Серия «Историйки следствия начала века и немножко сейчас»

История первая. Как опергруппа поженила мумию и Люсю.

Заявили изнасилование. Самое обыкновенное, классическое «по букварю».

Потерпевшая только-только достигла совершеннолетия, злодей на год старше. Снасильничав девчонку и, со слов очевидцев, стремительно убежал в неизвестном направлении. Вероятно домой.

Обстоятельства тоже не вызывали вопросов. По первоначальным  рассказам студенты первокурсники отмечали какое-то событие и собрались «на хате». Меж собой знакомы, компания большая. Вася, выпив лишку, завлек в комнату Люсю и под рассказы о большой и светлой любви с первого взгляда, приключившейся целых полчаса назад, наглаживал ей коленки.

Люся говорила «нет» если ладошки кавалера ползли выше, но потом «нет» Вася не слышал и не слушал.  Очнулся под истошный крик Люси. С девчонки слез и сбёг. Вот этот побег и зафиксировали свидетели. Потом из комнаты вышла Люся в слезах и в губной помаде. Вещички растерзаны. Глаза растеряны.
Кто-то позвонил родителям Люси. Приехала заполошная мама и сурово сдвинувший брови папа, росточком этак метра два. Люсю увезли домой, праздник сам собой захлебнулся.

Милиция и прокурорский следователь приехали вначале домой к Люсе, нужно было опросить потерпевшую, обязательно выяснить желает ли она привлечения насильника к уголовной ответственности, то есть будет ли писать заявление.
Ну, и само собой, забрать вещдоки – поврежденную и испачканную одежку, девчонку отправить в медпункт брать смывы и прочие «биологии».
Люся уже была спокойная, рассказала всё коротко, что часто бывает вначале таких дел.
Выдала одежду, согласилась на осмотр в амбулатории. А вот папы Люси дома не было.

Поскольку работать с остальным контингентом дома у потерпевшей, естественно, невозможно, то группа переместилась в здание местной администрации (прибежала ночью глава сельсовета и открыла ключами здание, конечно любопытно поохав «а чо, чо, чо?»)
Заполнив пару процессуальных бумажек, нужно было решать, что делать дальше – искать злодея в периметре села, сужаясь к его дислокации у себя в комнате дома, или погодить, да съездить осмотреть комнату, где насилие совершилось.

Буквально пара минут на обсуждение и принятие решения - как тут в кабинет вваливается двухметровый папа Люси и говорит, – Не надо никуда ехать, я уже сам разобрался. Он там! – и махнул рукой куда-то влево и вниз.
В воздухе, как вчерашний холодец, застыла немая тишина, красочно разрисованная профессионально деформированной фантазией следователя, оперов, эксперта – криминалиста....Этакая мандала вышла – залюбуешься.

Где!!?? – наконец выдохнули все.
- Там! Дома! – ответил папа и присел в уголочек, вытянув руки как под наручники, – Можете меня арестовать.

Следственный табор рванул в адрес, закрыв папу в кабинете на ключ.
Само собой в адресе ожидался труп. По пути вызвали скорую помощь, благо в довольно крупном селе была целая врачебная амбулатория, а не просто ФАП.
Дома у насильника все заляпано кровью, мазки повсюду. Парень лежит на кровати порезанный в прямом смысле на лоскуты. Но совершенно живой, поскольку тихонько верещит и причитает.

Двухметровый папа Люси как щенка взял его за шиворот и своим армейских времен ножом, который носил всегда при себе, нарезал его кожу на лице, животе, груди, спине тонкими надрезами. Болезненными, кровоточащими, но не причинившими вреда здоровью в смысле судебной медицины. Очень обидными надрезами, я бы сказала.

Тут и скорая подоспела.

Как водится в любом селе – происшествие такого масштаба и резонанса распространяется мгновенно даже в сны спящих сельчан. Так, что на утро все всё знают.
Фельдшерица прибыла деловито и сосредоточенно, будто в окоп и обитель зла одновременно, а не как обычно вальяжно – устало.
Увидав лоскутное создание, верещащее обидой и страхом, она стала смеяться. Видимо, у врачей черный юмор будет потемнее следственного.
Из чувства ли этого, или сугубо по медицинским показаниям, но она его забинтовала так, что он стал похож на мумию. Глаза торчат и руки вперед.
Хитрая вязка.

Парня решено было везти в администрацию, но пока его бинтуют под присмотром оперативника, следователь съездит на осмотр места происшествия - «хаты». Участкового, того самого толкового бугая, покусанного сомом, усадили собирать пояснения очевидцев. Поскольку он знал население и вот эти вот предисловия из связей с фигурантом и потерпевшей писались бы куда быстрее, чем следаком, который запутался бы в два счета.

Далее события происходили живее.

