Серия «Этот жуткий мир. Эпизод 1»

Кадр выхватил из предрассветного сумрака ступившую на влажную землю ногу Макса. Он перепрыгнул через лужу - движение было скупым, точным, лишённым какой бы то ни было юношеской рисовки, - и пошёл дальше. Лес вокруг дышал тем особенным, обманчивым спокойствием, какое бывает только в природе, не ведающей человеческого безумия. Пели птицы - те самые, что пели и до войны, и будут петь после, если только останется кому слушать. Одежда Макса была слегка потрёпана: не нищенски изодрана, но именно потрёпана, как бывает у человека, который уже давно перестал думать о том, как он выглядит, потому что сама мысль о внешнем сделалась почти неприличной среди того, что творилось вокруг. За спиной покачивался рюкзак - большой, набитый, тяжёлый, как совесть. А над правой бровью, там, где два месяца назад торчал осколок стекла, теперь белел шрам - тонкий, но заметный, точно сама судьба поставила на его лице свою печать, чтобы он никогда не забыл.

Сквозь редкие стволы деревьев начали проступать очертания зданий. Город. Не тот, что был прежде, - а тот, что остался. Макс вышел из лесу и остановился у одного из домов. Протянул руку и приложил ладонь к холодной, обшарпанной стене. Это прикосновение было почти нежным - так прикасаются не к мёртвому бетону, а к живому воспоминанию. Он взглянул на город, раскинувшийся перед ним, и в этом взгляде читалось то особенное, трудно выразимое чувство, какое бывает у человека, вернувшегося на пепелище: не боль, не ужас даже, а какая-то свинцовая, давящая грусть, смешанная с отвращением.

И тут - выстрелы. Автоматная очередь распорола тишину с той звериной внезапностью, к которой невозможно привыкнуть, сколько бы месяцев ни прожил под эти звуки. Макс среагировал мгновенно - тело опередило мысль, инстинкт, выработанный неделями, проведёнными на грани, сработал раньше, чем рассудок успел осознать опасность. Он метнулся за стену, прижался к ней спиной, чувствуя, как гулко колотится сердце, а потом, не медля ни секунды, сорвался с места и, пригнувшись, добежал до небольшой горки, на которой росло одинокое, искорёженное дерево. Спрыгнул с неё, лёг плашмя, вжался в землю, сливаясь с ней, становясь частью рельефа, - человек, превратившийся в слух, в ожидание, в сгусток страха.

Выстрелы продолжались ещё несколько секунд - вечность, спрессованная в эти секунды, - и наконец стихли. Тишина наступила не сразу: она вползла медленно, осторожно, точно сама боялась того, что скрывает. Макс медленно, до боли медленно выглянул из-за горки и осмотрелся. Никого. Только покосившиеся дома, битый кирпич, осколки стекла под ногами - знакомый, почти родной пейзаж. Он тихонько сполз по склону горки и, пригнувшись, побежал вправо.

Улица, по которой он бежал, была усеяна трупами. Телами, ещё недавно бывшими людьми, а теперь превратившимися в предметы, в вещи, в остывающую оболочку. У кого-то конечности были оторваны - гранаты и миномёты поработали с той безжалостной, почти художественной тщательностью, на какую способна только война. Кто-то был просто застрелен, и в этих простреленных телах чудилось что-то особенно обидное, будто сама смерть поленилась придумать для них нечто более изощрённое. Макс спрятался за «Газелью», присев у её левого колеса, и снова, с той же осторожной, звериной повадкой, выглянул. По левую руку от него, на каком-то самодельном сооружении - не то столбах, не то балках, - висели трое распятых людей. Он не стал вглядываться. Не потому, что было страшно, а потому, что душа уже не вмещала.

Быстро, почти бегом, он добрался до двери магазина и нырнул туда, как в спасительную нору.

Внутри магазина царил тот особый беспорядок, который оставляет после себя мародёрство, помноженное на отчаяние. Макс забежал за полки, скинул с плеч свой большой рюкзак и стал собирать еду и воду - движения были быстрыми, скупыми, почти автоматическими. Он уже не думал, он действовал. Война отучила его думать в такие минуты; думать здесь было непозволительной роскошью.

И вдруг - позади, в комнате, что-то упало. Деревянное, глухое. Макс вздрогнул. Не от страха - от неожиданности, той особенной, режущей неожиданности, какая бывает, когда сталкиваешься с живым там, где уже не ждёшь никого. Снова стук. Он бросил рюкзак, вскочил и в одно мгновение прижался к стене у входа в комнату. Рука сама скользнула в карман и вытащила нож-бабочку - он раскрыл его быстрым, отточенным движением, и холодная сталь блеснула в полумраке. Приготовился.

Минуту стояла полнейшая тишина. Та самая тишина, в которой слышно, как кровь пульсирует в висках. Макс легонько толкнул приоткрытую деревянную дверь - та подалась с тихим, жалобным скрипом. Никакой реакции. Он сделал шаг в комнату, потом другой, и начал медленно, осторожно осматриваться. Никого не видно. Пустые полки, опрокинутая мебель, битое стекло под ногами. И вдруг - шорох. Из деревянного шкафа, стоявшего в углу, выскользнула детская ножка и тут же испуганно залезла обратно. Маленькая, в стоптанном башмачке. Детская.

Макс убрал нож. Не раздумывая, не взвешивая, просто убрал - потому что в нём, несмотря на всё пережитое, ещё теплилось что-то, что не позволяло встречать ребёнка с лезвием в руке. Он открыл дверцу шкафа.

Внутри, сжавшись в комочек, сидела девочка лет десяти. Грязная, растрёпанная, с глазами, в которых плескался тот самый животный, бездонный ужас, какой бывает только у детей, столкнувшихся с вещами, для которых у них ещё нет ни слов, ни защиты. Она уже набрала воздух в грудь, чтобы закричать, но Макс успел - мягко, но крепко закрыл её рот ладонью. Другой рукой приставил палец к своим губам и прошипел, почти беззвучно. Выдержал паузу. Потом кивнул - медленно, настойчиво, - чтобы убедиться: поняла ли? Девочка кивнула в ответ, и по её щекам, оставляя грязные дорожки, текли слёзы. Беззвучные, бессильные слёзы существа, у которого отняли всё, даже право плакать в голос.

Макс медленно убрал ладонь от её рта. Тишина. Только дыхание - его и её, неровное, сбивчивое.

- Как тебя зовут? - прошептал он.

Она ответила не сразу. Губы дрожали, и имя вышло из них каким-то сдавленным, мокрым комочком:

- Аня.

- Где твои родители?

- Я не знаю. - Голос её сорвался, и она продолжала плакать. - Заберите меня отсюда, пожалуйста.

Макс, всё это время смотревший на неё - прямо, не отводя глаз, с той мучительной прямотой, на которую способен только человек, уже принявший не одно страшное решение, - повернул голову. Снова выстрелы. Совсем рядом. Короткая очередь, потом ещё одна. Смерть ходила где-то за стенами, совсем близко, дышала в затылок. Он снова посмотрел на девочку. На её заплаканное лицо, на трясущиеся губы, на тонкие ручки, вцепившиеся в подол грязного платья. И вдруг внутри у него что-то оборвалось. Не сердце - нет, сердце давно уже очерствело. Что-то другое, более глубокое, что он сам в себе не чаял отыскать.

- Нет, прости, - сказал он.

И закрыл дверцу шкафа.

Два слова - а сколько в них было всего. И смертного приговора, и мольбы о прощении, и того страшного, ледяного расчёта, который диктует человеку война. Он закрыл дверцу и на мгновение замер, словно ожидая, что оттуда, из темноты шкафа, донесётся крик, плач, проклятие. Но там было тихо. Слишком тихо.

Макс схватил рюкзак и рванулся прочь. Выбежал из магазина, задыхаясь - не от бега, а от чего-то иного, что душило изнутри, - и по тому же маршруту побежал назад. Снова мимо распятий, чёрными силуэтами маячивших слева. Снова мимо бездыханных тел, мимо оторванных конечностей, мимо застывших в предсмертной гримасе лиц. Он не смотрел на них. Он бежал, глядя только вперёд, туда, где зеленела спасительная стена леса. Добежал, прыгнул в заросли и рванул по ним - быстрее, быстрее, прочь от этого проклятого места, от этого города-трупа, от этого шкафа с девочкой, от самого себя.

***

Лес, такой же спокойный и равнодушный, как прежде, принял его в свои влажные, сумеречные объятия. И среди этого леса, в самой его чаще, стоял домик охотника - деревянный сруб, грубый, но крепкий, последний оплот его разбитой, но ещё живой семьи.

