Серия «Я утоплю вас в своей нежности. Сборник»

Зажал ей рот и начал непосредственно эти действия совершать: провёл рукой от писи до попы. То есть — преступление является совершённым и оконченным. Потом меня спугнул её крик, и я убежал. Всё в целом подтверждается собранными доказательствами, признанными относимыми, достоверными, допустимыми.

Итак, что у нас там собрано? Моя пятиминутка судебной психиатрической экспертизы, на которой я прошёл тесты, составленные аж в тридцать седьмом году. Из страшных изображений, фотографий надо выбирать сначала пару наиболее неприятных, и так три раза, потом из оставшихся выбираешь пару приятных. Тест: реакция на определённую ситуацию (машина облила меня, моя реакция), беседа о моём интеллектуальном уровне и проникновенный разговор относительно моих сексуальных предпочтений, проведённый со мной руководителем всей этой группы, состоящей из шести специалистов — пожилым человеком в дешёвой, застиранной рубашке, человеком в футляре. В конечном итоге следует стандартный вывод: в период совершения преступления расстройством личности не страдал, мог осознавать преступность своих действий.

Дальше прокурор перечисляет вкратце показания свидетелей, потерпевших, сгущая краски и представляя меня холодным, расчётливым маньяком-извращенцем. Для меня ничего нового, но последние слова припечатывают меня к скамье плотно.

— Прошу назначить наказание в размере десяти лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима, — бесстрастно заканчивает свою речь прокурор.

«Вы охренели?!» — про себя кричу я. — «Да вы мне ещё пожизненное, блядь, влепите! Куда годится-то — десять лет!»

Встаёт мой замшелый адвокат.

Копошится, слюнявит пальцы, делая многозначительные паузы, выводит какую-то защиту, оправдания. Я вроде как, по его словам, не виноват, но именно прослеживается это «вроде как». Такое ощущение, он составлял оправдательную речь, а потом что-то его задело, и он решил поменять вектор, включил его непонятно куда, при полном оправдании укладывая всё в снисхождение. То есть: он не виноват, но я как бы понимаю, что вы его всё равно осудите по тем и тем-то, и тем-то, ну дайте ему срок тогда поменьше.

Другими словами, он показывает свою неуверенность в моей невиновности. А при таком раскладе он ещё больше топит меня. Если адвокат не уверен в своем подзащитном, что говорить о стороне обвинения и, тем более, взвешивающем все за и против единоличном судье.

Закончил. Вытер платком лоб — мол, запарился. Так бы всё лицо раскопал по деталькам этой гадине. Трусливая живность, он просто боится прокуратуры. Мне говорили: дело на контроле у прокурора города, и тем более, не находя во мне материальной заинтересованности — он работает по просьбе своего начальства, — у него вообще нет стимула вытаскивать меня.

— Можете что-нибудь добавить? — спрашивает меня судья.

Я не готовился, но решаю выступить. Что-то говорю про стечение обстоятельств и вставляю информацию, полученную мной непосредственно накануне заседания:

— Я хотел бы, ваша честь, обратить внимание на то, что ребёнок, конечно, не склонен ко вранью, но крайне подвержен и легко поддаётся манипуляциям со стороны взрослых. Тем более — психически не очень здоровый ребёнок. Никто из педагогов или родителей не озвучивал этого диагноза, ясно прописанного в карточке ребёнка: перинатальная энцефалопатия. Конечно, я не могу трактовать в полном смысле медицинские термины, но описание этого диагноза, точнее его причины, я озвучу. Это заболевание ребёнка, выражающееся в той или иной степени слабоумия и вызванное злоупотреблением алкоголем родителями во время беременности.

Я оглядываюсь, сделав паузу. По-моему, мать бледнеет и теребит сумку.

«Да, мысленно я говорю ей, я сам пью с пятнадцати лет и прекрасно знаю, откуда этот землистый цвет лица, трясущиеся руки, бегающие глаза, кровянистые губы и мешки под глазами. Поэтому прошу вас, ваша честь, учесть это при оценке показаний девочки и поведения матери».

— Послушайте, обвиняемый, — начинает дискутировать со мной судья, и мне это неприятно. Мы почти на равных. — «Перинатальная» — это возраст ребёнка, может, это общий диагноз... То есть перинатальная — это только то, что при рождении.

