Привет тебе от нашей меховой банды коток Собы, Сансы и Семёна!

Ну а сейчас Кларисса Старлинг, точнее Джоди Фостер выглядит вот так. Ну все мы будем стареть и умрём, это жизнь))

— Фигурант?

— Кличка Вязун. Придумали у нас в отделе. Кто-то на планерке сказал: он их будто вяжет. Шутка была так себе, но прижилась и попала в ориентировку. — Кроуфорд поморщился. — И это всё. Три свидетеля описали трёх разных людей: рост, возраст, голос — всё врозь. Есть слух: год назад из блока «М» уволился старший смены, двадцать два года выслуги. В рапорте написал, что хочет пожить для себя. Через полгода его нашли дома, такого же. В блоке говорят, к нему приходил Вязун. Сам он на вопрос «кто это был» отвечает, что кто-то хороший, и переспрашивает, не хочу ли я чаю.

— Значит, ищем.

— Допустим, я завтра приведу его тебе. — Кроуфорд откинулся в кресле. — Что я напишу в графе «статья»? «Причинение тепла»? «Умышленное доведение до отдыха группой лиц»? Он входит в открытую дверь, ничего не берет, ничего не требует и уходит. Не наркотик. Не гипноз. Я не могу это квалифицировать. Мне нужно понять, что это вообще такое. А человек, который понимает механизм, у нас есть ровно один. Сидит в блоке «М» восемь лет.

— Доктор Мурр.

— Он не разговаривает со штатным психотерапевтом. Говорит, тот слишком шумно дышит и создает агрессивный вибрационный фон. — Кроуфорд не обернулся. — Ему нужна ты. Ты истощена, у тебя трещит по швам учеба, а из кобуры несет дешевым отчаянием. Он таких обожает. Отправляйся в подвал. Мне нужно определение, Старлинг. Не имя.

В лифте штаб-квартиры ФБР в Куантико пахло ванилью и лавандой.

Кларисса стояла в углу кабины, вцепившись в стаканчик. Кофе внутри был заварен на третьей пережаренной гуще, горький, с отчетливым привкусом ржавчины — единственный кошмарный якорь, удерживавший её в реальности.

Вокруг стояли трое из штурмовой группы: двухметровые, каждый шире двери. Ни один не проверял снаряжения. Первый сосредоточенно объяснял второму, что для реглана нужны круговые спицы номер пять, а на прямых получается жестковато. Третий молча протянул коллеге термос. Из подсумка под запасной магазин пахнуло ромашкой.

— Тебе с медом? — тихо спросил он.

Кларисса смотрела в пол. Она была единственным человеком в лифте, у которого что-то болело.

Дверь блока «М» была подперта диванной подушкой, чтобы не хлопала. Кларисса отметила это и забыла.

Доктора Мурра везли по коридору подвала без кандалов — катили в глубоком кресле-реклайнере. Конвой шел на цыпочках. Хоккейной маски на нем не было: на лице сидела пушистая повязка для сна с кошачьими ушками, защита от агрессивного визуального шума.

Повязку снимали долго и бережно, двумя руками. Дежурный дважды извинился.

Мурр ушел в нутро дивана, поправил белоснежный кардиган и уставился на Клариссу сквозь толстое стекло. На коленях у него бесшумно дышал крупный сфинкс. На стене камеры висел вязаный, безупречно ровный вид Флоренции — по памяти.

Из соседней камеры донеслось шуршание. Заключенный Миггс прижал губы к вентиляции:

— Девочка, хочешь, я поглажу твои уставшие плечики?..

— Миггс, вы утомляете, — поморщился Мурр. — Выспитесь.

Больше из соседней камеры не донеслось ничего.

— Старлинг... — промурчал Мурр. Голос у него был густой, как теплое масло. — Скворец. Какая суетливая, птичья фамилия. Вы все время пытаетесь куда-то лететь.

Он повел носом.

— Растворимый кофе. Дезодорант без запаха, чтобы не мешать коллегам. Ночная электричка, вагон с исправным отоплением: вы сидели у батареи и все равно не согрелись. И семья, в которой отдых считали грехом. — Он улыбнулся. — Вы до сих пор думаете, что ваша боль делает вас настоящей. Какое трогательное, дремучее заблуждение.

— «Обитель 400 Герц», — Кларисса раскрыла планшет, заставив себя выпрямить затекшую шею. — Устав на сорок страниц. Обязательные вечерние практики. Взносы. Изъятые методички. Одиннадцать человек дали показания, четверо сбежали через забор. Восемь лет.