Наконец в кабинете сельской главы администрации (наверняка где-то мученически умирающей от любопытства) собрались все участники этой трагичной истории.
Люся сидела, потупив глаза в пол.  Папа характерными жестами потирал запястья, хотя никто наручники не надевал на него, да и не было оснований, если уж честно.

Потом привезли мумию Васи. Из бинтов торчали только ножки в кроссовках. В остальном там было несколько десятков рулончиков бинтов, творчески обмотанных вокруг Васи затейницей фельдшером.
Машина СМП как раз отъехала от здания и, ручаюсь, мстительно – зловещий хохот фельдшерицы прощально повис в рассветном воздухе.

Люся кинулась к Васе. Так бросаются женщины во всех советских фильмах, которые Люся навряд ли смотрела. А вот поди ж ты...
Папа присвистнул. Вася неуклюже попытался обнять своей мумийской лапой Люсю.

В воздухе казенного кабинета запахло надеждой и решением.

Нехитрыми вопросами выяснилось, что все так получилось цепочкой дурацких недоразумений в стиле «глухого телефона».
Началось с того, что Люся и Вася неделю как тайно встречаются и всё уже «было». Тем вечером немножко алкоголя, кошка на кровати, на которую Люся с Васей упали в порыве страсти и истошно расцарапавшая все, что попалось под лапу, чем и объяснялись крики Люси. Одежду предварительно порвал Вася, но это от брутальности, по согласию и по пьяни.

Очевидцы же решили, что Вася Люсю очаровал впервые только этим вечером, слышали крик, Вася убёг, Люся растрепана. Выводы быстры, точны и привели к звонку родителям. АЛюся испугалась и согласилась с общественным мнением об изнасиловании.

Далее известно.

Папа выслушивал историю, остервенело натирая запястья, потом глянул исподлобья «женится будешь? Пиши расписку!»
На том, собственно история одного выезда закончилась отказным материалом.

Утро это село встретило мирно, хоть и слегка взбудоражено.

История вторая. Про то, как если смотреть в бездну, она посмотрит на тебя.

Вообще, если честно, это моя любимая категория историй.

В том селе круглосуточный телефон был только в котельной местного ЖКХ, зимой там кочегары день и ночь находились, потому все зимние новости - кто умер, кто родился, узнавали первыми.
Собственно и об убийстве они узнали первыми. Продавщица местного магазина прибежала в кочегарку глубокой ночью, полураздетая и в крови. Потребовала телефон, куда в трубку прорыдала милиции, что убила мужа. Зарезала.
Кочегары Марью знали, добро, записанное ею в долговой тетрадке помнили, и на мороз не выставили. Ждала следственно-оперативную группу в кочегарке.

Туда все и приехали, мол показывай и рассказывай, Марья, где труп.
Марья чистосердечно сообщила, что труп мужа лежит дома, а она вот прибежала сознаваться. Чем зарезала? А вот стеколкой!

Стеколка – это кусок стекла вытянутой треугольной формы, у основания замотанный тряпицей, дабы не порезать руку самому себе, когда держишь его в качестве ну.. оружия. Ибо другого вразумительно-практичного применения в мирных целях у «стеколки» нет.

Марью усадили в уазик - таблетку и поехали в адрес. Стеколку из ручек Марьи аккуратненько забрали и в пакетик уложили.
На улице зима, снежочек сыпет. Темно. Фонари в селе редкость, а у дома Марьи имелся.
На дорожке, заботливо днем очищенной от снега, следочки только из дома, по всему – Марьины в сторону кочегарки. Сфотографировали, описали, что б не топтать. А куда торопиться то?

Тут ремарка. Недавно с одним человеком, обсуждая ситуацию с преступлением, пришли к выводу о неком программном мышлении следователей прокуратуры. Если заявляют труп, то ты выезжаешь на труп. То есть в сознании нет чувства, что по приезду самым первым делом нужно удостовериться в смерти. Предполагается по умолчанию, что смерть уже состоявшийся факт. И методичность следственных действий она немного другая, я бы сказала, что чаще визуализировать её можно как круги, постепенно сужающиеся от периферии места происшествия к непосредственно трупу. Без торопливости.

Так вот, написав часть протокола, подошли к двери, ручку дернули – заперто. Немой вопрос всех участников СОГ к Марье.
Та глаза вытаращила. Дом запирается наружным навесным замком. Он вот, рядом с дверью на гвоздике висит себе.
Изнутри только на крючок – закидушку. Но там же труп!
Пришлось уточнить у Марьи обстоятельства, но она клятвенно клянется убила мужа дома, упал сраженный стеколкой в шею. Крови море, а она в побег.

Может крючок был в положении поднятым, а при хлопке дверью упал прямо в петельку, по обыкновению своему изощренно предположили опера.

Пошли смотреть по окнам. Тут фонарь на улице сыграл против. Его свет бликовал по стеклам окон дома, в котором было темно как.. в кочегарке допустим.
Сугробы немного помогали заглядывать повыше. Светили зажигалками, фонариками карманными, стучали легонько.  Ничего не видно.