— Я понимаю, здесь два слова, и второе определяет причины и вид — это энцефалопатия, это отклонение в умственном развитии. И на это я обращаю внимание.

Судья потирает лоб, я понимаю — ей не хочется ребёнка дискредитировать. Спрашивает у мамы:
— Вы знаете о диагнозе вашей дочери?
— Нет, впервые слышу.

Думаю, что здесь надо по схеме следака — отрицать все мои предположения. Сама себя дискредитирует. Что за мать, если диагноза дочки не знает?

Это же не я выдумал, а эта дура не понимает, считает, что я её путаю. То есть есть же в деле бумага с диагнозом и вытекающая из этого плохая успеваемость. Всё очевидно: ребёнок недалёкий, поэтому легко внушаемый, но таким прямым текстом, к сожалению, я не могу сказать.

— Вы закончили? — спрашивает меня судья.
— Да, ваша честь, — подчёркнуто вежливо отвечаю я. Мне нравится Котикова как женщина — очень чувственная, видно.
— Хорошо.

— Скажите мне, пожалуйста, — обращается судья к матери девочки. — Как строго вы хотели бы, чтобы наказали обвиняемого? Очень, не очень, как?

Предыдущий Я утоплю вас в своей нежности. "Я помню тех кого не было!"

Поворачиваюсь к судье. Разглядывает бумаги. Поднимает глаза. Не хватает воздуха, свело живот. Сейчас будет приговор.

Сама с собой посовещавшись, судья выходит. Оглашение приговора состоится завтра, 20 октября. Заседание окончено. Поднимается и уходит.

Я чувствую себя наивным, доверчивым ребенком, которому что-то пообещали, но забыли выполнить. От беспомощности — полная потерянность. Глупо осматриваюсь. Никто не видит моей трагедии, и никто, даже если видит, не посочувствует. Как вынести это ожидание? Во рту — словно завелись сразу армия кошек, сушняк и пепельница.

Едем обратно. Я в коматозе. 10 лет. Не представить, не осознать этой цифры. Особенно применительно к своей жизни. Просто дни, когда надо будет ждать. Ждать когда пройдёт десять лет. И вновь этот бурлящий психоз, разбивающийся о железобетон вынужденной импотентии. Мутится в голове и от голода, и от закипающих, забродивших нервов.

— Ну что? — равнодушно спрашивают в хате.
— Завтра приговор. Запросили…

Завтра все, походу, вру я. Иначе расскажи я про десятку — придется объяснять переквалификацию на 132-ю статью. А это долго, нудно и сопряжено с опасностью. Ведь переклинить может любого и в любой момент: «А у этого пидора, оказывается, 132-я статья, он же пиздел, что 135-я! Хотя тебе, блин, какая разница? Почему ты врал нам, тварь?!»

Это я — тварь? Ах ты, блядь, белый и пушистый! Наркотики продавал, когда тебя взяли — всех заложил. Никто в хате просто об этом не знает, ты не вызываешь столько вопросов, сколько педофил.

А ты — страшный грабитель. Заволок бабу в гараж и с ножом отобрал сумку. Но у тебя, опять же, не спрашивают приговор. А что там? Грабитель и грабитель.

И только я — безмолвный буфер за все людские косяки, как мальчик для битья подставляю: правую, левую, правую, левую. А ты отыгрываешься, отыгрываешься на мне за всю свою просранную жизнь. Покалеченные тобой судьбы родителей, искалеченную жизнь твоих детей, алименты, на которые ты благополучно проторчал. А сейчас орешь мне: «Если бы я такого, как ты, увидел рядом с моим ребенком — убил бы, на ремни порезал!».

Да пиздишь ты. Зассал бы.

Но не особо я интересен сегодня. Хата озабочена кормушкой. Пытаются соорудить волшебную конструкцию, открывающую её через глазок.