Макс шёл к нему. Каждый шаг отдавался в рёбрах тупой болью, но он не замедлялся. Он спешил - не потому, что боялся опоздать, а потому, что не мог больше оставаться наедине с тем, что только что сделал.

Внутри домика, в скудном свете утра, сестры играли в карты на полу. Катя, Вика, Лера - они сидели кружком, и в их сосредоточенных лицах, в том, как они перебирали засаленные карты, было что-то до трогательного мирное, почти забытое. Мать, Света, курила у открытого окна, и лицо её, обращённое к лесу, было бледным, взволнованным, со следами той непреходящей тревоги, что поселилась в нём с того самого дня и уже не отпускала.

Дверь открылась. Сёстры, едва заслышав этот звук, подхватились, как подброшенные, и бросились к порогу. Они заключили брата в объятия - две пары тонких, дрожащих рук обвились вокруг него, и в этом порыве было столько любви, столько отчаянной, цепляющейся надежды, что Макс на мгновение забыл обо всём. Он улыбнулся - та самая, редкая теперь улыбка, что появлялась на его лице лишь здесь, среди своих, - и обнял их в ответ.

- Всё хорошо, - проговорил он, и эти слова, такие простые, прозвучали как молитва.

Лера, младшая, повернулась к матери и звонко, на весь домик, объявила:

- Максим пришёл, мам!

Света устало улыбнулась, и в этой улыбке, слабой, почти прозрачной, смешалось всё: и облегчение, и та неизбывная печаль, что стала теперь её постоянной спутницей.

- Я вижу, Лер, - сказала она. И, обратившись к сыну: - Ты не ранен?

- Нет.

- Слава богу, - выдохнула она и перекрестилась - тем самым движением, в котором было больше веры, чем за все предыдущие годы её жизни. Потому что теперь она верила по-настоящему, верила отчаянно, верила, ибо больше верить было не во что.

Катя поднялась и стала рядом с братом и сёстрами. Макс встретился с ней глазами.

- Привет, Кать.

- Привет, - ответила она. И в этом коротком «привет» было столько недосказанного, столько общей боли и общей силы, что никакие длинные речи не смогли бы выразить и малой доли.

Макс снял рюкзак. Тот был тяжёл - он всегда возвращался с тяжёлым рюкзаком, и эта тяжесть была единственной мерой его любви к ним. Достал оттуда карту с компасом и прижал к себе.

- Держи.

Катя взяла. Рюкзак, который он ей передал, оказался довольно тяжёлым, и её тонкую фигурку ощутимо потянуло вниз. Но она устояла.

- Поешьте и собирайтесь, - сказал Макс. - Нам здесь лучше не задерживаться.

Он пошёл к окну, у которого сидела мать, а сёстры направились к большому деревянному столу посреди комнаты, где Катя уже начала выкладывать принесённое.

Подойдя, Макс остановился и кивнул на пачку, лежавшую на подоконнике:

- Возьму у тебя сигарету?

- Возьми, - ответила Света.

Он взял сигарету, подкурил. Затянулся. Дым, горький и тёплый, наполнил лёгкие, и на мгновение ему стало легче - ровно настолько, насколько вообще может стать легче человеку, носящему в душе то, что он носил.

Света, не глядя на него, всё тем же взволнованным, глухим голосом спросила:

- Что-то случилось?

Макс выдохнул дым в окно. Струйка серого, почти прозрачного тумана растаяла в холодном лесном воздухе.

- Ничего страшного, - ответил он. - Но нам лучше уйти.

Он развернул карту, пристроил на неё компас и на мгновение поднял взгляд к столу. Катя уже почти всё расставила: банки, хлеб, вода. Жизнь. Скудная, но жизнь.

- Иди поешь, ма.

- А ты? - спросила она.

- Я потом.

Он не хотел есть. Он вообще разучился хотеть чего-то для себя.

Он приставил компас к карте, и взгляд его скользнул по истёртому, многократно сложенному и разложенному листу. Угловые границы карты были слегка исчёрканы - там, где прежде были какие-то старые пометки, теперь чернели зачёркнутые цифры, а после них - новые, выведенные дрожащей рукой: «П471», «Ост.1228». Какие-то обозначения, понятные лишь ему одному. А чуть дальше, почти у самого сгиба, возле жирной линии границы, виднелась точка с надписью «Большое-Солдатское» - название, знакомое ему с тех пор, как он научился читать. Название, под которым навсегда осталась лежать их прежняя жизнь. Теперь это была просто точка на карте. Но для него она решала всё.

Макс закрыл дверь домика - ту самую, грубо сколоченную, пахнущую смолой и временем, которая на краткий миг стала для них подобием убежища. Теперь она закрылась с глухим, деревянным стуком, точно захлопнулась последняя страница главы, которую уже не перечитать. Кадр смотрел на него с улицы, и в этом взгляде, холодном и отстранённом, было что-то от вечности, равнодушно взирающей на людскую суету. Макс нагнулся, подобрал с земли длинную, сухую ветку и резким движением отломал от неё лишнее, превратив в подобие посоха - не опоры даже, а инструмента, продолжения собственной тревоги.

- Идите строго за мной, как всегда, - проговорил он, и в голосе его не было ни командирской резкости, ни просительной интонации. Было что-то иное: та спокойная, почти обречённая власть, которую даёт не сила, а знание того, что никто другой этого бремени не возьмёт. - Катя и мама, смотрите за малыми.

Он бросил взгляд на компас - короткий, цепкий, вбирающий в себя положение стрелок с той безошибочной точностью, какая вырабатывается только тогда, когда от этой точности зависит, увидят ли они завтрашний рассвет.

- Пошли.

И они отправились в путь. Макс шёл первым, и его палка ритмично, с какой-то почти музыкальной осторожностью прощупывала землю, раздвигала опавшую листву, погружалась в неё, точно спрашивая у почвы разрешения ступить. За ним, вытянувшись неровной, но хранящей строй колонной, шли остальные. Катя - бледная, с плотно сжатыми губами, на которых застыла та особая, недетская решимость, что поселилась в ней с того дня, когда её спина приняла в себя осколки стекла. Света, мать, ступала тяжело, но упрямо, неся в себе ту молчаливую, всё выносящую материнскую силу, которая не кричит о себе, а просто есть - даже тогда, когда кончаются все остальные силы. И младшие, Вика и Лера, - две тоненькие фигурки, замыкавшие шествие, две души, которых война попыталась сломать, но ещё не сломала.

Кадр скользнул с правого бока, выхватывая их фигуры среди стволов, - и вдруг палка Макса, ушедшая было в листву, наткнулась на что-то. Не на корень, не на камень. На что-то металлическое, чужеродное, отозвавшееся в древке тем особенным, леденящим душу отзвуком, какой ни с чем не спутать.

- Стойте, - сказал он. И в этом единственном слове было столько тихой, сжатой до предела тревоги, что все замерли, будто пригвождённые к земле.

Кадр опустился ниже и показал мину. Она лежала, полускрытая прелой листвой, почти невидимая, почти слившаяся с землёй, - но именно «почти» и было тем самым зазором между жизнью и смертью, в котором они теперь существовали.

- Всё-таки придётся замедлиться, - проговорил Макс глухо, больше себе, чем им.

Кадр взмыл вверх, показывая их с высоты - маленькие, уязвимые фигурки, затерянные в бескрайнем зелёном море, которое теперь, после обнаружения мины, перестало быть просто лесом и превратилось в минное поле, в пространство, где каждый шаг мог стать последним. Они двинулись дальше, ещё медленнее, ещё осторожнее, и время сделалось вязким, как смола.

Вдруг Света, ступавшая позади, споткнулась о корень, спрятанный под толщей листвы, - и вскрикнула. Не громко, нет, - сдавленно, сквозь зубы, потому что громко здесь было нельзя, но в этом сдавленном вскрике было столько боли, что он прозвучал громче любого крика. Колено её вылетело - та самая старая травма, которая всегда поджидает в самый неподходящий момент, как напоминание о том, что тело человеческое хрупко, непростительно хрупко.

Макс обернулся мгновенно.

- Что такое, ма?

- Колено вылетело, - ответила она через боль, и каждое слово давалось ей с трудом, выходило из горла прерывистым, мучительным выдохом.

Он помог ей сесть - осторожно, почти нежно, хотя руки его, привыкшие к грубой работе, казалось, разучились быть нежными.

- Подождём, пока полегчает.