А надо сказать, окна там были прям деревенски аутентичные. Деревянные рамы, полотно оконного стекла также делено на фрагменты. Так получался прямоугольник сверху и два прямоугольника снизу. Часто такие окна были небольшими и в комнате их было по два, а то и три окна.
Портьеры на таких окнах, как правило, тоже не большие, зачастую просто два раздвижных отреза ткани.
Так, попрыгав возле большинства окон и ничего не увидев, опера предложили дверь высадить и войти.
Марья, уже изрядно успокоившись, воспротивилась. Мол меня посодют, мужика схоронят, а мародеры вынесут весь дом. Придумайте другое!

Опера вновь полезли по сугробам.

Далее картина достойная полотна Эдварда Мунка «Крик»...

Опер, прижимаясь носом и щеками к темному стеклу, складывая ладони домиком у висков, дабы создать темноту и все-таки рассмотреть бездну темных комнат, вдруг видит пред собой как медленно раздвигаются тоненькие шторки и из темноты, с той стороны стекла к его лицу прижимается носом и щеками окровавленная голова и начинает орать.

Орали, надо сказать, все.  И даже Марья. Возможно орал и фонарь, тут непонятно. Просто было очень страшно.

А далее пошло полегче. Муж дверь открыл. Марья его стеколкой убила не совсем, а только чуть– чуть, но всё равно уголовно наказуемо.

Поэтому с места происшествия они разъехались в разных каретах. муж в скорой помощи, а Марья со следователем и операми в милицию, где её ждал уже другой следователь.

Такое, которое требует помощи психотерапии, а не то, которое лечится блокировкой у дамочки приложения Instagram, где она взахлёб зачитывается маркетинговой псевдопсихологией про травмы отвержения и притаскивает в лексикон словечки "обесценивание", "абьюз", "газлайтинг". На поверку за ними оказывается лишь её неуемные заклевывания задолбанного работой мужика за субботние посиделки с друзьями в баре. И его "абьюзные" сопротивления водить её за ручку по ТЦ, например. Или ездить в отпуск только к маме.

Не все, конечно, таковы.

Большинство уголовных дел, где женщины убивали, характерно отличались женским молчанием со своим окружением (подругами, родственниками, коллегами) о том, что предшествовало вспышке гнева, ярости и, собственно, убийству.

Молчание, выходит, в метафорическом смысле тоже убивает?

О некоторых историях преступлений уже рассказывала ранее, некоторые наберутся количеством ещё не на одну историю.

И вот, довольно часто, приезжая на место происшествия, убийца находится ещё там же где труп. В доме, на улице, бывало даже у соседей, где убийца обреченно ждёт запуска механизма правосудия.

И, конечно, обычным разговором сразу выясняешь, что, собственно, произошло. Часто задаётся дежурный, но правильный вопрос, - За что вы его так?

Самый распространённый ответ женщины - убийцы "да сил моих больше не было".

Иногда криком, иногда едва слышным шёпотом. Дальше либо замолкают, либо начинают говорить без остановки.

Разумеется, что протокол допроса в этих обстоятельствах не пишется. Но понимание о круге вероятных свидетелей, мотивах и предварительной квалификации появляется. Важно ведь не пропустить ни аффект, ни самооборону, ни превышение её пределов. Отчего и ориентироваться в сборе и оценке доказательств.

Вот дело было, где женщина в долгом браке с агрессивным алкоголиком зарезала супруга за его обещания разбить голову ребенку - трехлетке, если тот ещё раз пописает в кровать сне. Она восприняла угрозу всерьёз и, дождавшись когда он уснёт, здоровым кухонным ножом с широким лезвием ударила его в горло.

Выбор ножа объяснила тем, что не знала куда бить точно, поэтому решила что для гарантии смерти рана должна максимально широкой. Она в показаниях довольно подробно рассказывала как подбирала в уме подходящее оружие, исходя из своих физических сил, скудных знаний анатомии и четкой цели - убить одним ударом. Её осудили за убийство, но срок был минимален. Приговор за мягкостью наказания никто не обжаловал.

В другом случае женщина убила мужа заранее приготовленным ножом. Она ожидала ссоры и конфликта, ожидала побоев. Они и случились. После серии ударов от супруга она достала припрятанный в комнате нож и нанесла несколько ударов ему в спину.

Затем ушла из дома к соседям, под предлогом переночевать пока муж "остынет". Ситуация для соседей привычная, поэтому вопросов лишних не задавали.

Женщина утром позавтракала, а затем, под ошеломленными взглядами хозяев позвонила в милицию и сообщила о совершенном накануне вечером убийстве. А муж реально "остыл", поскольку умер не сразу, а от кровопотери через некоторое время.

Таких историй много. Они разные и чем-то похожие.

В протоколе пишется "внезапно возникших", но на самом деле это почти всегда было "слишком долго".