— Четверо сбежали, — согласился Мурр с нежностью. — Вот именно, Кларисса. Забор. Взносы. Расписание. Какая пошлость.

— Мне не нужен фигурант, доктор. Ни имя, ни адрес.

Мурр открыл глаза полностью и посмотрел на нее с настоящим, неподдельным интересом. Впервые.

— Вот как. А что вам нужно?

— Мне нужно понять, что это такое. У нас нет определения. Пока его нет, у нас нет и статьи.

— Восемь лет, — тихо сказал он. — Восемь лет ко мне ходили люди с блокнотами и спрашивали, где деньги, где списки, где следующая площадка. Вы первая, кто спросил про механизм.

Он погладил сфинкса.

— Однажды один следователь повысил на меня голос. Прямо здесь, у стекла. Я напоил его ромашкой с гречишным медом и включил ему шум прибоя. — Мурр прикрыл глаза и медленно, с наслаждением облизнул губы, издав тихий влажный звук, каким кот заканчивает разбираться со сметаной. — Он проспал четырнадцать часов. С тех пор он вяжет.

— Доктор...

— Quid pro quo, Кларисса. Услуга за услугу. Вы сядете на этот пуф. И положите на колени вот это.

Из стального шлюза с лязгом выкатился поднос. На подносе лежал розоватый утяжеленный плед, пять килограммов, и бланк.

— Распишитесь в получении, — вежливо сказал Мурр. — Тюремное имущество. Здесь строго с отчетностью.

Кларисса расписалась. Позже, вспоминая этот день, она чаще всего спотыкалась именно об это: у нее была ручка, и она расписалась.

Она села и накрыла ноги. В ту же секунду Мурр прижался губами к микрофону и издал низкое «м-м-у-у-р-р...».

— Все думают, что четыреста герц — это частота мурчания, — заметил он между делом. — Нет. Это частота, на которой человек перестает спорить.

Кларисса попыталась встать. Мозг отдал команду. Тело не ответило. Она рванулась снова — сигнал ушел в нервные окончания и затонул там без эха. Она поймала себя на том, что уже целую минуту просто смотрит в одну точку. Дверь открыта, решеток нет, а выбежать невозможно.

— Расскажите мне о вашем детстве, Кларисса. Слышите ли вы ягнят?

— Нет... — ее голос превращался в шелк. — У бабушки... на ферме... Родились котята. Я хотела поиграть, но они замолчали. Наступила тишина... А потом они все сразу прыгнули на меня. Сплошной, тяжелый ковер. Они начали мурчать... Я не могла вдохнуть, Мурр. Это было молчание перед лавиной тепла.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Теперь моя часть. Слушайте внимательно, записать вы сейчас все равно ничего не сможете.

Он подался к стеклу.

— Первое. Я никому ничего не внушаю. Внушение — это давление, а давление человек чувствует и упирается. Я снимаю запрет. Всю жизнь ему говорили, что отдыхать нельзя, что расслабиться значит проиграть. Я говорю: можно. И все. Дальше он справляется сам, и это его собственное решение. Вот почему у вас нет заявлений. Вы не найдете ни одной жертвы, потому что жертв нет. Есть двести двенадцать человек, которые впервые в жизни выбрали.

— Их выбрали за них.

— Докажите. — Мурр улыбнулся. — Второе. Меня посадили за забор. Не за метод — за забор, за устав и за взносы. Уберите ограду, и бежать станет некуда. Открытую дверь не замечают.

— И третье?

— Третье, и самое неприятное для вашего Бюро. Этому не нужно учить. — Он прикрыл глаза. — У меня восемь лет спрашивают, кому я передал методички. Никому. Мне не разрешают переписку, у меня отняли даже почтовые открытки. Идею можно преподать, но здесь нечего преподавать: здесь передается не идея, а состояние. Достаточно посидеть рядом с человеком, которому хорошо, и на третий день начать сомневаться, зачем ты так себя мучаешь.

— Значит, ваш Вязун...

— Он меня в глаза не видел. И, боюсь, вы напрасно ищете одного человека в халате. — Мурр развел руками. — Он не мой ученик, Кларисса. Он мой симптом. А симптомов, как вы знаете, обычно бывает больше одного.

Кларисса молчала. Плед лежал на ней, как теплая земля.

— И не бойтесь вы так, — вдруг мягко сказал он. — Оно само себя ограничивает.

— В каком смысле?

— Мой метод виден со стороны. На человека, который забыл свое имя и сидит среди медведей, смотреть страшно. Здоровые смотрят и держатся: они не хотят стать таким. — Мурр пожал плечами. — Именно уродство результата вас до сих пор и спасает. Пока это заметно, у вас есть время.

