунд не нужно. Мальчик её не слушал, с интересом исследователя проверял, вдруг именно одиннадцатый раз окажется счастливым.

Я сел ближе к середине и поймал себя на мысли, что просто хочу смотреть в окно, ни о чём особенно не думая. Наверное, именно поэтому сразу заметил странность: на следующей остановке вошла пожилая женщина с двумя тяжёлыми сумками. Обычно в таких случаях обязательно находится человек, который уступит место. Или хотя бы сделает вид, что крепко спит. А тут… Никто даже головы не поднял, будто её не заметили. Женщина постояла несколько секунд, потом сама поставила сумки на пол и тяжело опустилась рядом со мной.

— Молодёжь нынче слепая, — тихо сказала она скорее себе, чем мне.

Я уже хотел было подняться, но автобус тронулся, и она махнула рукой.

— Сиди уж. Доеду.

Через пару минут женщина достала из кармана платок и вдруг внимательно посмотрела на меня так внимательно, что я невольно отвёл взгляд.

— Мы с вами раньше не встречались? — спросила она.

— Не думаю.

Она ещё немного всматривалась в моё лицо, потом покачала головой.

— Показалось.

И отвернулась к окну.

Автобус подъехал к отделу. Я вышел, пропустил спешащего курьера с огромным термосумкой за плечами и поднялся по знакомым ступенькам. Дежурный за стеклом поднял голову.

— А, Олег… Доброе утро. Капитан уже ждёт. С самого утра архив вверх дном переворачивает.

— Что-то нашли?

— Не знаю. Но, если честно, давно её такой не видел, даже завтракать не стала.

Если Ирина Сергеевна забывала про чай, значит, в голове у неё уже сложилась какая-то картина. Пока ещё неполная, но достаточно серьёзная, чтобы не обращать внимания на такие вещи. Я поднялся на второй этаж и сразу услышал её голос.

— Нет, меня не интересует, что написано в отчёте. Меня интересует, почему этого нет в приложениях… Да… Именно поэтому и звоню…

Дверь в кабинет была открыта. На столе лежали папки, распечатки, фотографии, несколько старых газет и ноутбук, а между всем этим, словно случайно заблудившись, стояла кружка со вчерашним чаем.

Верочка сидела на подоконнике, держа в руках тонкую пожелтевшую книгу без обложки. Она закрыла книгу, но не положила её на стол, а продолжала держать на коленях, словно боялась потерять страницу.

Я кивнул на неё.

— Нашла что-нибудь?

Верочка не ответила, вместо этого она провела пальцем по краю пожелтевшего листа и тихо сказала:

— Пока не знаю.

Потом подняла на меня глаза.

— Но знаешь, что меня пугает? Эта книга никогда не должна была попасть в городской архив.

И впервые за всё утро Лукавый не съязвил, лишь очень тихо произнёс всего два слова:

— Покажи мне.

Я подошёл к Верочке и осторожно взял книгу. Точнее, попытался взять - она не отпустила.

— Осторожнее, — сказала она.

— Боишься, что рассыплется?

Я усмехнулся, и она наконец разжала пальцы. Книга оказалась неожиданно тяжёлой. Старый кожаный переплёт давно потерял цвет, уголки были стёрты почти до картона, а листы приобрели тот особенный оттенок, который бывает только у очень старой бумаги. Не жёлтый, не серый, словно время понемногу стирало её, но так и не смогло закончить работу. На обложке не было ни названия, ни имени автора.

— Откуда она? — спросил я.

Верочка кивнула в сторону Ирины, та как раз закончила разговор и положила трубку.

— Вот это, — сказала она вместо приветствия, — я и пытаюсь выяснить уже второй час.

Она подошла к столу, перелистнула несколько листов в папке и протянула мне ксерокопию.

— Смотрите последнюю строку.

Я пробежал глазами документ.

“…книга передана в архив городского отдела внутренних дел…”

Ниже стояла дата.

1958 год.

И подпись без должности.

— И всё?

— Всё.

— А почему её передали полиции и кто?

— Не знаю.

Я посмотрел на Ирину.

— Вы меня сейчас специально расстраиваете?

Она впервые за утро улыбнулась.

— Немного.

Потом сразу стала серьёзной.

— Архивариус сказал, что этой книги вообще не должно было быть в фондах. Он никогда её раньше не видел. Нашли случайно, когда подняли материалы по похожим случаям потери памяти.

— То есть семьдесят лет она просто лежала на полке?

— Получается, так.

Я раскрыл книгу, первые страницы были исписаны от руки аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

Только слова были странные.

“Всё, что написано далее, не предназначалось для хранения. Если ты читаешь эти записи, значит, произошло то, чего мы опасались.”

Я перевернул страницу.

Дальше шёл перечень дат.

Фамилии.

Города.

Короткие заметки на полях.

“Вернулся через три часа.”

“Не узнаёт собственного имени.”

“Родных помнит.”

“Утверждает, что видел дорогу из золота.”

Я медленно поднял голову.

— Ирина Сергеевна… Это не про Хюррем.