Вызвонили следователя, собрали следственно-оперативную группу и помчали в адрес. Ну, как помчали, ехать на милицейском уазике по бездорожью в село за 50 км это примерно час – полтора, без учета сбора группы из домов, где спокойно спят и криминалист, и судмед, и, собственно, сам следователь.
Опера, те обычно сразу в милиции находятся, спят кто в комнате отдыха дежурке, а те, что бывалые и матерые - в собственных кабинетах на диванчиках.

Приехали уже с рассветом.

Тут рассказчик отвлекся на описание ранне-осенних рассветов в российских деревеньках, где туман парит над переспевшими цветами и травами, а роса крупная и ледяная, так, что хочется ее собрать и заварить чайку покрепче, да вприкуску с вишневым пирожком из бабушкиной печи.

Но впереди маргинальные избушки, застывающие кровавые сгустки и осколки костей, крики родственников, соседи с помятыми спросонья серыми лицами, искаженными страхом и любопытством.

Домик, как часто бывает в сельско-криминальных историях, уже не один десяток лет старательно превращался в будущее место осмотра происшествия. Низкие потолки, кривые полы и стены, огромное количество грязного барахла, прокопченного дымящей печкой и дешевыми папиросами, стойкий запах асоциального образа жизни и будто навеки застывший в воздухе звук звенящих граненых стаканов с мутным самогоном.

Трупа было два.
Кто из них убиенный Васька и кто звонил, сразу непонятно.

Один мертвец лежал на кровати с распухшим от побоев лицом, второй – вполне себе чистенький, без видимых признаков телесных повреждений, лежал в той же комнате на полу, раскинув руки.
Стали осматривать, опера понеслись по соседям, тревожить и расспрашивать кто такие жильцы избушки, кто ходил туда в гости, кто не ходил и почему.

Осмотр места происшествия, а еще с двумя трупами, занимает довольно долгое время и, в зависимости от скрупулезности следователя, может составлять от часа до шести, а то и дольше. В это время следователь занят, поскольку поручать писать осмотр другому участнику СОГ нельзя.
Соответственно, он начинает получать информацию от оперативников в процессе осмотра и уже параллельно планирует следующие следственные действия на месте происшествия.

Пока шел осмотр, судмед потрогал трупы и сообщил, что вот тот, который избит – жив. А тот, что бесповоротно мертвый на полу, вообще не имеет телесных повреждений. Но пока шел осмотр, нашелся третий участник.
Слава богу не мертвый, а мирно спящий в маленькой баньке на полку.

На этом этапе понятно, что скорее всего подследственность по уголовному делу милицейская, а не прокурорская, поскольку потерпевший еще жив, а вот мертвец некриминальный вообще. Свидетель пьян в стельку и до вытрезвления бесполезен как для допроса, так и для понимания квалификации.

Следователь осмотр закончил, добросовестно допросил соседей. Свидетеля отправили в вытрезвитель. Ваську в больницу. Выяснилось, что Васька это тот, кто живой и избитый, а мертвый -  Прохор, хозяин избушки. Третий – Борис  и просто сосед.
Вся троица алкаши и закадычные друзья, что не мешает им регулярно драться меж собой по разным незначительным поводам.

Материал по делу передали через прокурора в милицейское следствие по ч.1 ст.111 УК РФ (умышленное причинение тяжкого вреда здоровью) по трупу Прохора вынесли отказной, поскольку смерть его наступила от обширного инфаркта.

Далее стало интереснее. Уголовное дело спустя сутки вновь вернулось в прокуратуру, поскольку Васька от полученных травм, умер в больнице, что означало переквалификацию в ч.4 ст.111 УК РФ и подлежало расследованию следователем прокуратуры.

Борис протрезвел и вспомнил как все было.

Пили, как водится, самогонку. Пили долго, незнамо сколько дней.
Прохор не любил своё имя, потому, что Васька и Борис его дразнили Прохором Громовым и спрашивали где золотишко с приисков. Шутка глупая и безобидная. В очередной раз Прохор на Васькину шутку изобиделся и отходил поленом по голове Ваську. Васька сначала упал и лежал на полу на кухне. О том, что его избил Прохор они позабыли. Когда поспали за столом пару часов – вспомнили. Кровь на лице Васьки и отеки от набухающих гематом утвердили их в понимании, что Ваську Прохор убил.

Они вдвоем унесли его на кровать в комнату.  Поплакали и пошли дальше пить и решать, что делать с трупом.

Сначала решили закопать. Поэтому пошли снова в комнату примериться к размеру ямы, исходя из габаритов Васьки.
В это время Васька вдруг приподнялся на кровати и «загробным голосом» захрипел, – Прооохоор...
Прохор в это время стоял близко к кровати, где лежал «труп». Борис - сосед стоял у входа. От загробного голоса Васьки застыла кровь в жилах, а вот у Прохора она застыла намертво, вызвав немедленный обширный инфаркт и смерть.