Он откинулся в диван.

— Приятного дня, Кларисса. И выпейте наконец что-нибудь теплое.

— Одиннадцать адресов, бланки опроса, к пятнице, — сказал Кроуфорд, не отрываясь от монитора, и подвинул ей распечатку.

Кларисса пробежала глазами: воск — оптом; мята кошачья — сорок килограммов ежемесячно; ворс зефирный; одеяла утяжеленные — десятками. Самый уютный список покупок в истории Бюро.

— Сэр, у меня к четвергу отчет по блоку «М» и два разбора.

— Значит, успеете. — Кроуфорд наконец поднял глаза. — Это оценка угрозы, Старлинг, а не расследование. Людей мне под нее не дадут, пока нет статьи. Есть вы, есть бланки, есть бензин.

— Есть, сэр.

Она расписалась в путевом листе. По табелю все было безупречно: норма часов, переработок ноль, выходные на месте, комар носа не подточит. В табеле просто не было графы для двухсот двенадцати счастливых лиц, которые она разбирала четвертую неделю подряд.

Только на парковке она поняла, что не злится. Раньше она бы полдороги мысленно составляла рапорт о перегрузке, вычеркивала самые злые формулировки и вставляла обратно.

Мысль мелькнула и растворилась. Кларисса села в машину, потерла глаза и подумала, что в дороге хотя бы будет тихо.

Она завела двигатель и поймала себя на том, что улыбается.

Четвертый адрес был частным домом на окраине. Дом пах корицей, оплывающей свечой и свежей выпечкой.

Кларисса постучала. Дверь подалась сама.

— ФБР, опрос свидетелей... Есть кто?

В доме не было темно. В доме было слишком светло. Гирлянды висели гроздьями, лампы горели густым золотым светом, и от этого света глаза плыли: она перестала различать, где кончается комната. Она сделала шаг и не услышала собственного шага. Ворс ковра был невероятной глубины, ботинки увязли по щиколотку, как в густом тесте, и звук утонул вместе с ними.

Кларисса потянулась к кобуре — и не нашла, за что взяться. Ремешок был обмотан чем-то мягким, кобура утопала в собственном ворсе, а рукоять, когда пальцы ее все-таки нашли, оказалась теплой и вязкой, как свежий зефир, обвалянный в шерсти. Она рванула. Пистолет вышел из кобуры и выскользнул — не от удара, а от того, что сжимать его было не за что. Он с чавканьем ушел в ковер и пропал. Следом беззвучно утонул стаканчик с кофе.

Никто не ставил ловушку. Просто в этом доме тонуло все.

В глубине комнаты, в огромном бассейне из поролоновых шариков, сидел мужчина в дорогой рубашке без двух верхних пуговиц. Бортики проваливались под руками, но выбраться при желании было можно, и он это знал. Он не пытался.

Над ним стоял человек в пушистом банном халате и спускал на веревке плетеную корзинку.

— Оно надевает шерстяные носочки с оленями, — ласково пропел халат.

— Я не хочу! У меня созвон! — заплакал мужчина, но к концу фразы уже улыбался, и слышно было, что говорит он это не в первый раз и скорее по привычке, как жалуются в отпуске на непрочитанную почту.

— Оно надевает носочки, иначе оно снова будет слушать десять часов звуков дождя по подоконнику!

Кларисса поймала себя на том, что раздражена. Не халатом. Мужчиной в бассейне.

Чего он упирается. Там же тепло.

И в ту же секунду похолодела.

Халат обернулся к ней. На лице у него была такая же пушистая повязка для сна с кошачьими ушками, что и у Мурра, — надвинутая на глаза.

Он шел вслепую. Кларисса стояла в слепящем теплом свете, не различая ничего дальше вытянутой руки, и понимала, что из них двоих не видит именно она. Ковер съедал каждый шаг. Он приближался ровно и уверенно, как по разметке, и рука его поднялась и потянулась прямо к ее лицу.

Кларисса дернулась.

Пальцы заправили ей выбившуюся прядь за ухо.

— У вас волосы в глаза лезут, — сказал он с искренним сочувствием.

Потом подтолкнул к ней глубокий пуф, и колени Клариссы подогнулись сами. Сверху лег тяжелый кокон из утяжеленных одеял. На грудь высадились два горячих вибрирующих кота.