Глазок представляет из себя треугольник, выступающий на двери снаружи, где на каждой из двух граней наверху вырезаны два квадратных окошка размером где-то шесть на десять сантиметров, заделанные толстым оргстеклом. Таким образом создается обзор всего помещения для ментов. Сейчас парни зажигалкой нагревают оргстекло, отгибают его снизу и сбоку. Через эту щель, почти незаметную для осматривающего извне, пропускают канатик с крючком. Задача которого — подцепить язычок замка и, потянув наверх, открыть кормушку, вываливающуюся с грохотом перпендикулярно двери на галеру. Тоже не вариант, палево. Поэтому надо делать это вдвоем. Из хаты к кормушке крепится еще один канатик, и когда замок открывается, держащий кормушку медленно опускает ее, чтобы не услышал грохот корпусной на кругу. Иначе он подбежит и закроет кормушку на дополнительный замок.

Этот проект захватил всю хату на весь день. Я приехал уже к финалу, когда все возможные эксперименты были проведены и осталось отрегулировать длину, спрятать канатик, поддерживающий дверцу, чтобы он не вываливался прямо в руки менту.

Меня эта движуха не трогает никак. Как обычно, пью чай. Горстями сыплю сахар и пью сладкий чай уже с галетами, поначалу колом встающими в желудке.

Ложусь. Не сплю до двух часов ночи, несмотря на страшную усталость. Наконец проваливаюсь и почти сразу просыпаюсь — а уже шесть утра. «Отвратительно» — это ничтожная степень отражения моего состояния. Настроения, желания что-то начинать нет. Отсутствует малейшее представление о целесообразности всего.

Механически умываюсь, сру долго и настойчиво, потому что если я этого не сделаю сейчас, могу промучиться часов до трех дня. А желудок капризен: метеоризм не дает возможности сосредоточиться, превращаясь со временем в страшные, разрывающие, подкашивающие колики.

Собачник, перекличка, проверка — проплывают в коматозе.

Уже в суде. Заседание назначено на 11:30. Пробую уснуть. Невозможно. Сердце стучит, кровь разрывает виски. Курю — спазмы, болит голова. Хожу, лежу. Такое ощущение — вернулись, как привидения, комары. Крутит суставы, не найти положение, в котором удобно сидеть или лежать. Когда хожу — чуть забываюсь. Но сил ходить тоже долго нет. Сажусь — всё заново.

Всё. Сердце рухнуло в желудок… Я забылся и чудом отключился от происходящего.

Господи, как я забыл?! Последнее слово… А я даже ничего не прикинул, не скомпоновал в голове. В сознании бегают отдельные, отрывочные мысли, при последовательном их озвучивании не представляющие вообще никакой общей картины. Что за издевательство, в конце концов? У тебя, тварь, уже готов приговор, на хрена эта формальность — моё последнее слово? Ты, блядь, решение поменяешь, отпустишь меня после проникновенного рассказа? Да и о чем? Всё и так уже понятно.

— Подсудимый, мы слушаем. Мы слушаем вас, — торопит меня судья.

— Ваша честь… — начинаю я и на пару минут выплескиваю какой-то сумбур, состоящий из: «зачем мне это», «я не такой», «понимаю, я сам виноват, не надо было столько пить» — и чего-то еще.

— У вас всё? — спрашивает Котикова.

Эх, оправдай свою фамилию, Котикова, не убивай… Я киваю, сажусь на скамейку.

— Перерыв. Может, пока отвезти его вниз? — говорит про меня мент-конвойный судье.

Значит, еще несколько часов. Котикова отрицательно мотает головой — значит, будет недолго, всё уже готово. Она уходит в совещательную комнату — якобы что-то там прикидывая, а на самом деле просто распечатывая готовый уже мой приговор.

— Прошу всех встать! — врывается в мои уши секретарь.

Входит Котикова. Я поднимаюсь на деревянных ногах и слушаю приговор стоя.

Тра-та-та-та-та-та-та… «В соответствии… подтверждающими… по показаниям…» Всё плывет, ноги трясутся, я держусь за решетку. Вот-вот, сейчас…

«…Считаю необходимым квалифицировать действия обвиняемого со статьи 132-й части 3-й УК РФ на статью 135-ю УК РФ, так как то, что он закрыл рот девочке, когда она закричала, нельзя расценивать как насилие. И назначить наказание в соответствии с санкцией данной статьи — два года лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима. По иску матери потерпевшей — обязать выплатить 30 000 рублей в качестве компенсации морального вреда».