Борис и оказался тем самым человеком, который звонил в дежурную часть и плакал про убиенного Ваську. Вернувшись в дом, он залпом высадил бутылку самогона и спрятался со страху в бане, где его и обнаружили.

Дело было переквалифицировано в ч.4 ст.111 УК РФ, а потом прекращено в связи со смертью лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого.

Как следовало из материалов дела, в их сухой формулировке, вошедшей в постановление о привлечении в качестве обвиняемой по ч.1 ст.105 УК РФ, в ночное время обвиняемая, находясь в состоянии алкогольного опьянения, в комнате дома, на почве личных неприязненных отношений, нанесла потерпевшей множественные удары пустой бутылкой в область головы, туловища и конечностей…

Но это было только началом описания содеянного, поскольку смерть потерпевшей наступила от утопления.
Под фразой «на почве личных неприязненных отношений» таились годы невысказанных претензий, зависти, упущенной любви и бог знает еще чего, что осталось тайной в материалах дела.

В предыстории потерпевшая Марина и убийца Света были одноклассницами, затем однокурсницами в педуниверситете, потом коллегами по работе в школе (начальные классы и физкультура).
Между собой не дружили, а вежливо приятельствовали.
Марина вышла замуж, родился ребенок. Света позже стала его учительницей в первом классе. Тут и приключился роман между Светой и мужем Марины.
История мгновенно стала достоянием школьной общественности. Марина уволилась, забрала ребенка и уехала в другой город. Света обрела сожителя, также родила ребенка и вскоре после его рождения мужчина погиб – утонул в реке.
Как выяснялось в процессе расследования, подозревали суицид, но очевидных подтверждающих сведений тому не нашлось и в истории этих семей его гибель осталась как несчастный случай с соответствующим постановлением об отказе в возбуждении уголовного дела по факту обнаружения трупа Д.

Через несколько лет Марина вернулась в городок, снова устроилась в школу и, как следовало из допросов родственников, подружилась со Светой. Неожиданности в этом никто не усмотрел. Собственно, их дети были родными по крови. Некоторое время дружба меж ними была для всех очевидной, совместные поездки, праздники и т.д.

А потом случилось это убийство.

Тут ремарка. Обстоятельства места происшествия воочию я не видела, воспоминания не столь яркие, конечно, поэтому пришлось позвонить следователю, который начинал дело производством, освежить, так сказать детали. Могу сказать, что у следователей хорошая память на судьбы людей. Хотя иногда это помнить не хочется.

Так вот, из осмотра мест происшествия (а их было два) следовало, что Марина и Света выпили не менее бутылки водки на двоих, что нехарактерно для обеих. Именно этой пустой бутылкой Света начала бить Марину по голове, повалив на пол, продолжая наносить удары по рукам, которыми Марина закрывала лицо, по ребрам. Била сильно, поскольку на бутылке были следы крови потерпевшей, фрагменты налипших волос.

После, как следовало из показаний Светы, потерявшую сознание Марину она привела в чувство, вылив на нее воду из ведра с отходами кухни. После чего повела её на реку, что протекала вблизи улицы. Марина не сопротивлялась, подавленная агрессией подруги, шоком и физической болью и состоянием опьянения.

На реке Света заставила Марину войти в воду по горло и стоять там. Из показаний обвиняемой следовало, что она желала, чтобы Марина утонула, не выдержав стоять в холодной сентябрьской воде. Но Марина хотела жить и поэтому, несмотря на выкрикиваемые Светой угрозы, вышла на берег. На берегу Света вновь сбила женщину с ног, подтащила к воде и, погрузив ее голову в воду, держала до тех пор, пока Марина не захлебнулась. Сопротивление оказывала слабое.

Света вернулась домой и позвонила в милицию.

На стадии предварительного следствия Света последовательно и подробно давала показания об обстоятельствах совершенного преступления, подтвердила их на проверке показаний на месте. Вину в убийстве признавала в полном объеме.

О мотивах умолчала, сформулировав их только «я ненавидела её всю жизнь».

Так, ни на стадии следствия, в том числе в беседах «без протокола» (я специально уточнила у коллеги), ни в судебном заседании не пролился свет на то, что именно вызвало такую внезапную ярость, приведшую к убийству.

Впрочем, спектр неделимого в отношениях между женщинами и в этом возрасте многообразен, поэтому вопрос «кто виноват» всегда останется открытым.

Помнила Зину. Что меня в то время удивило, так это несообразность типажей Пети и Зины. Вообще не было понимания, что умничка Зина, похожая на яркую птичку - колибри, могла делать рядом с Петей, в тех условиях быта, которые я наблюдала, описывая место происшествия с её трупом.

Зина сидела мертвой на стуле, посреди довольно убогой комнаты убогого домика. У нее была полностью рассечена малоберцовая артерия, что вызвало кровопотерю, достаточную, что бы вот так, сидя умереть.

