Серия «Литература»

Представляется странным, что люди читают книги, которые кажутся им избыточно длинными, а их язык избыточно сложным. Мыши плакали, кололись, но... Зачем? Ведь мы уже не в школе, никто не заставит писать сочинение про символизм желтого цвета в произведениях Достоевского, а чтобы получить представление о философии и стиле автора не обязательно читать весь текст. Но я не первый раз встречаю похожие отзывы на книги: в духе, что было очень скучно, но дочитал, и даже некоторое удвольствие удалось получить. Какой-то Стокгольмский синдром, выходит... И поскольку за мной тоже водится грех дочитывания скучных книг, то захотелось в этом немного разобраться.

Теория Стокгольмского синдрома длинных романов

Надо сказать, оказалось, что я не первый, кто сравнивает подобный феномен со Стокгольмским синдромом. Тут у меня есть по крайней мере один единомышленник (он же предшественник), и даже с докторской степенью по литературоведению — ирландец Марк О'Коннел. В 2011 году он написал эссе The Stockholm Syndrome Theory of Long Novels:

Чтение невероятно сложного и длинного романа — это своего рода восхождение на Эверест для тех, кто не любит выходить из дома. И люди, покоряющие Эверест, воют от восторга на вершине не потому, что гора была хорошей, правильно сделанной или интересной сама по себе, а потому, что они исполняются благоговения перед собой за то, что совершили это фантастически сложное восхождение. Я признаю, что они могут и вовсе не выть от восторга из-за усталости, нехватки кислорода и, вполне возможно, обморожения. Признаю шаткость моей позиции, поскольку никогда не встречал никого, кто бы покорил Эверест, и вряд ли встречу, если и дальше не буду выходить из дома. Но с этим явлением связано то, что я называю стокгольмским синдромом длинного романа.

Дальше О'Коннел пишет, что мысль о Стокгольмском синдроме пришла ему в голову, когда он читал "Распознавания" (русский перевод появился только в 2025 году) Уильяма Гэддиса. Роман казался ему невероятно скучным, но он не решался его бросить потому что:

Примерно каждые пару сотен страниц Гэддис сжаливался надо мной и бросал мне кость в виде увлекательного и захватывающего эпизода <...> А затем Гэддис снова засучивал рукава и возвращался к своему настоящему делу — доводил меня до беспамятства бесконечными страницами диалогов об искусстве, теологии и поверхностности послевоенной американской культуры <...> Эта доброта — ключ к стокгольмскому синдрому. Вы не знаете, когда и в какой форме она проявится, но её хватает, чтобы не испытывать ненависти к своему похитителю и не попытаться сбежать от него, швырнув эту книжку через всю комнату.

Ну хорошо, пусть чтение длинных романов, как считает Марк О'Коннел, это как восхождение на Эверест: чем труднее было, тем больше удовлетворение. Но это не объясняет, почему именно чтение длинных романов становится таким восхождением — мозг можно научить выбрасывать дофамин (гормон предвкушения и завершения) в ответ на выполнение любой изнуряющей последовательности действий, как происходит при выполнении обсессивных ритуалов вроде мытья рук (а если ритуал связан с болью или когнитивнвм истощением, то выделятся еще и эндорфины т.е. эндогенные опиаты, плюс еще выделится глутамат, который не позволит переключиться на другую задачу (о роли глутамата например, тут Investigating the Role of Glutamate in Obsessive-Compulsive Disorder: Current Perspectives).

Но обсессивное мытье рук это расстройство, а прочитывание скучных романов это уважаемое занятие. Часто в отзывах на книгу встречается оборот "с трудом продрался сквозь текст", а дальше автор такого отзыва зачастую пишет, что хоть он и осилил роман, но роман ему не понравился, потому что это графомания или идея вторичная, или еще что-то — я нередко вижу такие читательские отзывы о Пирамиде Леонова или о книгах Ивана Ефремова. То есть читатель признается по сути, что по его мнению он попусту потратил время. Но вопрос, повторюсь, в том, почему из всех возможных пустых занятий он выбрал чтение той книги, которую считает графоманской или вторичной (или возможно он надеялся, что последняя глава вдруг перевернет его представление? Такое тоже бывает).