— Подсудимый, приговор ясен?

Я киваю. Котикова, величественно стоявшая с моим приговором в руках, в черной-черной блестящей мантии, плавно переходящей в густоту темных волос. Черноглазая.

— Хорошо, заседание закрыто.

Ушла.

Два года мне оставила. И тридцатку. Перебила статью — это значит, сделала её из особо тяжкой средней тяжести. Соответственно, у меня по УДО — одна треть. Но уйти получится, скорее всего, только из зоны. Может, весной я и дома.

Господи, спасибо тебе. Спасибо, Котикова. Я понимаю, что не могла оправдать вчистую — большая огласка с этими статьями. Волны сильно разбегаются. На том спасибо, не 10 лет же. Вся эта тюрьма с процессом отняла очень много сил, и теперь я словно пустой бочонок, в котором крикнешь — лишь короткое эхо в ответ. Ударишь — пустой звук.

Организм отключился, впал в спячку. Приехал. Рассказал. Те из парней, кто понимал серьезность моего положения, поздравили со сроком.

Через пять дней я получаю протест прокурора — кассационное представление. Они считают, что мне мало дали, и просят пересмотреть приговор. Как ни странно, меня это не сильно пугает. Мне почему-то кажется — Котикова брала этот тайм-аут в два дня именно на утряску всех мнений по моему делу. Я на сто процентов уверен: многие громкие приговоры проходят стадию совещательного утверждения высоко и по горизонтали в инстанциях.

В конце концов, мне терять нечего, я тоже напишу кассацию. Но я прошу: дайте меньше. Никого ни в чем не обвиняю, просто прошу.

После приговора я словно повзрослел. Успокоился и стал смотреть на свое положение проще. Жизнь в очень короткие сроки вернула меня на место.

Еще пару дней я прожил на Лебедева, и вот — открывается кормушка:
— Б...н, с вещами!

Так, дорога на Выборг. Туда, как правило, тогда везли дожидаться результатов рассмотрения кассационных жалоб. Чем вызвана такая система перекладных — я не знаю. Зачем везти сначала в Выборг, оттуда распределять по зонам? Дополнительный переезд огромной армии жалобщиков.

Тихо, спокойно едем в Выборг. Я почти не напрягаюсь и спокойно отвечаю на перекличке в столыпине свои данные.

Переезд занимает чуть меньше суток. Выборг встречает тишиной, спокойствием, размеренностью. Милиция гипертрофированно вежлива. На «вы» и очень предупредительно. Меня поднимают на третий этаж после короткого пребывания в чистом собачнике. Шестиместная. Рожи все более-менее, лишь один невысокий, страшно перекачанный узбек вызывает опасения. Здоровый парень.

— Здорово.
— Здорово.

Вижу скошенные взгляды. То ли предупредили их, то ли хрен знает. Снова мандраж, колотит. Начинаю рассказывать, мельком оглядываюсь. Хата небогатая. Телека, а значит и трубки нет. Состав непонятный. Узбек, молодой симпатичный парень, таджик, не слезающий с пальмы, и еще кто-то невзрачный. Никого, способного что-то решить, нет. Что за хата-то?

Тем временем меня выслушивают, мнения не высказывают. Рассказав, что где находится — кипятильник, хлеб и так далее, — ко мне теряют интерес. Я пью чай, моюсь и заваливаюсь спать.

Скоро приносят еду. Еем. Отмечаю, что хата съедает подчистую всю баланду, ничего не остается. Значит, бедные здесь живут. Плохо дело. На Лебедева я привык, что чай, курево постоянно было.

За вялыми текущими разговорами проходят несколько дней, и выясняется: за исключением невнятного таджика, здесь все сидят по аналогичным моей статьям.

Молодой, симпатичный Рома из Приозерска сидит за распространение порнографии. Впервые встречаюсь с осужденным по такой статье — просто совсем дуболомом надо быть, чтобы сесть за это.

Предыдущий Я утоплю вас в своей нежности. Полукома

Наконец кто-то чухнул, что сидят в одной хате два подельника, и брюнета перевели. Нам закинули дачного вора с шестьюдесятью восемью эпизодами его преступной деятельности. Когда он уходил на следственные мероприятия, мы все дружно сошлись во мнении, что надо быть конченым долбоебом, чтобы задокументировать столько эпизодов. Но дачный вор не унывал и намеревался соскочить со своих чайников, алюминиевых кастрюль и еще какой-то херни, оставленной расслабленными хозяевами без присмотра.