Само по себе ранение, как объяснил судмед, смертельно без оказания первой медицинской помощи, причем довольно простейшей – наложение жгута. Рана, что бы вызвать такую кровопотерю, должна быть глубокой и достаточной, для наружного кровоизлияния, а не внутреннего с отеком и обширной гематомой. И без жгута и вызова скорой помощи смерть потерпевшего наступит примерно через 15-20 минут.

Петя, когда приехала наша следственно-оперативная группа, слонялся около дома, пьяный, злой, неопрятный. Он сам вызвал милицию, но не подумал вызвать Зине скорую помощь.

Пока разворачивались чемоданчиками для начала осмотра, Петя рассказал, что Зинка получила за то, что «шалава такая, опять хвостом крутила».

Она спала когда Петя пришел домой, накрученный корешами из кочегарки местной ЖКХ, где трудился. Друзья рассказали Пете, что его Зинка хихикала и флиртовала с какими-то левыми мужиками и один из них обнимал её за плечики. А видели они это поскольку Зинка была директором того самого сельского предприятия ЖКХ и на территории «всяко всё всем видать».

Кореша кочегары Пете посочувствовали, понимающе поцокали «у нее такие ножки!» и оскорбились за компанию с Петей «такую суку надо учить!».

Петя пришел, осмотрел хорошенькие ножки спящей Зины и вонзил в голень нож по самую рукоять.

Почему труп Зины был на стуле? Она проснулась, встала и попробовала выйти, стала кричать от боли.

Петя усадил ее на стул и стал «предъявлять и разоблачать». На наш вопрос почему не оказал помощь, не вызвал скорую, Петя пьяной запальчивостью, убежденный в своей правоте, пеня слюнями в уголках рта проорал, что она должна была сначала объясниться.

И она объяснялась. Убеждала, что никогда и ничего такого. Что это просто выдумки кочегаров, которых наказала за пьянку. Что любит только его, Петю. На том и умерла.

Это Петя уже рассказал во время допроса в ИВС. Было понимание, что в его скудном интеллекте - удар ножом в голень это не опасно. Что его мужское эго куда чувствительнее. Что Зина умерла это абсурд и он не хотел.

Записывала его показания и недоумевала, что Зина и вправду жила с таким вот Петей, в его убогом домишке (Петя был против переехать в просторную квартиру Зины, ибо «бабе положено жить где скажет мужик»), работала на износ в убыточном сельском ЖКХ, решая круглосуточно бесконечные проблемы ветхой коммуналки, выпрашивала у Пети разрешения потратить немножечко из своей зарплаты на мало-мальский уход и красивую одежду, поскольку и правда была красивой женщиной, желающей такой и оставаться. Для Пети. И Петя иногда разрешал.

Допросы свидетелей из числа родственников и знакомых дорисовывали картину отношений Зины и Пети, добавляя штрихи ревности, насилия –  такого, который не оставляет следов на теле, но разрушает психику, унижения, зависимости.

Петя был осужден по  ч.4 ст.111 УК РФ к реальному лишению свободы.

На мой утренний вопрос Пете, – А что это с тобой, Петр? Тебя немножечко убили?

Он гордо и довольно сообщил, – А это сожительница ножом пырнула в спину! Ревнует!

Ранее, до 2007 года, в Законе о прокуратуре РФ была норма, согласно которой прокурор вправе принять к своему производству или поручить подчиненному ему прокурору или следователю расследование любого преступления. В обоснование, как правило, приводилась особая сложность дела, особый общественный резонанс.

И вот однажды, в выходной и очень прекрасный летний день, когда пляжная сумка была уже собрана и просилась за дверь вместе со мной, позвонил прокурор.
Замогильным голосом и даже с нотками сочувствия сообщил, что мне, как дежурному следователю совместно с дежурным заместителем прокурора нужно выехать на место происшествия.

В моей голове уже нарисовались привычные картинки разной степени свежести трупов, насущным было только обрести понимание – как далеко?  В смысле как далеко от меня мечта о прохладной реке в этот день. На что прокурор сообщил, что это то и предстоит мне найти. Естественно с участием егерей, лесников, оперов. Яснее не стало. Подумалось о толпе потеряшек детишек или о массовом захоронении бог весть где.

Оказалось, что случился пожар в природном заказнике, реликтовом бору, который раскинулся по территориям нескольких сопредельных районов. Лес горел несколько дней, активная фаза уже завершилась, к тушению привлекались силы и средства разных служб. А теперь пришло время выяснить причины возгорания.

И, как сообщил прокурор, возникла версия, что пожар начался именно с территории нашего района. Соответственно, в наш маленький городишко выдвинулся летучий десант очень важных чиновников, дабы навести порядок и ясность. Поскольку такие вещи, как визиты всякого вышестоящего руководства, а особенно в ассортименте, никогда не сулили ничего хорошего и справедливого, то нужно было хотя бы самим успеть прояснить ситуацию.