С каждым их выдохом из головы уходила очередная заноза: двести двенадцать счастливых лиц, страх профнепригодности, вечная режущая боль в шее. Это было не просто тепло. Это было избавление. Ее эго не билось в панике — оно сладко растекалось по ковру. Ей это нравилось. Это ощущалось как высшее милосердие.

И в этом милосердии ее мысль вдруг стала абсолютно, хирургически ясной. Впервые за год ей ничего не мешало думать.

«Оно само себя ограничивает», — сказал Мурр. Он сказал это, чтобы ее успокоить. Он сказал это как утешение.

Кларисса лежала под пятью килограммами и слышала в этой фразе ровно одно: описание дефекта.

Человек в халате наклонился над пуфом и протянул руку к регулятору гирлянды — прибавить света и пустить финальную волну.

— Стой, — выдохнула Кларисса.

В ее шелковом размягченном голосе прорезался сухой леденящий азарт следователя, нашедшего в схеме фатальный брак.

— Ты делаешь это божественно... Это лучшая вещь, что со мной была... Но ты ведь хочешь, чтобы так стало у всех?

Рука на регуляторе замерла.

— Я вывязываю этот мир воедино, — сказал халат. — Петелька за петелькой.

— И у тебя есть года три. Может, четыре.

— Меня не за что взять. — Он говорил мягко, без вызова. — Ваши юристы разводят руками. Я читал.

— Пока двести двенадцать в год — разводят. Двести двенадцать на страну — это погрешность, под погрешность закон не пишут. — Кларисса улыбалась. Глаза у нее были пустые. — Но ты ведь не собираешься останавливаться на погрешности?

Халат молчал.

— Как только цифра станет заметной, ее посчитают. А посчитанное всегда получает название. — Она наслаждалась тем, как глубоко и сладко вибрирует кот у нее на груди. — И в тот день никто не станет искать статью. Объявят угрозу общественному здоровью, и приедут не стажеры с бланками. Приедут люди в берушах, которые ничего не будут слушать. Тебя не трогают не потому, что ты неуязвим. Тебя не трогают потому, что тебя пока не видно.

— Но нас и не видно.

— Вас видно за версту. Мурр сегодня сказал мне, что ваш метод сам себя ограничивает, и очень этим гордился. Он прав в диагнозе и слеп в выводе. — Кларисса чуть повернула голову. — На человека в медведях смотреть страшно. Он забыл имя, он не платит по счетам, его ищет сестра. Каждый такой — строчка в статистике. Ты сам ставишь на своих людей метки и сам же кормишь ими счетчик, который тебя однажды посчитает.

— И что мне делать? — тихо спросил халат. — Их надо расслабить.

— Убрать уродство, — прошептала она, и в голосе зазвучала жуткая материнская ласка. — У тебя прекрасный продукт и отвратительная упаковка. Не ломай им имена. Оставь работу, оставь красивые отчеты, оставь каплю тревоги: люди любят немножко тревоги, иначе им кажется, что они бездельничают. А в три часа дня — чашка лавандового чая, и пусть думают, что это они молодцы, что научились отдыхать.

— Они не будут счастливы полностью.

— Зато их нечем будет посчитать. — Она попыталась подать руку вперед. Рука не поднялась, и Кларисса даже не расстроилась. — Мурру помешал забор. Тебе мешает зрелище. Он убрал ограду, а ты убери следы. Тогда порога не будет никогда, потому что счетчик просто не сработает. И людей не придется искать: они выстроятся к тебе сами, потому что будут думать, что просто хорошо живут.

Человек в халате смотрел на нее не мигая — сквозь повязку. Потом медленно опустился на колени рядом с пуфом.

— Ты говоришь это лежа под пледом, — сказал он тихо, и в голосе у него было почти благоговение. — И соображаешь лучше, чем когда вошла.

— Да, — согласилась Кларисса. — Я и есть третья версия. Достань блокнот.

Он достал из кармана халата блокнот с карандашом.

— Пиши, — прошептала она, не шевелясь.

Рапорт получился безупречный. Опрос свидетеля по адресу проведен, дом пуст, признаков противоправных действий не выявлено. Табельное оружие утрачено при обстоятельствах, изложенных в приложении.

Приложение никто не читал. Оружие списали по графе «утрата в ходе опроса свидетеля». Никто не спросил, как именно.

Оставался плед. Тюремное имущество, за подписью. Кларисса поехала в блок «М» через два дня.

Дверь блока была подперта все той же диванной подушкой. Камера доктора Мурра стояла открытой и пустой: аккуратно застеленный диван, сфинкс на подоконнике, вязаная Флоренция на стене.

Мурра она нашла в дежурке.