Обстановка в хате недружная, если вообще слово «дружба» применимо к тюрьме. Я, считай, большую часть времени сплю, изредка что-то отвечаю на вопросы — не больше не меньше. Куда я отправляюсь — не представляю, еще пару месяцев, и конечный пункт.

Рома рассказывает со смехом свою делюгу в очередной раз. Он отымел знакомого, что-то у него постоянно клянчившего. Разойдясь, он вспомнил еще что-то, и я стал вслушиваться:

— Короче, корешу моему, синюшнику, на этой же точке — он дисками торговал — подходит дед, постоянно у него берущий детскую порнуху. «Слушай, — говорит, — а сам смущается, мямлит. — Я такую там черненькую девочку видел, можешь найти? Никаких денег не пожалею».

У кореша натурально засвербило, счётчик защёлкал, в глазах — нули. «Не вопрос, — говорит. — Организуем девочку». Базарит он, как сутенёр. «Телефон оставь. На днях позвоню». Уходит мужик. Кореш чешет репу: что делать-то? Денег хочется, а где этому извращенцу девочку взять — вопрос. Звонит барыге. Объясняет ситуацию. Тот вообще на боках: «Да не парься, братан. Организуем твоему педофилу девочку. Пусть платит только». Договариваются. Созванивается кореш с дедушкой — мол, всё нормально, завтра можно пересечься. Определились. Кореш договаривается, чтоб пораньше с «девушкой» пересечься, обсудить детали.

Рассказывает, Рома начинает давить тизера от смеха:
— Встречаемся на площади. Издалека вижу — реально малолетка идёт: метр пятьдесят, сложения как у девочки, чёрненькая. Вот это удача. Как щас вкручу старика! Девушка приближается. И чем ближе она подходит, тем больше какая-то хрень чувствуется. Поравнялась. Ёб её мать… Стоит передо мной сморщенная тридцатилетняя высохшая нарколыга. Без калитки, гангрена сквозь колготки тёмные просвечивает. Из детского у неё только непонятно короткая стрижка, из-за которой кореш её за малолетку и принял.

— Короче, задница полная. Не прокатит. Точно, а дед уже трезвонит. «Иди, — говорю этой шмаре, — домой». Та равнодушно кивает и уходит. Она вмазанная в сопли, ей вообще по херу, где шататься. Деду объясняю: родители девочку спалили, пока не получается. Но надежду пусть не теряет. Ёбнуться, каких только пассажиров не увидишь.

Хохочем. Я просто заваливаюсь, заливаюсь, картинку представляю себе: вытягивающееся лицо неудавшегося сутенёра и приближающееся к нему упоротое уёбище. Это, можно сказать, весёлый день. Повеселившись, каждый вспоминает забавные истории из жизни. Пьем чай, что-то курим. Я отдыхаю. Здесь я никому не нужен. У всех стрёмные истории, и третировать меня лично отдельно никто не собирается. Готовлюсь. Ибо ждёт меня дальше неизвестность. Пересылки, этапы — всё это ещё предстоит встретить и пережить.

Неожиданно простужаюсь и пишу заявление в медчасть. Принимают вежливые врачи, выдают мне упаковку антигриппина. Там два блистера по 10 таблеток: одна платформа — аспирин, вторая — димедрол, перемешанный с чем-то. Радостный возвращаюсь в хату. Принёс развлечение. Оставляю себе четыре колеса, остальные отдаю. Закидываемся, и через час меня плющит, расслабляет, тянет медленно и неторопливо поговорить. Сплю двое суток с перерывом на туалет и еду. Офигенно для здешних мест я оттянулся.

Медленно и неумолимо подполз день этапа. Вроде еду в Пермь. Что там — толком никто не знает. После долгого перерыва меня вновь трясёт и колбасит. Одним из первых меня спускают в собачник. Там ещё никого нет, я забираюсь подальше. Забивают за час почти до отказа. Поздний вечер. Чифир. Воспоминания. Стараюсь избегать вопросов «а ты за что?» и разговоров вообще. Подхватываю любую постороннюю тему. Психую страшно. Уже отметил среди этапников потенциальных противников. Очерченные скулы, гуляющие желваки, злой взгляд, перебегающий с одного на другого — что-то оценивают.