И снова кадр - теперь спереди, так, что видно всех. Привал. Они сидели среди деревьев, жевали скудную еду, и в этом молчаливом, сосредоточенном жевании было что-то почти ритуальное. Макс курил, глядя куда-то сквозь деревья, туда, где не было ничего, кроме леса и будущего. Он отпил лимонада из жестяной банки - глоток, другой, - и вдруг усмехнулся краешком губ.

- Хороший лимонад, - сказал он. И в этой фразе, такой простой, такой будничной, было всё: и благодарность за эту малость, и горькая ирония над собственной жизнью, в которой глоток сладкой газировки стал событием, и та почти детская радость, которую он сам в себе уже не чаял отыскать.

Поздняя ночь застала их на краю леса. Деревья расступились, и перед ними открылись поля - нескончаемые, уходящие в черноту, сливающиеся на горизонте с небом, в котором не было звёзд. Макс сидел на корточках лицом к этому простору, и ветер, холодный, пронизывающий, трепал его волосы. Остальные сидели позади, за деревьями, в относительной безопасности теней. Он развернул карту и долго всматривался в неё, хотя и без карты знал каждую пядь этого пути.

- Примерно двадцать километров, - проговорил он наконец. - Хорошо.

Повернулся к семье. Лица их, бледные, измученные, едва различимые в ночном сумраке, смотрели на него с тем выражением, какое бывает у людей, добровольно отдавших свою волю другому.

- Где-то в трёх километрах на восток есть ещё один лес. - Он снова бросил взгляд на карту, точно ища в ней подтверждения собственным словам. - Придётся идти по полю, но других вариантов нет.

Семья начала подниматься. Движения были медленными, затруднёнными - усталость, накопившаяся за день, давила на плечи свинцовой тяжестью. Катя, поддерживавшая Вику, подняла глаза на брата.

- Вика и Лера устали, - сказала она, и в голосе её слышалась не жалоба, а та особая, сестринская тревога, которая сама устала не меньше, чем младшие. - Нам нужно найти, где переночевать.

Макс, не отрывая взгляда от карты, ответил - и в этом ответе была та спокойная уверенность, которая одна только и держала их всех:

- Рядом с лесом есть деревня. Заночуем там.

Он убрал карту, сложил её бережно, как складывают нечто священное, и опустился на корточки перед младшими сёстрами. Заглянул им в глаза - сначала Лере, потом Вике, - и в этом взгляде, прямом, без тени снисходительности, было что-то отцовское, хотя сам он едва вышел из детства.

- Потерпите ещё немного, хорошо?

Лера кивнула - серьёзно, почти торжественно, как кивают люди, вдруг осознавшие, что от них тоже что-то зависит. А Вика угукнула - всё тем же своим, особенным, горловым звуком, в котором помещалась целая гамма чувств, не выразимых словами.

Кадр выхватил лужу у края леса - тёмное зеркало, в котором отражалось чёрное небо. Все они, один за другим, опускались на колени и черпали пригоршнями холодную, мокрую землю. Грязь. Сырая, липкая, пахнущая прелью и чем-то глубинным, первобытным. Они обмазывались ею - лицо, шея, руки, одежда, - превращая себя в существ без возраста и пола, в призраков, в тени. Грязь ещё не успела нагреться от тепла их тел, и в этом был их единственный шанс.

И вот они пошли. Через поле, под открытым небом, где каждый шаг отдавался в сердце глухим, тревожным стуком. Тишина. Ветер. И вдруг - звук. Тот самый, ни с чем не сравнимый, режущий воздух гул летящего беспилотника. Макс услышал его первым - или, вернее, не услышал даже, а почувствовал, тем самым звериным чутьём, которое не обманывает.

- Ложитесь, - прошептал он.

Все упали - мгновенно, беззвучно, как подкошенные. Мать накрыла собой Вику и Леру, прижала их головы к земле, и в этом движении, отчаянном, всепоглощающем, была вся она - женщина, ставшая щитом. Звук приближался, нарастал, делался невыносимым, проникал в самую сердцевину мозга. Дрон кружил над ними, и его механическое око, наделённое безжалостным тепловизором, всматривалось в землю, искало тепло - тепло живых тел. Но грязь, ещё холодная, ещё не впитавшая их страх, делала их невидимыми. Кадр с камеры дрона показал поле - серое, безжизненное, пустое. Никого.

- Не двигайтесь, - прошептал Макс, хотя никто и не думал двигаться.

Дрон покружил ещё немного - вечность, спрессованная в эти секунды, - и наконец улетел, унося с собой свой жуткий, режущий звук. Когда гул сделался достаточно далёким, чтобы поверить, Макс первым поднялся на ноги. За ним - остальные, отряхивая с себя грязь вместе с пережитым страхом. Они пошли дальше. Пройдя часть пути, снова нашли лужу - или, может быть, ту же самую, кто теперь разберёт, - и снова обмазались свежей грязью. Это было унизительно и страшно, но это было нужно, а нужда на войне не спрашивает разрешения.

Пройдя ещё часть, они остановились передохнуть - в окопе. Он был неглубоким, наспех вырытым, и в нём лежало немало трупов. Тела, уже начавшие сливаться с землёй, принявшие в себя холод и сырость, смотрели в небо невидящими глазами. Катя и Света делали всё - заслоняли собой, отвлекали, зажимали в ладонях маленькие ручки, - лишь бы младшие не обратили на них внимания, лишь бы детские души не вобрали в себя ещё и этот ужас, сверх того, что уже вобрали. Но Лера всё равно скосила глаза и тут же отвернулась, а Вика зажмурилась так крепко, что побелели костяшки сжатых кулачков.

Наконец - лес. Деревья сомкнулись за их спинами, и эта зелёная, шумящая ветром стена была милосерднее любого убежища. Они остановились, переводя дыхание. Макс обвёл взглядом своих - грязных, измученных, дрожащих, но живых.

- Самое сложное позади, - сказал он. - Идём.

И они пошли. Лес сменился редколесьем, редколесье - кустарником, и вдруг перед ними открылся огород. Самый обыкновенный, с покосившимся плетнём, с грядками, уже заросшими сорняком, но всё ещё хранящими следы человеческих рук. А за огородом, чуть поодаль, темнел дом. Стены его были целы, и окна - удивительное дело - тоже. Он стоял, молчаливый и тёмный, и в этом молчании чудилось что-то вопрошающее: кто вы, живые или мёртвые? И есть ли ещё среди живых те, кто помнит, что значит - дом?

***

Макс отделился от своих, оставив их в спасительной тени деревьев, и побежал - низко пригибаясь к земле, перебирая ногами с той особой, почти звериной сноровкой, какая не даётся от природы, а вбивается в тело неделями смертельного страха. Один. Он всегда уходил вперёд один, и в этом одиночестве, добровольно принимаемом на себя, было что-то и жертвенное, и горькое, и неизбежное, как судьба. Добежав до деревянного забора, что огораживал двор и огород, он прижался к нему спиной - плотно, всем телом, точно пытаясь врасти в эти старые, посеревшие от времени доски, раствориться в них, исчезнуть. Рядом чернела дверь, ведущая на огород.

Он медленно, очень медленно протянул руку поверх забора и нащупал крючок с той стороны. Пальцы его, едва заметно дрожавшие то ли от холода, то ли от напряжения, сомкнулись на холодном металле. Крючок подался с тихим, едва уловимым скрежетом. Дверь начала открываться - медленно, до мучительности медленно, и в этой медлительности был свой голос: лёгкий, жалобный скрип петель, прозвучавший в ночной тишине почти неприлично громко. Казалось, сама ночь насторожилась и затаила дыхание. Макс замер. Никого. Он скользнул в образовавшуюся щель, пригнулся и побежал к крыльцу - быстро, бесшумно, как тень.

У двери остановился. Сердце колотилось где-то у самого горла, но лицо оставалось спокойным - та самая, выработанная долгими месяцами маска, под которой можно было спрятать что угодно. Он опустил взгляд на дверь. Замка не было. Это было и хорошо, и странно, и от этой странности внутри у него шевельнулось смутное, неоформленное предчувствие. Он потянулся к ручке - медленно, осторожно, точно ручка эта могла обжечь, - но не успел коснуться. Дверь распахнулась сама, резко, с той внезапностью, от которой кровь стынет в жилах даже у самых закалённых, и в то же мгновение Максу в живот прилетела чья-то нога. Удар был силён, силён и безжалостен, и парень, не удержавшись, покатился вниз по лестнице - кубарем, ударяясь о ступени плечами, спиной, затылком, - пока не оказался на холодной, мёрзлой земле у подножия крыльца.

Было больно. Нестерпимо больно - так, что перед глазами поплыли белые, горячие круги, а дыхание перехватило и застряло где-то в груди, не желая ни входить, ни выходить. Он развернулся, преодолевая боль одним только усилием воли, и открыл глаза. И увидел.