— Конечно, не про неё. Самая ранняя запись датирована тысяча восемьсот девяносто четвёртым годом.

В кабинете стало удивительно тихо, даже старый системный блок под столом перестал гудеть, словно тоже решил послушать.

Я снова посмотрел в книгу, на полях возле одной из записей кто-то много лет назад торопливо приписал простым карандашом всего одну фразу.

“Не произносить имя вслух.”

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось из-за того, что в следующее мгновение Лукавый не рассмеялся, не съязвил и даже не выругался. Он очень медленно произнёс:

— Переверни страницу…

И впервые за всё время, что я его знал, в его голосе прозвучала не тревога, а надежда, что на следующем листе не окажется того, что он ожидал увидеть.

Я осторожно перевернул страницу. Посередине листа чернилами была выведена всего одна фраза.

“Не ищите его. Он не прячется.”

И ниже, совсем другим почерком, гораздо более торопливым:

“Мы искали не там.”

Я перелистнул ещё страницу - пусто.

— Это что, всё? — спросил я.

— Нет, — тихо ответила Верочка.

— Тогда почему…

— Смотри внимательнее.

Я наклонился почти к самому листу. Сначала мне показалось, что бумага просто пожелтела от времени. Потом я заметил тонкие неровные линии. Не текст. Скорее отпечатки. Будто когда-то на этих страницах что-то было написано, а потом чернила тщательно смыли.

— Здесь что-то стёрли.

— Именно. Эксперты сказали то же самое. Несколько десятков страниц были исписаны, а потом кто-то очень старательно удалил записи. Причём давно. Не год назад и не десять лет назад.

— Можно восстановить?

Она покачала головой.

— Пока нет.

Я машинально провёл пальцем по краю страницы.

— Не трогай.

Голос Лукавого прозвучал так резко, что я одёрнул руку.

Верочка подняла голову.

— Что?

— Ничего.

Она внимательно посмотрела на меня. Она явно хотела спросить, но в дверь коротко постучали. На пороге появился молодой лейтенант, которого я уже видел вчера.

— Ирина Сергеевна…

Он заметил нас и немного смутился.

— Говорите.

— Произошел ещё один случай, сегодня утром.

Он положил на стол тонкую папку.

— Женщина. Пятьдесят восемь лет. Нашли на автобусной остановке. Документов при ней не было.

— Родные установили личность?

— Да.

Лейтенант сглотнул.

— Она утверждает, что её зовут не так.

Мы с Ириной переглянулись.

— Возраст? — спросил я.

— По паспорту — пятьдесят восемь.

— Выглядит?

— Лет на восемьдесят.

У меня неприятно кольнуло где-то под ложечкой.

— Где она сейчас?

— В городской больнице.

Ирина уже потянулась за кителем, потом словно что-то вспомнила и посмотрела на меня.

— Поедете?

— Даже не спрашивайте.

Она кивнула.

— Тогда пять минут.

Лейтенант вышел. Я закрыл книгу и только сейчас понял, что всё это время Лукавый молчал.

Совсем.

— Что теперь? — мысленно спросил я.

Ответа не было.

— Эй.

Тишина. Я уже начал думать, что он снова решил исчезнуть на полдня, когда наконец услышал его голос.

— Олег… Помнишь, я вчера сказал, что мы случайно наступили ему на хвост?

— Помню.

— Забудь. Кажется… это он наступил на наш.

И почему-то именно после этих слов мне впервые по-настоящему захотелось отказаться от этого расследования. Жаль, что было уже поздно.

Мы добрались до больницы за двадцать минут. Ирина Сергеевна всю дорогу молчала, а Верочка сидела сзади и листала фотографии из папки.

— Ты что-нибудь нашла? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем смотришь?

— Иногда полезно ещё раз посмотреть на то, где ничего нет.

Я посмотрел на неё в зеркало.

— Это ведьмам на курсах объясняют?

— Нет. Это объясняют людям, которые слишком много работают с тайнами.

— То есть мне?

Лукавый тихо хмыкнул.

— Наконец-то хоть кто-то сказал это вслух.

— Вас двоих надо иногда оставлять вдвоём, — сказал я.

В больнице нас встретил врач. Уставший мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который успел пожалеть о выбранной профессии.

— Она в палате. Состояние стабильное.

— Что с ней?

Он посмотрел на Ирину.

— Физически? Почти ничего. Давление немного повышенное, обезвоживание. Следов травм нет.

— А психически?

Врач помолчал.

— Вот это сложнее, потому что она абсолютно нормальная.

Я нахмурился.

— Это же хорошо?

— Поверьте, нет. Она отвечает на вопросы. Помнит события. Знает людей. Узнаёт родственников.

Он перелистнул историю болезни.

— Но на своё имя не реагирует.

Мы вошли в палату. Женщина сидела у окна и держала в руках чашку чая, на вид ей действительно было около восьмидесяти - седые волосы, тонкие руки, старое , уставшее лицо.

Но глаза… Глаза были совсем не старые. Она посмотрела на нас и сразу сказала:

— Вы опять пришли.