На мой вопрос, а че делать то? Прокурор философски изрёк – искать место возникновения пожара.

Сказать, что я охренела, ничего не сказать. В сожженном лесу? Мне? Еще фактически девчушке чуть старше 25 лет? Поди туда, не знаю куда...

В задумчивости, больше похожей на каталепсию, как помню, пребывала еще часа полтора, что не помешало загрузиться в уазик – таблетку (кстати, сразу идеальной машину изобрели) со следственным чемоданчиком, толпой разных суровых и очень грустных мужчин в камуфляже и заместителем шефа – матерой теткой гособинителем, которую оторвали от закатки компотов на зиму, что было хуже пожара и потопа разом.

В общем, атмосфера ахуя была такая насыщенная и плотная, что можно резать ножом и мазать на хлебушек.

Лесные ребята нервничали особо, по их тематике деятельности, как поняла, возникновение пожара такого масштаба и ущерба на подведомственной территории не сулило ничего хорошего. А, скорее, обещало последний рабочий день.

Въехали в бор. Проехав несколько километров увидели последствия пожара... Описывать горелый лес сложно, это немного не так, как на картинках или видео.
Запомнила особо поверхность земли, горелой травы и вот этой вот лесной подстилки из мха, травы, сосновых иголок.
Совершенно черная, но сохранившая структуру, ломающаяся в пыль под ногой и высыпающая мельчайшие красные искорки. Земля еще тлела. Носоглотку постепенно забивал запах гари и дегтя.

Было ли у меня понимание опасности? Не знаю. Мне никто не объяснял в тот момент, чем грозит то, что вижу. Осознание, что земля еще горит – да. Уйти, всё бросив – нет.

Зачем мы остановились вдруг в одном определенном месте и просто пошли пешком по лесной, выжженой дороге никому из присутствующих непонятно было. Просто так вот, в моменте, решили.

Коллективное бессознательное.

Спустя некоторое время остановились в полном недоумении не веря своим глазам и, собственно, сознанию.
Перед нами была здоровая поляна, в центре которой абсурдно зеленела травка, кустики какие-то, в вокруг выжженный на километры лес.
По периметру поляны сложены четыре здоровых «копны»  из сучков, обрубков деревьев  – то есть здоровенные костры. Это было так называемое сжигание порубочных остатков, обычное дело в лесохозяйственной деятельности. Если бы не несколько НО.

Не в заповеднике, не в пожароопасный период, и не так варварски как это было сделано в конкретном случае.

А то, что это было «браконьерство» очевидно.  В норме порубочные остатки для сжигания складывают не менее чем в 10 метрах от кромки леса, оборудуют минерализованную полосу по периметру, сжигание контролируемое.
А тут костры вплотную к деревьям, специально, безумно и беспощадно и, как то дилетантски с точки зрения преступления.
Пожар пошел в реликтовый бор и пожирал всё живое. А вот место преступления оставил нетронутым.

С экспертом – криминалистом сделали фотографии, заполнила протокол осмотра места происшествия, в том числе аккуратно выведя координаты территории, которые мне продиктовали лесники – это был уже соседний район.  Юрисдикцию и ответственность за который в служебном смысле, никто из присутствующих не нёс.

Материалы первоначальных следственных действий привезла прокурору. Он уже в кабинете сидел с богатейшим ассортиментом разного областного начальства. Через полчаса они все уехали.

Чем закончилось расследование этого уголовного дела в другом районе не знаю.  Слышала, что такие очаги потом обнаружили еще в нескольких местах сопредельных районов, что поджоги были связаны с желанием получить доступ к дешевой, но все еще ценной древесине горельника или даже с лоббированием интересов при принятии нового Лесного кодекса.

В любом случае, этой истории 20 лет давности и она уже просто история

В нашем тревожном следственном воображении немедля нарисовались сцены в стиле доктора Лектора и подгоревшего фрикассе из почек.

Посему решено было выдвигаться полным комплектом, не дожидаясь превентивного визита участкового для рекогносцировки, благо адрес рядом и можно пройтись и пешочком.

К дому подошли как боженьки... следователь - как главное процессуальное лицо, я в качестве мелкого помощника на обучении (работала в прокуратуре от силы месяц), эксперт - криминалист, судебный медицинский эксперт, опер, участковый, по пути прицепили двоих понятых из числа крайне любопытных соседушек. И внучка.

Вот, сия почтенная публика подошла к избушке. По дороге от внучки и соседушек узнали, что в доме проживает бобылем дедок, а также великовозрастный сынаня непонятного рода занятий. Они целыми днями где-то порознь бродят, возвращаясь домой затемно. Гостей не привечают. Свет горит по ночам тускло из мутных окошек. Коровы нет. Кур им дарила однажды пропавшая бабулия и те сдохли.