На крыльце, заслоняя собой распахнутую дверь, стоял старик. Дед - с длинными седыми волосами, с седой, неопрятной, но какой-то по-своему величавой бородой, в старой, заношенной до дыр одежде, из которой война и одиночество вытравили всё, кроме самого необходимого. И в руках у этого деда была двустволка - старая, видавшая виды, но смотревшая прямо в лоб Максу своими двумя чёрными, бездонными зрачками.

- Что ты забыл у меня во дворе, пацан? - Голос у старика был низкий, с хрипотцой, но в нём слышалась не старческая дряхлость, а та особая, кряжистая сила, что живёт в людях, привыкших всю жизнь полагаться только на себя.

Макс кое-как оклемался. В голове ещё звенело, живот ныл тупой, горячей болью, но он заставил себя начать медленно, очень медленно подниматься. Каждое движение давалось с трудом, но он знал: на земле он уязвим, на земле он жертва, а жертвой он быть не собирался.

- Успокойтесь, дедуля. Я... - начал было он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, мирно, почти ласково.

Но старик не дал ему договорить.

- Один шаг - и я отстрелю тебе башку.

Слова эти упали в ночную тишину, как приговор. Макс замер на полусогнутых коленях - именно замер, словно сам воздух вокруг него превратился в вязкое, не пускающее вещество. А потом, пересиливая всё - и боль, и страх, и унижение, - медленно выпрямился во весь рост и посмотрел на деда. Прямо. В глаза. В этом взгляде не было ни дерзости, ни мольбы - было что-то третье, трудно определимое: достоинство человека, которому нечего скрывать, потому что всё, что у него есть, уже и так на грани.

- Хорошо, - протянул он, и слово это прозвучало тяжело, как выдох после долгого бега. - Я не альпиец, думаю, вы и сами это поняли. Я лишь пытаюсь выжить, как все. А в вашем дворе оказался потому, что искал ночлег.

Он выдержал паузу. Самую малость. И добавил, всё так же глядя старику в глаза:

- Ещё что-то интересует?

Дед молчал. Молчал долго - слишком долго для того, кто держит человека на мушке. А потом вдруг уголки его губ дрогнули, и по лицу - по этому суровому, обветренному лицу, на котором, казалось, уже не осталось мышц для улыбки, - расползлось нечто похожее на усмешку. Не злую. Скорее, одобрительную.

- Дерзкий, да? - проговорил он, и в голосе его зазвучала та особая, стариковская интонация, в которой смешались и уважение, и вызов.

Он поднял ружьё, отводя стволы в сторону. Улыбнулся - на этот раз уже открыто, почти тепло. Потом спустился по лестнице - не спеша, с тем особым достоинством, какое бывает только у очень старых и очень много переживших людей, - и подошёл к Максу. Протянул руку.

- Как зовут?

- Максим, - ответил парень, и голос его, кажется, впервые за весь этот разговор прозвучал без напряжения.

- Федор.

Они пожали руки. Рукопожатие у старика было крепким, сухим и неожиданно тёплым - такое рукопожатие говорит о человеке больше, чем долгие разговоры.

- Можешь остаться у меня, если хочешь, - сказал Фёдор, и в этих словах, произнесённых с какой-то будничной простотой, послышалась вдруг та самая, забытая ныне человеческая потребность, что сильнее голода и страха. - Хоть будет с кем поговорить.

Макс помолчал. Что-то дрогнуло у него внутри - что-то, что он давно уже считал умершим. Но он не позволил себе расслабиться.

- Меня ждёт семья, - сказал он. - Не против, если я приведу их?

Дед посмотрел в сторону огорода - туда, где за чернотой кустарника прятались те, кого Макс оставил ждать. Посмотрел долгим, внимательным взглядом, точно пытаясь разглядеть в темноте не фигуры даже, а само их ожидание. Потом кивнул - коротко, веско.

- Веди.

И в этом слове, скупом и окончательном, было больше милосердия, чем в иных пространных речах.

Кадр, повинуясь какому-то своему, нечеловеческому любопытству, скользнул в сторону и выхватил из темноты сарай - покосившуюся, но ещё крепкую постройку, где в странном, почти противоестественном соседстве ютились курятник и свинарник. Две свиньи, большие, тяжёлые, ворочались в своём загоне, глухо похрюкивая, а где-то над ними, на насесте, спали, нахохлившись, куры. Жизнь. Самая обыкновенная, самая простая, самая невозможная теперь жизнь - с её запахами, звуками, с её грубой, неприкрашенной необходимостью. И в этом кадре, в этом сарае, было что-то до такой степени противоречащее всему, что они пережили за последние часы, что душа, не выдержав, защемила с новой силой.

***

Макс завёл семью в дом. Они вошли - робко, почти крадучись, как входят люди, отвыкшие от стен, от крыши над головой, от самого понятия «укрытие». В доме пахло старым деревом, сушёными травами и ещё чем-то - тем особым, неуловимым запахом, какой бывает только в жилищах одиноких стариков: смесь табака, воска и медленно, неумолимо утекающего времени. Дед Фёдор в эту минуту стоял у стола и поджигал третью свечу - спичка в его сухих, узловатых пальцах дрожала совсем чуть-чуть, но пламя, занявшееся на фитиле, горело ровно и покойно, точно сама вечность поселилась в этом маленьком, трепещущем язычке.

- Это дедушка Фёдор, - проговорил Макс, и в голосе его, обращённом к семье, послышалась та особая, сдержанная теплота, которая появлялась лишь в редкие минуты, когда он позволял себе быть не вожаком, а просто сыном и братом.

Все поздоровались - сдержанно, но искренне, как здороваются люди, которых жизнь отучила от долгих церемоний. Света выступила чуть вперёд, и лицо её, всё ещё хранившее следы недавней боли и тревоги, осветилось выражением глубокой, почти благоговейной признательности.

- Спасибо, что приютили нас, - сказала она, и в этих простых словах было столько неподдельного, выстраданного чувства, что всякая иная благодарность показалась бы фальшивой.

Фёдор махнул рукой - тем самым движением, каким старые, много пожившие люди отмахиваются от всего лишнего, от суеты, от пустых слов.

- Не за что, - бросил он. - Располагайтесь. Если хотите, можете приготовить что-нибудь. На кухне есть картошка, яйца, в общем - берите, что хотите.

Света ещё раз повторила «спасибо большое», и на этот раз в её голосе зазвучала почти материнская забота - та самая, которая не может не благодарить, даже когда её уверяют, что благодарить не за что.

Все расположились. Макс, всё ещё держась за ноющие рёбра, сел на кровать и замер, прислонившись спиной к стене, - не столько отдыхая, сколько собирая силы. Света хозяйничала у газовой плиты: на старой, видавшей виды сковороде уже шипела картошка, и запах жареного, смешанный с ароматом яиц, поплыл по дому, наполняя его той почти забытой, почти невозможной теперь домашностью. А сёстры сидели за столом вместе с Фёдором и разговаривали - вернее, говорили они, а старик слушал, и в его выцветших, но всё ещё живых глазах светилось что-то похожее на умиление.

И вдруг Вика, средняя, та самая, что всегда больше молчала, задала вопрос - прямо, без обиняков, с той детской непосредственностью, которая ещё не научилась обходить острые углы:

- Дедушка Фёдор, а почему вы один?

Катя тотчас же одёрнула её - мягко, но с той особой, сестринской строгостью, в которой было больше тревоги, чем укора:

- Вика, не нужно задавать такие вопросы.

Но Фёдор только покачал головой и усмехнулся - невесело, но и без горечи.

- Ничего, - сказал он. - В этом вопросе нет ничего страшного. Я расскажу.

И те, кто не сидел за столом, - и Макс на кровати, и Света у плиты, - стали слушать, хотя и не подавали вида, что слушают. Так умеют слушать только много пережившие люди: не поворачивая головы, не меняясь в лице, но вбирая каждое слово.

- Моя бабка умерла три года назад, - начал Фёдор, и голос его звучал ровно, почти буднично, как звучит голос человека, который уже перестрадал своё и теперь может говорить о потерях так же просто, как о погоде. - Мой сын и остальные родственники уехали отсюда. Вояки даже не заходили в эту деревню, но все испугались наступления и побежали. Дураки.

Последнее слово он произнёс без злобы, скорее с сожалением - как произносят приговор, который уже не обжаловать.

Макс, сидевший на кровати, вдруг подал голос. Тот прозвучал глухо, с какой-то напряжённой ноткой:

- Они вас бросили?