Длинный роман как инициация

Так уж получилось, что все дети в нашей семье – начиная от нас с братом и заканчивая моими тремя детьми – в районе десяти лет читают роман Виктора Гюго «Отверженные». Если угодно, можно считать это формой инициации: я убежден, что ребенок, одолевший три тома морализаторской, пафосной и крайне неспешной прозы XIX века, готов для чтения каких угодно классиков. Тем более, что я эту книжку очень любил и в свое время прочел раза три как минимум… ну, некоторые отступления я все-таки пропускал, но не все, не все… некоторые мне очень даже нравились.

Из одного ЖЖ

Выше цитата из одного поста в ЖЖ. Дальше автор цитаты пишет, что начал перечитывать книгу вместе с сыном, но оказалось: "в «Отверженных» по-прежнему десятки страниц заполнены малопонятными мне пассажами" . И потом автор замечает: "если в детстве я воспитывал в себе волю и пытался через них продраться, то сейчас чем дальше, тем больше их пропускал". Здесь важен следующий момент: десятки страниц непонятны, но читатель "продирается" через них, воспитывая волю. Тут все логично, потому что инициация это магическая практика, об этом есть у А. ван Геннапа в Обрядах перехода [ pdf ] (Геннап, кстати, не разделял религию и магию, считая их частями целого). Инициация не требует понимания сути обряда: не требуется понимание текста, для инициации важно лишь то, что ты продемонстрировал волю и "одолел" препятствие.

Инициация часто связана с болью — яркий пример обряд взросления с "муравьиной перчаткой" у индейцев Сатере-маве. Нейрохимически боль от укуса муравья и ощущение от чтения скучной или непонятной литературы схожи. Мозг регистрирует дискомфорт. В обоих случаях активируется передняя поясная кора, которая отвечает за регистрацию когнитивных конфликтов, в данном случае противоречия между "хочу бросить" и "надо продолжать". Происходит выброс кортизола и норадреналина, которые подстегивают волю. Дальше, как упоминалось выше, выделяются эндогенные опиоиды, чтобы снизить дискомфорт, а в конце испытуемого ждет дофаминовая награда.

Магическое мышление

— Как бы мне тебе объяснить... — задумался Пельц. — Слова имеют силу, понимаешь? Это заложено в природе вещей. Даже наша библиотека не на шутку искривляет пространство-время. <...> Скажи, ты человек читающий, господин фон Липвиг?
– Не сказал бы. Книги для Мокрица были закрытой книгой.
– Мог бы ты сжечь книгу? – спросил Пельц. – Старую книгу, допустим, потрепанную, с изодранной обложкой, найденную в ящике со старым хламом?
– Пожалуй… нет, – признался Мокриц.
– Почему нет? Тебе станет не по себе от такой мысли?
– Да, наверное. Книги… короче, книги жечь нельзя.

— <...> Все слова имеют некоторую власть. Мы подсознательно это чувствуем.

Из книги Терри Пратчетта «Держи марку!»*

В итоге, как следует из упомянутого ЖЖ-поста, книга Гюго была прочитана и даже три раза. Но дело не только в том, чтобы дочитать книгу, но и в том, как ее дочитать. В ЖЖ-цитате мы видели, что автор кое-что пропускал, но все же старался этого не делать ("некоторые отступления я все-таки пропускал, но не все, не все"). Я дополнительно проиллюстрирую это на своем собственном примере: раньше (да и сейчас) у меня возникал некоторый дискомфорт, когда я пропускал предложение или абзац при чтении. Было ощущение, что если прочел не весь текст "от корки до корки" (со всеми примечаниями или кусками на французском), то галочка не ставится, гештальт не закрываетя. В этом есть что-то от магического мышления.