Ирина остановилась.

— Мы знакомы?

Женщина удивлённо посмотрела на неё.

— Нет.

Потом перевела взгляд на меня, и побледнела.

— А вы…

Я почувствовал, как внутри всё напряглось. Она нахмурилась.

— Не могу вспомнить.

Женщина поставила чашку на стол.

— Вы были там.

Ирина сделала шаг вперёд.

— Где?

Женщина посмотрела на неё.

— Там, где нельзя было смотреть.

В комнате стало холоднее. Я хотел задать следующий вопрос, когда женщина вдруг схватила меня за руку. Сила у неё оказалась неожиданно большая.

— Не ходите за ним.

— За кем?

Она открыла рот, и замолчала, на лице появилось выражение растерянности. Как будто она пыталась вспомнить слово, которое знала всю жизнь. Но слово исчезло.

— Я…

Она нахмурилась.

— Я не помню.

Рука её ослабла. И тогда я заметил, всего на секунду, на её запястье тонкую золотую линию. Я резко отпустил её руку.

— Это не след, а метка. - сказал Лукавый.

Верочка поняла что-то по моему лицу.

— Что?

Я посмотрел на неё.

— У нее метка.

И впервые за всё расследование Верочка действительно испугалась. Она медленно закрыла книгу, которую всё ещё держала в руках.

— Тогда мы опоздали. Не мы нашли след Великого Змея, Олег.

Она повернулась ко мне.

— Он оставил его нам.

Мы вернулись в отдел уже ближе к вечеру. Обычно после таких историй хочется сделать две вещи: выпить что-нибудь горячее и убедить себя, что всё происходящее имеет простое объяснение. К сожалению, у нас не было ни выпивки, ни простого объяснения.

— Итак, — сказала Ирина Сергеевна, — у нас есть три человека с одинаковыми симптомами.

Она положила рядом фотографии.

— Хюррем. Женщина из больницы. И ещё один случай, который нашли в архивах.

Верочка кивнула.

— Все потеряли часть памяти.

— Не просто часть, — сказал я. — Они потеряли часть себя.

Ирина посмотрела на меня.

— Вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что человек может забыть адрес. Может забыть номер телефона. Может даже забыть лицо знакомого человека.

Я постучал пальцем по столу.

— Но своё имя? Это другое.

Лукавый тихо произнёс:

— Имя — это якорь.

Я замер. Он редко говорил что-то просто так.

— Какой ещё якорь?

— То, что связывает человека с самим собой.

— И что будет, если его убрать?

Пауза.

— Человек останется человеком, но к себе уже не вернется.

Верочка открыла книгу на нужной странице.

— Здесь есть одна запись.

Она показала строку.

“Первое исчезновение произошло не тогда, когда он пришёл.”

— А когда? — спросила Ирина.

Верочка перевернула страницу, и показала рисунок - круг и несколько линий вокруг него.

И подпись.

“Когда люди начали забывать, что он существует.”

В комнате стало тихо.

— Это про него? — спросил я.

Верочка не ответила, но ответил Лукавый.

— Да.

Я посмотрел на книгу.

— Ты уверен?

— К сожалению, хотя и надеялся, что ошибаюсь.

Вот это уже было действительно плохо. Когда древний демон надеется ошибиться - нормальный человек обычно начинает паниковать.

— Нам нужно найти место, — сказала Верочка.

— Какое?

Она посмотрела на рисунок.

— Где это началось.

Ирина нахмурилась.

— Вы можете определить?

— Не я.

Она посмотрела на меня.

— Он.

Я понял.

— Отлично. Единственный человек в нашей компании, который может помочь, вообще-то не человек и сидит у меня в голове.

— Я слышу, — сказал Лукавый.

— Я специально.

— Врёшь.

Он помолчал.

— Олег, открой окно.

Я посмотрел на Верочку, она насторожилась.

— Зачем?

— Потому что я хочу проверить одну вещь.

— Какую?

Ответа не было.

Я подошёл к окну и открыл его, с улицы потянуло обычным вечерним воздухом. Обычный город. А поверх всего этого я вдруг почувствовал запах чего-то древнего, как сухая земля после дождя. Камень и что-то ещё. Я взглянул на соседний двор, где старый гаражный массив за домами.

— Там кто то есть, — сказал Лукавый.

Я прищурился. Сначала ничего не увидел. Потом… На секунду между двумя гаражами мелькнуло что-то золотое. Я сделал шаг назад, и понял одну простую вещь: мы не нашли след Великого Змея, он нашел нас. Телефон Ирины зазвонил. Она посмотрела на экран и побледнела.

— Это из больницы.

Слушала голос несколько секунд, и медленно убрала телефон.

— Женщина исчезла из палаты. Камеры ничего не показали.

Лукавый впервые за всё время сказал нечто, что не звучало ни насмешкой, ни предупреждением, просто констатацией.

— Он заманивает нас.

Я посмотрел на тёмный двор. И вдруг подумал, что Лукавый прав, он расставляет сети на нас.