Фёдор на секунду задумался. Не потому, что не знал ответа, - напротив, именно потому, что знал его слишком хорошо.

- Всё к лучшему, - сказал он наконец. - Такой старик, как я, был бы обузой.

И вот тут с Максом что-то произошло. Что-то едва уловимое: тень пробежала по его лицу, брови чуть сдвинулись, взгляд ушёл в себя. Слова старика - «был бы обузой» - задели в его душе какую-то струну, о существовании которой он и сам, быть может, не подозревал. Ему будто что-то напомнило - что-то из прошлого, из того, о чём он не рассказывал никому и не собирался рассказывать. Он задумался и опустил голову, и в этом движении, почти незаметном, было больше исповедальности, чем в иных громких признаниях.

А Фёдор меж тем продолжал:

- Я живу, как жил. Слежу за хозяйством, выращиваю овощи и жду.

Чего он ждал - он не уточнил. Но всем, кто сидел в этой комнате, было понятно без слов.

Света, закончившая возиться у плиты, подошла к столу с тарелками в руках.

- Всё готово, - объявила она и поставила тарелки на стол. - Максим, иди есть.

Макс встряхнулся, отгоняя от себя непрошеные мысли, встал с кровати и подошёл к столу. Катя, глядя на дымящуюся, золотистую картошку с яйцами, не сдержалась и выдохнула:

- Наконец-то нормальная еда.

И в этом «наконец-то» было столько искренней, почти забытой радости, что даже Фёдор улыбнулся.

Все сели за стол - полным кругом, впервые за долгое, страшное время. На Фёдора тоже приготовили, и он принял это без лишних церемоний, как принимают должное. Последней подошла Света. Она опустилась на своё место и оглядела стол, оглядела всех - всех своих детей, сидящих перед ней, и этого старика, посланного им словно в награду за пережитое, - и улыбнулась. Улыбка у неё была усталая, слабая, но живая.

- Приятного аппетита, - сказала она, и в этих словах прозвучала та простая, человеческая теплота, без которой всё остальное теряет смысл.

Все поели. Скудно, но сытно - так, как давно уже не ели. И когда тарелки опустели, усталость, до поры отступавшая перед голодом и тревогой, навалилась на них с новой, неумолимой силой. Сёстры уснули втроём на разложенном диване, сбившись в тёплый, дышащий ворох, - Вика прижалась к Кате, Лера свернулась калачиком у них в ногах, и в этом переплетении детских тел было что-то и трогательное, и мучительно-беззащитное. Кадр скользнул дальше, выхватив из полумрака пустой сложенный диван и две кровати с высокими, взбитыми перинами, стоящие рядом, в длину, - стариковское ложе, хранившее, казалось, отпечаток не одного десятилетия одиноких ночей.

Мать и Фёдор сидели за столом и тихо разговаривали - о чём, не разобрать, но в самом тоне их беседы, в её неторопливом, доверительном ритме было что-то успокоительное, почти убаюкивающее. Дед делал самокрутку из табака - сухие, коричневые крошки сыпались на газетный лист, и пальцы его двигались с той сноровкой, что не утрачивается и в старости. Макс только что скурил такую же у открытой форточки; холодный ночной воздух врывался в щель и смешивался с сизым, горьковатым дымом. Он потушил окурок в пепельнице - старой, жестяной, полной таких же окурков, - отнёс её к столу и, уже не раздумывая, не взвешивая, не тратя ни единого лишнего движения, увалился на пустой диван.

Закрыл глаза. И в то же мгновение - без перехода, без мучительного ворочания, без привычных уже мыслей, что грызут перед сном, - провалился в сон. В чёрную, глухую, спасительную яму, где не было ни выстрелов, ни сирен, ни шкафа с заплаканной девочкой, ни распятых на балках тел. Только темнота. Только покой. Только и того, что ему было теперь нужнее всего на свете.

День отъезда. Тот самый день, который Макс и ждал, и гнал от себя, потому что всякое движение теперь было сопряжено с риском, а неподвижность - с медленной, верной гибелью. Он подбежал к машине - старой, пыльной, стоявшей у обочины с тем сиротливым видом, какой бывает у вещей, брошенных в спешке, - и, не медля ни секунды, ударил кирпичом по стеклу. Стекло брызнуло осколками, осыпалось внутрь, и в этом звуке - резком, неприятном, но почти будничном - было что-то до жути привычное. Он сел внутрь, смахнул осколки с сиденья и склонился над проводами под рулём. Пальцы его двигались быстро, с той механической, почти бессознательной сноровкой, которая приходит только тогда, когда от неё зависит жизнь. Соединил. Двигатель заурчал. Он нажал на газ и поехал.

В следующем кадре машина уже подъезжала к дому - их дому. Сгоревший остов соседского жилища всё так же чернел справа, обугленный, мёртвый, как памятник тому дню, что расколол их жизнь на «до» и «после». Макс выскочил из машины, даже не заглушив двигатель, и забежал во двор. Семья уже сидела на пороге - все с сумками, все готовые, все с теми бледными, напряжёнными лицами, на которых ожидание написало свой неутешительный текст.

- Грузитесь в машину. Быстрее! - бросил он и, не дожидаясь ответа, нырнул в дом.

В зале, где ещё не выветрился запах гари, он откинул пакеты, сваленные у стола, опустился на колени и поддел одну из деревянных досок пола. За ней чернел тайник. Автомат - со сложенным прикладом, холодный, тяжёлый, вобравший в себя всю жестокую необходимость этого мира. Рядом - магазин. Макс оторвал ещё несколько досок, чтобы достать всё без помех, сунул оружие в свой рюкзак, стоявший тут же, у стола, и побежал к выходу. Задержался лишь на мгновение - чтобы повесить замок на дверь. Абсурдный, почти бессмысленный жест. Но в нём было что-то человеческое, что-то из прежней жизни, где дом запирали, уходя в магазин, а не покидая навсегда.

Он выбежал из двора, сел в машину и, обернувшись к матери, сидевшей на переднем сиденье, протянул ей рюкзак.

- Держи.

Света взяла. Тяжесть автомата, скрытого внутри, была ей непривычна, но она ничего не сказала - только прижала рюкзак к груди, как прижимают ребёнка. Макс развернулся и поехал. Вокруг творилось что-то невообразимое: улицы, ещё недавно сонные и пустынные, теперь кишели машинами, людьми, повозками - всё двигалось, суетилось, кричало, дышало той особой, предсмертной паникой, которая охватывает муравейник, когда на него наступили. Они проехали мимо знака - «с. Большое-Солдатское», - и Макс не повернул головы. Он знал это название слишком хорошо. Знал с тех пор, как научился читать. Проехали перекрёсток, ушли прямо, потом ещё один знак: «Ржава 17». Дорога уводила их прочь.

Макс припарковался у дома бабушки - старого, покосившегося, но ещё крепкого, - и поставил машину на ручник.

- Катя, пойдём, поможешь мне.

Они побежали во двор, в дом, и Макс крикнул с порога - громко, почти отчаянно:

- Ба!

В комнате, на кровати, сидела бабушка - шестидесяти семи лет, в стареньком халате, с кроссвордом, разложенным на стуле. Она подняла глаза, и лицо её, изрезанное морщинами, осветилось той особенной, тихой радостью, какая бывает только у стариков при виде внуков.

- Привет, - сказала она и, чуть удивлённо, прибавила: - Почему не позвонили, что приедете?

Макс не ответил. Не до того было.

- Катя, собери вещи, - бросил он сестре, и та метнулась к шкафу. - Объясню по дороге, ба. Нам нужно ехать.

Бабушка ничего не спросила. Только посмотрела на него долгим, всё понимающим взглядом и отложила кроссворд.

***

Две недели спустя. Курск. Макс ехал в автобусе. Кадр брал его спереди, и в этом кадре он выглядел старше своих семнадцати лет - куда старше, не по годам, а по той безжалостной бухгалтерии, которую ведёт душа, складывая пережитое в морщины. На сиденьях перед ним две женщины разговаривали.

- Достали уже эти беженцы, - говорила одна, лет сорока, с тем особым, самодовольным выражением лица, какое бывает у людей, чья жизнь ещё не треснула. - Для чего они вообще сюда приехали, отбирать работу у коренных? Курск не резиновый.

Вторая сидела и кивала - молча, равнодушно, как кивают люди, которым, в сущности, всё равно, но приятно ощутить себя в большинстве. Макса злили её слова. Злили до дрожи, до сжатых челюстей, до той глухой, горячей волны, что поднимается откуда-то из живота. Но он промолчал. Стиснул зубы и промолчал. Война научила его молчать - даже тогда, когда молчать невыносимо.