Стараюсь с ними не пересекаться и одним из первых падаю в тряпки. Спящего-то точно никто трогать не будет — своего рода «я в домике».

Утро. Завтрак. Готовимся к отправлению. Входит мент с пачкой дел. Колотун усиливается. Вот он — момент истины. Сейчас я буду вынужден произнести свою статью. И как я ни стараюсь промямлить цифру, 135 — слышь, услышат все. А это как красная тряпка для желающих гнобить.

Мент начинает, конвойный:
— Морозов Сергей Евгеньевич, 1978 года рождения, статья 161-я, часть вторая, срок два года. Илюхин Олег Петрович, 1981 года рождения, статья 158-я, часть третья, срок пять лет.

И так постепенно, конвойный называет почти всех, остаются единицы. Мне представляется: сейчас названных уведут, останутся остатки, а это уже не толпа, здесь попроще. Это когда толпа заведётся — хрен остановишь, а так, поодиночке, никто особенно не любитель выступать.

Моя фамилия.
— Алексей …ич, — начинаю машинально, не слыша своего голоса, теряющего силы где-то по пути от лёгких к горлу. — 1974 года рождения, статья 135-я, срок два года.

Предыдущий Я утоплю вас в своей нежности. Этап в Выборг

Я просто чувствую, как растёт, разбухает эта ненависть ко мне окружающих. Ширится, заполняет пустые мозги, щекочет кулаки.
— Слышь, ты, — повышает голос Лёха. — А чего ты так вольготно сидишь? -  Парень такой, блядь, простой. Бумаги у тебя далеко? Или у адвоката все, с собой не возишь?

Он повернулся к остальным, с интересом наблюдавшим за разворачивающимися событиями:
— У нас такой сидел крендель. «Фигня, — говорил, — прокладка мусорская. Да там и не было ничего, и терпила, мол, совершеннолетняя конченая шлюха». А потом заезжает к нам один пассажир и прикалывает, что у этого ублюдка серия изнасилований детей. Похищал, насиловал, несколько эпизодов. Жаль, его к этому времени перевели уже куда-то. Ну и? — повернувшись ко мне. — Есть приговор?

Я медленно, стараясь не выдавать мандража, достаю из папки, лежащей как раз сверху баула, бумаги. И протягиваю ему. Берёт, начинает читать. Шкет исходит на говно:
— Сейчас, сейчас всё выясним! Тоже маньячило скрытый. Так-то по виду и не скажешь. Маскируется, сука, привык!

Лёха отрывает глаза от приговора и, потрясая им, выдаёт резолюцию, без малейшей с моей стороны надежды на апелляцию:
— Да у него здесь доказуха полная.

Я с удивлением смотрю на него:
— Доказуха чего?..

Баран! Что там доказали-то?
— Ты что, блядина, ещё зубы показываешь?! Заткнись на хрен! — прыгает на меня шкет.

Резко привстав пытаюсь ударить его. Но он, вовремя распознав, начало движения, отпрыгивает назад, и слева уже Лёха, кинув на скамейку бумаги, бьёт меня в челюсть. Совсем не больно, дерётся малыш плохо. Я хватаю его, он пытается меня оттолкнуть, и меня вдруг резко тянет назад. Кто-то обхватил мою шею рукой, валит меня на пол. Рядом стоят шконки, я держусь за стойки. Лёха повисает на верхних и бьёт меня ногами. Хаотично попадает по куртке, ногам, не причиняя мне никакой боли. Захват сзади с меня сняли. Понимаю — просто лучше молчать. Особо забивать меня никто не собирается, ну и терпеть мои возражения на их «праведный гнев» никто не будет.

— Ебало завали своё! — уже больше для проформы рявкает Лёха и отходит перемывать мне кости к приятелям.