Бабулия нелюдимцам оказалась не родственница даже, а покойной дедовой жены школьная подруга. Вот по старой памяти нет - нет, да помогала чем могла. Ну, что греха таить, временами с дедулей выпивали крепко в воспоминаниях о былом.

Самое интересное, что такое было обычно в летне-осенний период и пили они на лавочке у дома. Нестройно и пьяно голосили душевные песни, чем вызывали у соседей умиление пополам с бешенством.

В целом картина была понятна. История с запахом, из-за которого невозможно зайти в дом настораживала, и даже если предположить, что там три трупа, то вчера днем все были живы и через сутки тааак пахнуть не могли, если конечно это не пригоревшее фрикассе.

Так, переговариваясь о версиях, дошли до избушки.

Сказать, что запах уже на верандочке сбил с ног - ничего не сказать. Выскочили моментально и, выдыхая глотками нежнейший осенний воздух, приуныли.

Судмед на счастье маялся острым ринитом и жребий уверенно пал на него, мол иди ты вперёд. На что милейший Сансаныч, педант и крючкотвор от судебной медицины, призвал следствие к процессуальному порядку и потыкал руками в сторону дверей, - Следователь и понятые вперёд!

Ваня пошёл. И выскочил, давясь рвотными позывами. Тетеньки соседушки оказались куда крепче и просто бледнели на глазах, как аристократки на званом обеде у графа Дракулы.

Ваня обмотался по самые глаза легким шарфиком и снова пошёл внутрь.

На ту пору мой щенячий следственный энтузиазм не мог поколебать даже гипотетический доктор Лектор, фрикассе, и вероятные три трупа.

Поэтому я пошла тоже. Пожалела мгновенно, но на удачу не завтракамши была, а кофе вообще крепко держится за стенки желудка когда ему не мешают бутерброды и омлет.

Удивила внезапная сумеречность и низкие потолки. Через мгновение стало понятно, что это не потолки узкие, а тропинка коридора высокая. Натурально тропинка плавно растущая к потолкам из-за плотно набитого мусора, вещей, склянок, банок и бог весть чего ещё.

Если бы расставить локти, то они уперлись бы в стены из такого же содержимого. Слева тропинка делала ответвление в нечто, судя по более острым миазмам, похожее на кухню. В сумраке угадывалась печь и столы, заваленные гнильем и грязью.

Вот пишу сейчас и в горле чувствую тут эпическую вонь. Мдааа..воспоминания.

На этом мы с Ваней сдались и вынырнули обратно на улицу, отдышаться. Оставалась комната, которую осмотреть следовало во что бы то не стало.

Но, что б не тратить силы, понимая с чем столкнулись - решили идти всем СОГ, ибо если трупы, надо фотографировать, описывать, изымать наверное что-то. В общем страшно))

Пошли третий раз.

Первым сдался эксперт- криминалист Юра. Звуки рыдания и прощания с завтраком слышны были даже сквозь отборный мат. Своеобразный такой стереозвук в жанре трагикомедии.

Труп нашёлся. Бабулия лежала смирно на полу, без видимых телесных повреждений. Ваня пошутил, мол может от зловония померла, но судмед шутки не разделил отчего то..

В этот момент, в углу, в горе мусора раздалось копошение и через секунду, под нестройное биение наших охреневших сердец, под свет тусклой лампочки, вылез сынаня дедов. Через пару минут из другой горы тряпья вылез и дедок.

От перемещения хлама вонь резко усилилась и, практически не сговариваясь, решено было отфотографировать всё, а закончить протоколы на улице. Понятые давно не выдержали и минуты, выбежав на улицу.

Дальше была процессуальная рутина, отличающаяся от обычной тем, что всё писали по памяти. Сынаня с дедом были невменяемо пьяны, непригодны к диалогу в связи с чем вывезены в вытрезвитель.

Бабулию извлекли в спецтранспорт и увезли в чертоги Сансаныча.

Ну, а мы пошли к себе в прокуратуру, распространяя вокруг невыносимую вонь, ждать результатов вскрытия.

Бабулька скончалась от обычной алкогольной кардиомиопатии, то есть смерть не криминальная. Дедок и сыночек оказались с шизофренией не опасной для себя и окружающих. Она выражалась, в том числе, в разных социальных девиациях подобных "синдрому Плюшкина", бродяжничества и прочего.

Надо ли говорить, что с гардеробом расстались в итоге все) запахи той избушки въелись намертво.

Чуть позже и дедка, и сынаню время от времени встречала с пакетами и сумками - тащили найденное в избушку, а через год - другой она полыхнула пожаром, унеся жизни безобидных "плюшкиных".

Пока писала, вспомнила ещё про гражданина которого судил суд. Везде, и даже дома. Иногда в магазине бывали заседания. А вот за что судили, понять не мог, так пришёл в прокуратуру выяснять и ходатайство принес - ознакомить с материалами дела и с приговором.

Вот такая вот работа была - вонючая, иногда по черному смешная и немного безумная. Но без неё никак.