***

Четыре дня спустя. Ночь. Макс сидел на лавочке у подъезда и курил. Дым, сизый и горький, поднимался в чёрное небо, где не было звёзд - только бесконечная, глухая мгла. И вдруг - резко, без предупреждения - на всей улице погас свет. Фонари моргнули и умерли. Окна домов потемнели разом, точно сама жизнь вытекла из города. Кадр пробежал по улицам: везде, одна за другой, они погружались в темноту, и наконец кадр взмыл вверх, показывая город сверху - полностью, до последнего огонька, лишённый электричества.

- Пиздец, - выдохнул Макс. И в этом слове, грубом, коротком, было больше молитвы, чем в иных пространных богословиях.

***

Три дня спустя. Вечер. Макс гулял по городу - бесцельно, как гуляют люди, которым некуда идти и незачем оставаться на месте. И вдруг - где-то в километре впереди - в торговый центр что-то влетело. Свист, тот самый, ни с чем не сравнимый, - и грохот. Взрыв. Макс был ошарашен; на мгновение перед глазами встал тот день, тот дом, тот дождь из стекла. Но ноги уже несли его вперёд - туда, к горящему зданию. Подбежав, он увидел: торговый центр горел. Пламя вырывалось из окон, и было в этом зрелище что-то до того знакомое, до того уже виденное, что ему показалось, будто время пошло по кругу.

***

Ночь. Макс шёл домой. По левую руку чернел лес - густой, молчаливый, полный той особой, насторожённой тишины, какая бывает только в лесах, видевших слишком много. На улице было очень темно. Фонари не горели. Навстречу шла пара - мужчина и женщина, с фонариком.

- Говорят, в него влетел сбитый истребитель, - произнёс мужчина, и в голосе его слышалась та особая, приглушённая интонация, с какой говорят о непоправимом.

- Господи, - отозвалась женщина. - Как вообще такое может происходить?

Они прошли мимо Макса, даже не заметив его, растворились в темноте. А он шёл дальше, погружённый в раздумья, - но через несколько метров вдруг остановился. Из глубины леса доносился звук. Пищащий, ритмичный, механический. Он был совершенно один на этой тёмной, пустой улице.

Макс решил проверить. Свернул с дороги и пошёл на звук, продираясь сквозь ветки, спотыкаясь о корни. Лес, казалось, не хотел пускать его, но звук вёл, тянул, как нить, и наконец он увидел. На дереве, зацепившись стропами парашюта за густые ветви, висел военный. Рация на его груди пищала и моргала холодным, безжалостным огоньком. Левая нога была ранена - кровь пропитала штанину, и ткань потемнела, сделалась почти чёрной. Макс замер, поражённый этой картиной.

В следующем кадре - взгляд из глаз военного. Он кое-как разлепил веки и увидел перед собой парня, сидящего на корточках. Дёрнулся, подхватился - и в руке его блеснул пистолет, направленный прямо в лоб Максу.

- Успокойтесь, - проговорил Макс ровно, почти ласково. - Я оказал вам первую помощь.

Кадр скользнул вниз и показал забинтованную ногу. Повязка была наложена аккуратно, с тем особым тщанием, какое выдаёт руку, привыкшую к подобной работе.

- Вы были ранены.

Военный - лет тридцати, с бледным, измученным лицом, на котором читалась целая гамма чувств, от страха до облегчения, - опустил взгляд на свою ногу, потом снова на парня.

- Где я?

- Курск.

Он ещё раз оглядел ногу, осмотрелся, точно проверяя реальность происходящего, и наконец опустил пистолет.

- Прости, парень. Спасибо тебе большое. - Снова посмотрел на ногу. - А у тебя неплохо получается. Где научился?

- Курсы первой помощи, - ответил Макс, и в голосе его прозвучала та особая, невесёлая усмешка, что заменяет теперь смех. - С сегодняшней обстановкой лишними не будут.

- Это верно, - согласился военный. - Как дела в городе? Всё спокойно?

- Спокойно.

- Слава богу.

Повисла короткая пауза. А потом Макс заговорил - и голос его изменился. Сделался жёстче, суше, в нём зазвучала та самая сталь, что позволяла ему до сих пор оставаться живым.

- Буду говорить прямо. Если бы не я, вы бы умерли от потери крови. В вашей ноге была сквозная рана. Вы мне должны.

Военный удивился - не столько словам, сколько тону, тому ледяному спокойствию, с которым это было произнесено.

- За спасение я хочу, чтобы вы честно ответили на мои вопросы. Для всеобщего спокойствия... - Макс залез в карман и вытащил горсть патронов. - ...я вынул патроны из вашего пистолета.

Военный разволновался, схватился за обойму, проверил. Пуста. Он был в полном шоке.

- Вы не уйдёте, пока всё не расскажете. Если всё пройдёт без проблем, я отвезу вас в больницу.

Военный на минуту задумался - в шоке, в каком-то почти восхищённом недоумении. Потом легко улыбнулся.

- А ты своего не упустишь, да? Ладно. Я отвечу на твои вопросы. К тому же я правда тебе благодарен.

- Вопрос первый... - начал Макс, и военного немного смутил его напор. - Я уже понял, что вы пилот того истребителя. Значит, вы воевали с ними и должны знать: какая цель у альпийцев?

Пилота этот вопрос обескуражил. Из всех возможных вопросов первым Макс выбрал самый сложный, самый страшный. Военный опустил голову.

- Геноцид. Насколько я знаю, они хотят полностью истребить всю нашу нацию. Почти все в оккупированных регионах убиты. Командование говорит о какой-то исторической ненависти, но истинная причина неизвестна.

Макс выслушал это - и не дрогнул. Только что-то в глубине его глаз потухло, словно ещё одна свеча погасла в огромном, тёмном храме его души.

- Что случилось со светом?

Пилота ошарашивала эта резкость, это спокойствие - спокойствие человека, который уже перешагнул черту.

- Они обрубают электричество везде, где появляются. Если пропал свет, значит, они уже близко. - Он помедлил. - Честно говоря, они уже стоят под городом.

- Что?! - Макс подался вперёд, и в голосе его впервые за весь разговор прорвалось живое, незамаскированное чувство.

- Скоро он будет захвачен. Вам нужно бежать.

Макс подхватился, взволнованный, почти бешеный.

- Что, блядь, ты такое несёшь?! Как такое может быть?! Почему никто ничего не сообщил?!

Пилот снова помедлил. А потом, словно решившись на что-то, махнул рукой:

- К черту, уже не к чему скрывать. Альпийцы пересекли наши границы на севере и на юге и взяли нас в кольцо. Почти всё, до самых гор, сейчас под контролем врага.

Макс был разбит этой новостью. Разбит, раздавлен, уничтожен. Ноги подкосились, и он рухнул на колени - прямо в холодную, сырую лесную землю.

- И что мне теперь делать? Как мне спасти свою семью?

Повисла тишина. Пилоту стало жалко паренька - жалко той особой, почти отцовской жалостью, какая бывает только у людей, самих побывавших на краю. Он посмотрел на Макса.

- Есть только один вариант. - Макс воодушевился и поднял голову. - В вашей области не объявляли, но за горами, на востоке, наши организовали аванпост. Оттуда они переправляют гражданских в безопасное место. Это ваш единственный шанс.

Макс встал.

- Значит, я отведу их туда.

- На машине нельзя. Их истребители и беспилотники везде. Вам лучше передвигаться как можно незаметнее. - Макс внимательно слушал, вбирая каждое слово. - Желательно пешком.

Пилот продолжил что-то рассказывать, а Макс слушал - жадно, исступлённо, как слушают последнюю надежду.

В следующем кадре они уже выходили из леса.

- И выброси свой телефон, - говорил военный. - Они их отслеживают.

Макс достал телефон.

- Он всё равно сел.

Выбросил. Тот упал в траву, исчез в темноте - ещё одна вещь из прежней жизни, отправленная в небытие.

- Это неважно. Даже если бы была возможность зарядиться от какого-нибудь генератора, лучше этого не делать. Рация намного безопаснее, но и по ней не стоит много говорить, особенно о своём местоположении.

Они вышли из леса и подошли к машине, припаркованной у частного дома. Пилот, не медля, разбил стекло локтём. Взвыла сирена - резко, пронзительно, заполошно. Он сел внутрь, заткнул её и завёл автомобиль, соединив провода.

- Ты точно справишься сам, Лёх? - спросил Макс.

- Да. Не волнуйся. - Военный протянул руку. - Удачи тебе, Макс.

- И тебе.