Я понимаю — пока всё закончено. Можно расслабиться. Достаю сигареты (спасибо парням, дали пачку на этап, а то вообще бы с ума сошёл). Закуриваю «Винстон». Полегче. Но это начало, и по физиономиям неприятелей я понимаю — они в ожидании реванша. Никак нельзя было допускать такое поведение с моей стороны.

Открываются двери, по очереди вызывают с вещами. В моей голове — муравейник: как избежать поездки с ними? Остаться, сказавшись больным? Пожаловаться на них? Попросить отдельное купе в «столыпине»? И всё равно ведь по этапу дальше пересечёмся, и будут издевки, и вообще — это не выход. Услышав свою фамилию, добровольной жертвой иду на Голгофу.

В «столыпине» вижу — они выглядывают, высматривают меня, предполагая, что сейчас я ломлюсь к ментам. Тем, что оказываюсь с ними в купе, удивлены и пока молчат.

Понимаю, раз они наверху... Купе представляет из себя три яруса: внизу шесть человек, дальше две параллельные шконки, между которыми закрепляется ещё одна доска, образуя широкую площадку (здесь обитают ещё четверо), и двое на самом верху — ещё две параллельные доски. На площадке я могу остаться лишь внизу, и спать придётся сидя.

Да, редко за поездку появляется физиономия то этого Лёхи, то его кореша (внезапно за компанию меня возненавидевшего), физиономии периодически отпускают какие-то колкости в мой адрес. В конце концов они так настраивают против меня всё купе, что со мной никто не общается и не чифирит. Правда, всё это продолжается до тех пор, пока на одной из остановок к нам не закидывают видавшего виды полосатого. Он осаживает желающих меня подербанить:
— На этапе никто не спрашивает, ни за что. Да и вообще — во всём надо разбираться и смотреть в первоисточники. Вот приедет в лагерь, там всё и определится. Пока не лезьте к нему.

Предыдущий Я утоплю вас в своей нежности. Пятеро насильников

— Кто там курит, вашу мать?! — кричит конвойный, сидящий напротив нашей двери-решётки, когда запах наконец доходит до него.
— Не-не, гражданин начальник, — раздался хриплый, с иронией, голос. — Мы пару тяжек — и всё, выкинули уже. Зачем судьбу дрочить!
— Щас «Черёмухой» залью! — орёт конвойный.
— Тьфу, сука, — шепчет курящий, и внизу, под ногами, маленькими искорками тушится сигарета.

Подъезжаем. Шлюз.
— На выход! — командует старший.

И, словно издеваясь, называют фамилии сидящих в самом конце. Им приходится протискиваться между плотно сидящими, получая в спину тихие ругательства. Кое-как вышли. Идём через зону. Темно. Справа — два барака, стоящих перпендикулярно, в несколько этажей. Зона большая. Через плац проходим медленно к торцу какого-то двухэтажного здания справа, защищённого локалкой. Открывается дверь, заходим. Слева на крыльце появляются зэки. Сопровождающие выходят, прикрывая за собой локалку. Сейчас, я уверен, на лицах их блуждают сладострастные улыбки. Вот и всё.

— На корточки! По парам сели! Ебало вниз! Быстро, животные! — закричали со всех сторон одновременно несколько человек.

Для нас, только вышедших из чёрных централов, это кажется розыгрышем. Медленно оглядываюсь по сторонам, присаживаемся. Но наше замешательство — лишь до первых валяющихся и корчащихся от боли соэтапников. Нет, это не шутки. Вцепившись в баул, я сижу на корточках, изучаю молнию на нем. На улице порядка минус двадцати. Руки, ноги замерзают в секунду. В голове вертится: что сейчас будет с нами? Куда мы попали?

— По парам! С первых! Заходим в на шмон! — кричат козлы.

А это именно козлы. Суки и козлы. Я проклинаю всё на свете — так получилось, сижу почти в конце. Ждать помещения долго. Но я немногое потерял.
— Сидеть, животные, молча! Не разговаривать! Внимание! У кого есть запрещённые предметы — отдавайте сразу. Иначе будет пиздец, если найдём мы или милиция. Телефоны, сигареты, наркотики. Давайте, давайте поактивнее!

Я слышу, кто-то напуганный поднимается, что-то рассказывает.
— Иди сюда! — кричат ему, уводят, вижу краем глаза, в помещение.
— Ещё раз повторяю! — взрывается козёл. — Если мы найдём — пожалеете, что родились!