Мне кажется как раз над таким отношением к тексту иронизирует Михаил Елизаров в своем Билиотекаре. Там герои обретают сверхъестесственную силу, читая скучные производственные романы писателя Громова. Но для обретения этой силы нужно выполнить условия "тщания и непрерывности", то есть не пропустить ни одного слова и читать последовательно, не перескакивая. Смысл прочитанного при этом понимать не обязательно. Получается, что магический эффект возникает от механического произнесения слов.

Littérature engagée, писатель как "властитель дум"

Властителем дум Пушкин называл Джорджа Байрона. А Жан-Поль Сартр считал, что литература должна "не созерцать мир, а его переделывать" — он называл это "ангажированной литературой" (littérature engagée). С какого-то момента — скорее всего с эпохи Просвещения —люди стали относиться к художественной литературе и светской поэзии не только как к развлечению — писатель стал нравственным ориентиром (вспоминается эпизод из к/ф "О чем говорят мужчины"). Возможно первым примером такого наставничества был роман "Юлия, или Новая Элоиза" Жан-Жака Руссо (тоже довольно объемный — почти 800 страниц в русском издании 1968 года).

По словам Юрия Лотмана Руссо сильнейшим образом повлиял на русских литераторов. Поэт Андрей Тургенев в начале 19 века писал: "'Новая Элоиза' будет моим Code de morale во всем: в любви, в добродетели, в должностях общественной и частной жизни" (с. 587 у Лотмана в "Руссо и русская культура XVIII — начала XIX века" // Руссо Ж.-Ж. Трактаты . М., 1969, pdf). А Лев Толстой говорил о Руссо: "Я не только восхищался им; я боготворил его: в пятнадцать лет я носил на груди медальон с его портретом как образок" (там же на с. 556).

La religion de l’art — религия искусства

Если портрет автора носят, как в случае с Толстым, вместо образка, то его книги это уже "священные писания" (Ж.-М. Шаффер относит появление "религии искусства" к эпохе романтизма), и их чтение соответственно превращается в ритуал. А если в ритуале что-то пропустить, то он не "сработает" — так устроено магическое мышление. Поэтому я думаю, что дочитывать скучные толстые романы, не упуская ни страницы, людей заставляет не столько Эффект Зейгарник, "Ловушка невозвратных затрат", Effort justification или БПИ — заставляет прежде всего живущее в подсознании каждого человека то самое магическое мышление.

И опять же, чем сложнее ритуал, тем он кажется действеннее — человек надеется, что если он пройдет километры на коленях, или преодолеет это расстояние ползя на животе или перекатываясь, то святой или бог непременно услышит молитву. А если просто придет ногами, или даже часть пути пройдет (а не проползет), то трансцендент или нумен пренебрежет молитвой — потому что без труда не выловишь рыбку из пруда.

Декларация прав читателя. Заключение

Наверное не лишним будет повториться: вопрос не в том, зачем вообще читать Достоевского и Толстого длинные скучные романы — вполне возможно, что книга кажется скучной, потому что читатель забыл о правилах, изложенных в фундаментальном труде "Как читать книги" Мортимера Адлера (тоже скучная, но не очень длинная).

Вопрос в том, зачем дочитывать, если уже уверился (возможно ошибочно), что книга твоего внимания не заслуживает — в конце концов, можно оставшуся часть прочесть по диагонали. Ведь читатель, кроме обязанностей (они всё в той же книге Адлера) имеет и определенные права, сформулированные Даниэлем Пеннаком:

1) Право не читать.

2) Право перескакивать.

3) Право не дочитывать.

4) Право перечитывать.

5) Право читать что попало.

6) Право на боваризм (Право на бегство от реальности).

7) Право читать где попало.

8) Право читать наугад.

9) Право читать вслух.

10) Право молчать о прочитанном.

P. S. Я понимаю, конечно, что будет много людей, которые сочтут этот пост и длинным, и скучным, и не заслуживающим внимания — надеюсь, они поступят правильно;-)

* Спасибо жене, что подсказала этот пример, сам я Пратчетта знаю не очень хорошо