Они пожали руки - крепко, по-братски, как пожимают люди, которые, быть может, никогда больше не увидятся. Макс смотрел, как он уезжает, и вдруг заметил свет фонаря, бьющий из-за забора.

- Что там происходит? - раздался недовольный мужской голос.

Макс понял, что здесь лучше не оставаться, и побежал. Пузатый мужчина вышел за ворота и был сильно удивлён, не обнаружив своей машины.

***

В квартире горела одна свеча. Макс сидел перед семьёй - мать, Катя, Вика, Лера, бабушка, - и говорил. Тихо, но твёрдо. Он рассказал им всё, что узнал от пилота. Всё, без утайки, потому что теперь утайка была смерти подобна.

- Поэтому лягте, поспите пару часов. Рано утром выходим.

- Хорошо, - ответила Света, и в этом слове, коротком и бесцветном, было больше мужества, чем в иных героических речах.

Четыре часа утра. Кадр спящего Макса. Он спал тревожно, с нахмуренными бровями, со сжатыми кулаками - спал, но не отдыхал, а будто продолжал сражаться во сне. И вдруг - мощный взрыв, такой, что стены дрогнули. Он открыл глаза. Все подхватились. Закричала сирена - та самая, воющая, проклятая, - но теперь она работала на генераторе, и от этого её вой казался ещё более зловещим.

Громкоговоритель:

- Внимание! Внимание! Началось наступление! Бегите!

Кадр заметавшихся сестёр, заканчивающих одеваться.

- Быстрее! - крикнул Макс.

Семья суетилась, все ускорились, а снаружи, на улице, гремела массированная бомбардировка. Взрывы не прекращались ни на секунду - они сливались в один сплошной, грохочущий ад.

- Мама, бери машину и едь с сёстрами на северо-восток, к лесу. А я вывезу бабушку.

Они побежали к выходу, начали обуваться. Движения были лихорадочными, судорожными, но в них сохранялась та самая, выработанная за эти месяцы чёткость, которая одна только и могла их спасти.

- Как приедете - не сидите в машине, забегите в лес и ждите там.

- Хорошо.

Они выбежали в подъезд.

Макс взял бабушку под руку. Она очень плохо ходила, каждый шаг давался ей с трудом, с болью, с той особой, старческой покорностью перед немощным телом. В свободной руке Макс нёс сложенную инвалидную коляску. Они вышли на лестничную площадку - семнадцатый этаж, цифра «17» на стене, - и начали спускаться. Медленно. Ступень за ступенью. Бабушка тяжело дышала, но не жаловалась.

Они вышли на улицу. Там царил хаос. Паника. Люди делали всё, чтобы выжить, - даже самые плохие, самые тёмные вещи, на которые способен человек, когда с него сдёрнута тонкая плёнка цивилизации. Макс угнал ещё одну машину - тем же способом: кирпич, стекло, провода. Но перед этим сломал нос её владельцу. Он бил его голову о металл у водительской двери - раз, другой, третий, - до тех пор, пока тот не обмяк и не потерял сознание. Его же головой Макс разбил стекло. И ни тени раскаяния не промелькнуло на его лице - только мрачная, отчаянная решимость.

Он посадил бабушку, положил коляску, кинул свой рюкзак назад, и они поехали. Вокруг был хаос. Ракета прилетела в многоэтажку - та рухнула, сложилась, как карточный домик, осела тучей пыли. Максу приходилось объезжать ямы и брошенные машины, уворачиваться от движущихся автомобилей, нестись сквозь этот ад, стиснув зубы и не отрывая взгляда от дороги.

Проехав несколько километров, он остановился у огромного гипермаркета. Вышел, собрал коляску, посадил бабушку и повёз её внутрь. Внутри было пусто, темно, гулко - только где-то далеко, за стенами, продолжали грохотать взрывы. Макс завёз её в самый центр торгового зала и развернул коляску к себе. Опустился на колени.

- Прости, бабушка. - Голос его дрогнул. - Я не хочу этого, но выбора нет. Ты не можешь нормально ходить, а нам нужна мобильность. Поэтому...

Он замолчал. Слова застряли в горле.

- ...мне придётся...

На пол капнула слеза. Одна. Потом другая. Макс плакал.

- Тебя оставить.

Кадр выхватил его лицо - заплаканное, искажённое, разрываемое изнутри тем самым чувством, для которого нет названия, потому что оно больше, чем вина, и страшнее, чем предательство.

- Прости меня.

Он развернулся и пошёл к выходу. Бабушка молчала. А потом - вдруг - заговорила. Голос у неё был тихий, спокойный, почти ласковый.

- Уходите.

Макс остановился и посмотрел на неё. Она легко улыбнулась - той самой, всё понимающей, всё прощающей улыбкой, какую могут дать только очень старые и очень любящие люди.

- Я люблю вас больше всего на свете.

Он заплакал сильнее и хотел рвануть к ней - броситься, обнять, отменить всё, - но она вдруг выставила перед собой трость. Деревянную, старую, с потёртой ручкой.

- Уходи! - Голос её окреп, сделался почти властным. - У вас мало времени, Максим.

Он колебался. Бомбардировка не прекращалась - где-то за стенами грохнуло, потом ещё раз.

- Беги!

Макс будто испугался этого окрика - и со слезами на глазах побежал к выходу. Побежал, не оглядываясь, потому что если бы оглянулся - не смог бы уйти.

Убедившись, что внук скрылся, бабушка с трудом встала, опираясь на трость. Каждое движение давалось ей с невыносимой болью, но лицо её было спокойно. Она отставила трость чуть вперёд и - с какой-то страшной, почти торжественной решимостью - передней стороной шеи упала прямо на её ручку. Всем своим немалым весом. Шея и кадык были сломаны мгновенно. Она умерла - не от вражеской пули, не от осколка, а от собственной воли, от последнего акта любви, который состоял в том, чтобы уйти самой и не быть обузой.

Макс ехал в машине и вытирал слёзы. Они текли, не переставая, но он ехал. Остановился возле походного магазина. Разбил стекло, вошёл. Взял карту, компас и четыре рюкзака. Вышел, сел в машину и поехал дальше. Всё это - механически, без единой мысли, потому что мысли сейчас убили бы его.

Он ехал мимо леса и вдруг увидел семью в его глубине - мать, Катю, Вику, Леру. Остановился. Взял свой рюкзак и украденные вещи. Побежал к ним. Лицо его было заплаканным, опухшим, страшным.

Катя, едва он подбежал, спросила - с той детской прямотой, которая ещё не знает, что некоторые вопросы лучше не задавать:

- А где бабушка?

Макс выдохнул. И соврал. Впервые - или, может быть, далеко не впервые, но так, как не врал никогда прежде.

- Альпийцы уже вошли в город. В неё попала шальная пуля. Она умерла почти сразу.

Все были ошарашены. Мать, однако, глядела на него - и в этом взгляде, долгом, пытливом, читалось какое-то сомнение. Но она ничего не сказала.

- Она просила передать, - продолжил Макс, и голос его предательски дрогнул, - что любит нас больше всего на свете.

И тогда у всех потекли слёзы. А в то место, где он оставил машину, прилетела ракета. Грохнуло так, что земля вздрогнула.

- Нужно идти! - крикнул Макс.

Все стояли в ступоре.

- Бегите!!!

И они побежали. Все. И по их щекам продолжали течь слёзы - горькие, жгучие, неостановимые. А над головой выла сирена, и земля содрогалась от взрывов, и небо, серое, равнодушное, смотрело на них, не обещая ничего.

Макс открыл глаза. Пробуждение его было мгновенным, лишённым той блаженной, тягучей полудрёмы, какая бывает у людей, просыпающихся в безопасности. Он проснулся так, словно и не спал вовсе, а лишь на минуту прикрыл веки, чтобы тут же распахнуть их перед новой явью. В доме было светло, тихо и удивительно покойно. Мать, уже одетая, уже собранная, накрывала на стол - расставляла тарелки, раскладывала приборы, и в этих простых, размеренных движениях было что-то от той прежней, довоенной жизни, которая теперь казалась почти вымышленной. Сёстры сидели на диване и тихо разговаривали - о чём, не разобрать, но сам звук их голосов, негромкий, мирный, ласкал слух, как ласкает слух журчание ручья после долгой жажды.

Дед Фёдор, уже успевший свертеть самокрутку, вложил её в рот и, поймав взгляд Светы, улыбнулся - широко, открыто, с той особой, чуть лукавой теплотой, какая бывает только у стариков, нашедших под конец жизни неожиданную отраду. Он молча указал большим пальцем на выход: пойду, дескать, покурю. Света в ответ лишь улыбнулась - мягко, почти по-дочернему, - и дед, всё ещё улыбаясь, вышел за дверь.