Вдруг программа меняется:
— У кого 131-я, 132-я — поднялись, идём сюда!

Меня страшно колотит. Зубы чуть не крошатся от трения. Челюсти болят, так я их стискиваю. Впереди — согнутые спины, словно сложенные огромные тюки с вещами, безжизненно застыли в ожидании неизвестного, страшного, неизбежного. Вокруг нас — ночь. Пустая, холодная, абсолютно глухая к нашим просьбам, мольбам и страху. По углам наверху локалку освещают тусклые фонари, лишь обозначающие наши очертания. Яркий свет вырывается на крыльцо из здания, когда выходит за следующей партией один из козлов.

— Повторяю, блядь! У кого 131-я, 132-я — сюда бегом!

Ещё сильнее вжимаю голову в плечи. Формально я не имею к этому отношения. Ведь у меня 135-я. Но понятно, что речь идёт о сексуальных преступлениях. Будь что будет. Посижу пока. Отдалить как можно дальше столкновение с непонятным злом — единственное моё желание. И даже мороз, затёкшие от неподвижного сидения ноги не тревожат так, как представление, что там могут сделать с людьми, осуждёнными по этим статьям.

Ну, как ни оттягиваю, возглас: «Следующий! Следующие двое! Ты что тупишь, мразь? Иди сюда!» — относится ко мне.

Я утоплю вас в своей нежности./Содержание/

Один из козлов (я насчитал троих высоких, крепких козлов) кричал:
— Глаза в пол! Даёте доклад: кто вы, по какой статье сидите, ну и на вопросы отвечаете! Всё понятно?! Не слышу!

Слабыми голосами отвечаем:
— Да...
— Давай первый! — он показал на дверь.

В конце галеры, кроме серых железных, как двери хат, была деревянная белая дверь в кабинет. Рядом на стуле устроился среднего роста, с крупной кучерявой башкой отморозок с бесцветными, безжизненными глазами. По очереди заходим туда, и кто-то быстро, а кто-то через продолжительное время вылетает. Не задерживаются.

— Иди становись, придурок! — кричит один из высоких молодому парню с огромными, полными ужаса глазами, перебежками вставшему в конец и держащему дрожащими руками разорванную в клочья куртку, вывернутую и разрезанную сумку, рваный пакет с вываливающимися из него покромсанными шмотками.

Оказывается, этот парень, испугавшись наказания за найденную, возможно, сим-карту, сказал, что она у него есть. Только не помнит, куда её положил.

Козлы издеваются и злорадствуют над пареньком. Так испугались лишь первоходы. Поскольку «полосатые», даже если что-то имели, благоразумно молчали — найдут так найдут. Ему разрезали всю одежду: джинсы, куртку, баул по швам, выпотрошили все мешки, перемешав типа случайно чай с кофе, а мыло с кашей. Потерянный, испуганный насмерть парень стоял, упирался лбом в стену и пытался удержать отдельные тряпочки, бывшие раньше его вещами, забитые собранными вперемежку пакетами, чаем, мылом, зубной пастой, носками и сумками. По большому счёту ему надо было выкинуть основную часть — безвозвратно испорченную, но он боялся что-то спросить и бережно прижимал всё это к груди.

- По трое заходим.

Справа вышел активист из ещё одной двери в служебное помещение. Стоящие рядом, толкая друг друга, протиснулись вовнутрь.
— По трое, блядь, дебилы! — крикнул он, резко схватив за шиворот последних двоих так, что затрещала материя.

Я напрягся: что там такое? Но криков, громких голосов оттуда не было слышно, значит, не бьют. И то хорошо. Достаточно быстро все проходят через эту комнату, и вот уже моя очередь.
— Трое, пошли! — высовывается козёл.

Мы быстро заскакиваем в комнату.

Там стоят два низеньких стола, на которых лежат листки бумаги и ручки. Полумрак, непонятный интим.

— Один сюда! — он расставляет одного из нас у первого стола. — На колени вставай!
С ужасом и недоумением парень встаёт на колени. Много месяцев спустя он станет завхозом церкви, будет очень серьёзным, рассудительным и порой в чём-то непреклонным.