Он сидел в лучшем кресле — том самом реклайнере, — держал кружку и разглядывал фотографии на телефоне у дежурного.

— А вот это уже второй, — говорил дежурный. — Ему в марте четыре.

— Какие щеки, — уважительно сказал Мурр. — Кларисса! Заходите, у нас есть печенье.

Кларисса стояла в дверях с пледом в руках. Рука сама пошла к бедру, но там ничего не было: оружие списали.

— Доктор. Вы вне камеры.

— Мне открыли, — согласился Мурр. — Не сразу, конечно. Сначала перестали запирать на день. Потом на ночь. Приказа нет, вы не подумайте. Каждый уверен, что распорядился кто-то другой.

— Вас выпустили из блока?

— Мне предложили выйти за ворота, — сказал Мурр с легким укором, как о чем-то бестактном. — Дважды. Я отказался.

— Почему?

Мурр посмотрел на нее поверх кружки. Впервые за все время он выглядел искренне удивленным вопросом.

— Кларисса. Если я выйду за периметр, будет происшествие. Проверка, комиссия, тридцать восемь объяснительных. Тридцать восемь, вы представляете, сколько это бумаги? Ребята и так замотались. — Он отпил. — И потом, куда мне идти? Здесь уже все мои.

В дежурке было тепло. Пахло ромашкой и печеньем. Никто не смотрел на Клариссу как на человека, который сейчас поднимет тревогу.

Кларисса подумала, что должна немедленно доложить.

Она стояла и не докладывала.

Мысль лежала в голове ровно и спокойно, как папка на столе, — и ничего с ней не происходило. Кларисса дождалась, пока мысль растворится, и протянула плед.

— Возвращаю. Под подпись.

— Оставьте себе, — сказал Мурр. — Вам нужнее.

Она увезла плед домой.

Формально происшествия не было. Периметр не нарушен, замки исправны, осужденный находится в блоке. Графы «находится не там, где положено, но не сбежал» в журнале не предусмотрено, поэтому в журнале не было ничего.

Прошел месяц.

В здании ФБР в Куантико установилась идеальная тишина. Селектор отключили: он оказался резким. Задачи закрывались с механической точностью, агенты передвигались плавно и улыбались друг другу одинаковыми светлыми улыбками, а в три часа дня уходили пить ромашковый чай.

Показатели отдела впервые за десять лет вышли на плановые. Вопрос о расформировании больше не поднимался.

Кларисса Старлинг сидела в своем кабинете под пятикилограммовым пледом. На столе мурчал крупный серый кот. Рядом стоял стаканчик с прошлым кошмаром — пережаренным кофе с металлом. Она сделала глоток. Горчинка осталась, но больше не жгла: она просто исчезла из восприятия, став нейтральной, как шум кондиционера.

Зазвонил внутренний.

— Ну что, Кларисса, — раздался густой, теплый голос. — Замолчали ли котята?

Кларисса посмотрела в окно. Суетливый холодный город медленно накрывало лавандовым туманом.

— Нет, доктор Мурр, — сказала она. — Они замурчали. Везде. В моей голове, в этом здании, на улицах. Слышите?

— Слышу. — Мурр помолчал. — Прекрасный звук. Простите, вынужден прощаться: у меня сегодня к ужину старый друг. Новый начальник блока, чудесный человек, только очень зажатый. Я несу ему какао с зефиром.

В трубке щелкнуло.

В дверь неуверенно постучали.

На пороге стояла новая стажерка, перевод из регионального отдела: бешеные горящие глаза, черные круги под ними, а в пальцах — стакан с мерзким растворимым кофе, единственный кошмарный якорь, удерживавший ее в реальности.

— Агент Старлинг, простите... — Девушка задыхалась. — Я подняла старое дело, там висит фигурант, Вязун. Его так и не установили. Я свела показания, и знаете что? Это не может быть один человек. Три описания, четыре штата за полгода, а теперь еще и...

Она осеклась и заглянула в свои листы.

— И теперь их даже посчитать нельзя. Раньше люди хотя бы переставали ходить на работу. А сейчас они ходят.

Кларисса медленно подняла глаза. На ее лице расцвела ровная, бесконечно ласковая, всепоглощающая улыбка — точно такая же, какой доктор Мурр встречал ее в подвале.

— Присядьте, милочка, — тихо промурчала она, вытягивая из-под стола мягкий розоватый пуф. — Вы так устали. Расскажите мне... слышите ли вы котят?

За окном город тонул в лавандовом тумане. В голове Клариссы стоял ровный низкочастотный гул, от которого больше никому не нужно было просыпаться.