Макс медленно сел на диване и потёр лицо ладонями. Сон всё ещё держал его в своих цепких, липких объятиях, но рассудок уже включился, заработал, заскрежетал шестерёнками.

- Иди умывайся, Максим, - проговорила Света, не оборачиваясь. - Завтрак уже готов.

- Ага, - отозвался он хрипло.

Он медленно встал и побрёл в сторону ванной. Но не успел сделать и нескольких шагов, как дверь дома распахнулась - резко, с грохотом, - и дед Фёдор влетел обратно, точно подхваченный невидимой силой. Лицо его, только что безмятежное, теперь было напряжённым, почти страшным. Он схватил со стены ружьё и начал судорожно, роняя вещи, искать что-то на верхней полке.

- Что случилось? - спросила Света, и голос её дрогнул.

Фёдор дотянулся до подсумка - старого, поясного, видавшего виды, - и быстро, одним отработанным движением, нацепил его на пояс.

- Они здесь, - сказал он.

Макс мгновенно, будто и не было этих двух шагов от сна, сосредоточился. Сон слетел с него, как шелуха. Он подбежал к окну и прижался к стене рядом, так, чтобы не быть замеченным снаружи. Потом аккуратно, едва дыша, отодвинул край тюля и выглянул.

По дороге, поднимая пыль, ехало несколько БТРов. За ними, рассыпавшись цепью, шёл довольно большой отряд. Люди в чужой, враждебной форме двигались по деревне с той особой, неспешной деловитостью, какая страшнее любой спешки, ибо говорит о полной, непоколебимой уверенности в своей силе.

Следующий кадр: Макс уже протягивал Кате рюкзак.

- Быстрее, - бросил он, и в голосе его была сталь.

Мать заканчивала грузить рюкзак едой - всё, что успели, всё, что можно было унести. Вика надевала свой. Лера стояла с уже надетым, рядом, и в её глазах, широко распахнутых, застыл тот самый, знакомый уже ужас, который она научилась носить в себе молча.

- Уходите через окно, - проговорил Фёдор, и голос его прозвучал спокойно, даже буднично, точно он говорил о чём-то самом обыкновенном. - Я их отвлеку.

Макс, уже надевая рюкзак, который загрузила мать, бросил на старика короткий взгляд. В этом взгляде было всё: и благодарность, и ужас, и сознание того, что они, быть может, видятся в последний раз. Но он сказал только одно слово:

- Хорошо.

Он быстро открыл окно и выпрыгнул во двор. Приземлился мягко, по-кошачьи, и тут же обернулся к дому.

- Лера, давай, - прошептал он.

Младшая сестра полезла в окно. Макс принял её - тёплую, лёгкую, дрожащую, - и бережно поставил на землю.

- Вика.

Та полезла следом и спрыгнула прямо в его руки. Кадр из дома: Катя, уже готовая бежать, вдруг замешкалась и обернулась к Фёдору.

- Может, всё-таки пойдёте с нами? - спросила она, и в голосе её была мольба.

- Я не покину свой дом, - ответил старик. - Уходите.

Катя погрустнела. Что-то в её лице надломилось, но она не стала спорить - некогда было спорить.

- Быстрее! - донёсся снаружи голос Макса, и она побежала к окну.

Следующий кадр: Макс помогает матери спуститься с подоконника. Света была грузной, уставшей, но он держал её крепко, не давая оступиться.

- Бегите к огороду, - сказал он.

Те так и поступили, а Макс на мгновение задержался и посмотрел на деда, стоящего у окна. Фёдор стоял - прямой, спокойный, с ружьём в руках, - и в эту минуту он был похож не на старика, а на какое-то древнее, былинное воплощение упрямства.

- Спасибо вам за всё, дедушка Фёдор, - проговорил Макс.

- Да иди ты уже, - отмахнулся дед, и уголки его губ дрогнули в подобии усмешки.

Макс кивнул и побежал. Пробежал через двор и выскочил через дверь на огород. Дверь они не закрыли, и она осталась стоять нараспашку.

Вояки ходили по деревне. Они осматривали всё - каждый двор, каждый закоулок, каждую щель, - с той методичностью, которая не оставляет надежды.

- Ищите, - произнёс командир на своём языке, и голос его был холоден, как лезвие. - Он не мог далеко уйти.

Кадр выхватил траву - высокую, полевую, - которая медленно колыхалась на ветру. Кадр скользнул дальше и показал открытую дверь огорода. И вдруг подул сильный ветер. Трава приникла к земле. Дверь огорода дёрнулась и хлопнула - громко, резко, со стуком.

Военные насторожились. Несколько человек обернулись к командиру. Тот кивнул в сторону дома Фёдора - коротко, властно.

Отряд двинулся во двор. Они шли наготове - оружие вскинуто, взгляды цепкие. И тогда дед резко распахнул дверь дома и выстрелил. Двустволка грохнула с той особой, утробной силой, какая бывает только у старого, проверенного оружия. Двоих разорвало точно в головы - они рухнули, не успев даже вскрикнуть. Фёдор, не мешкая, отпрянул за стену и принялся перезаряжать ружьё.

Военные заняли укрытия. Крики, команды, топот сапог.

Катя, уже подбегавшая к лесу, услышала выстрелы и на бегу обернулась. Лицо её исказилось тревогой.

- Бегите! - рявкнул Макс, и она, пересилив себя, повернулась и побежала дальше.

А в доме гремело. Фёдор, управившись с перезарядкой, защелкнул ружьё и крикнул во всю глотку, так, что голос его разнёсся по всему двору:

- Съебались из моего дома!

Он снова попытался высунуть дуло, но в коридор влетела свето-шумовая граната. Ослепительная вспышка - и дед, застигнутый врасплох, зажмурился, пошатнулся. И в это мгновение из-за стены к нему метнулся командир. Схватил за ружьё, поднял ствол вверх. Выстрел - в потолок, в никуда. Фёдор пытался сопротивляться, но силы были неравны, и командир, выхватив пистолет, выстрелил ему в лоб. Хлёстко, сухо, беспощадно. Дед рухнул замертво. Упал на пол своего дома - того самого, который он не пожелал покинуть.

Уже у самого леса Макс услышал этот выстрел и развернулся. На лице его отразилась растерянность - та самая, почти детская, какую он никому не показывал. Он смотрел в сторону дома, потом перевёл взгляд на свою бегущую семью, потом снова бросил взгляд на дом. И взял себя в руки. И побежал дальше. Потому что не мог не бежать.

Военные вошли в дом. Они рассредоточились, осматривая комнаты, заглядывая во все углы. Командир шёл медленно, оглядываясь по сторонам, но вдруг остановился. Взгляд его упал на стол. На столе стояло шесть тарелок - шесть, одна к одной, с приборами, с остатками еды.

Многовато тарелок для одного человека, - произнёс он на своём языке, и на губах его заиграла лёгкая, почти неуловимая улыбка. - Возможно, тот парнишка всё-таки был здесь.

***

Город. Тот самый день, когда Макс убегал из города. Кадр выхватил его фигуру спереди - он бежал, и лицо его было полно отчаянной решимости. Слева, у обочины, стояла та самая «Газель», за которой он прятался. И вдруг - из-за здания, что рядом с «Газелью», выбежал отряд. Они заметили его. Один уже вскинул автомат и готов был выстрелить, но командир - тот самый, что стоял теперь над телом Фёдора, - опустил его оружие. Опустил и с лёгкой, загадочной улыбкой смотрел Максу вслед. Смотрел и не стрелял.

***

Дом Фёдора. Командир всё ещё стоял над столом, и улыбка его сделалась шире.

- И он не один, - прибавил он тихо, почти ласково.

Кадр взмыл вверх. Сверху, чуть под углом, открылась картина леса - бескрайнего, зелёного, шумящего под ветром. И в этом лесу, продираясь сквозь заросли, бежала семья. Кадр упал ниже и показал их со спины: все, один за другим, - мать, Катя, Вика, Лера, а последним, прикрывая всех, Макс. Они бежали. Не оглядываясь, не останавливаясь. Бежали, а за их спинами оставался дом, в котором умирал старый человек, и деревня, в которую уже вошла война, и целый мир, который рушился, не оставляя им иного выбора, кроме одного. Бежать. Только бежать. Всегда бежать.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ЭПИЗОДА

Благодарю всех кто читал и ставил оценки. Да, Этот жуткий мир будет выходить поэпизодно. Когда будет следующий не знаю, надеюсь не через девять месяцев. Если интересно продолжение можете подписаться.

Всем добра.