Серия «ДЦП не приговор»

Через два года стало ясно, что я готов решать задачи посерьёзнее. Совладелец крупной московской компании «Механика» — ремонтом двигателей, между прочим, занималась — учился со мной в одной школе, на год младше, и позвал меня финансовым директором той части холдинга, что продавала запчасти. Зная мой характер, вы угадаете: я принял вызов. По срокам это совпало с введением новых режимов налогообложения — и тут я наконец понял, какой винтик в огромном финансово-хозяйственном механизме мне интереснее всех: оптимизация алгоритмов работы предприятий и объединение их на самых разных условиях ради экономии налогов. Строго в рамках законодательства. Заметьте. Это — основная сфера моей деятельности последние двадцать три года, и лучшей вакансии судьба мне не предлагала.

В 2007-м ко мне пришло осознание, к которому я шёл всю жизнь: пора своё. Объём знаний, опыт, навык общения с людьми из любых социальных групп — ещё с комсомольских времён, спасибо, пригодился, — плюс налаженные десять лет назад отношения с налоговой Щёлково. Летом 2007-го я зарегистрировал ООО «Ажур» — бухгалтерские услуги небольшим коммерческим организациям. Прибавлялись клиенты, в штате — две помощницы. Впервые в жизни у меня был свой маленький коллектив, и я был в нём не «человеком с особенностями», а руководителем. Оказывается, руководитель — это диагноз, который лечит.

Кстати, о женщинах — а точнее, о девчонках, ведь моим главным активом всегда были они. Влюбчивость моя никуда не делась: я, как и всякий нормальный человек сорока лет, продолжал влюбляться исправно, а оглядываясь — продолжал завидовать себе. Но где-то на этом отрезке я понял: главная женская линия моей жизни не разыграется там, где я её искал. Она ждала меня совсем в другом жанре. Не в романтической комедии — в драме, и я ещё не знал, как сильно.

Как было уже не раз в моей судьбе, очередной кризис внес свои жестокие коррективы. Август 2008-го поставил жирный крест на той части жизни, где я был активным членом экономического сообщества. Два столетия, два августа, две руины — у страны с моими планами явно личные счёты.

Дальше была депрессия — полгода. И дальше было то, о чём я хочу сказать без иронии, потому что её тут нет и быть не может. Спасибо моей маме, старшей сестре и её мужу за то, что поддержали в самую трудную минуту. Друзей к тому моменту почти не осталось — большей частью по моей же вине: в минуты слабости я позволял себе неблаговидные поступки, которые неизбежно били по самым близким. Это не оправдание, это диагноз честности. Здоровье тоже не преминуло поднять голову: пока я был занят активной деятельностью, у него не было шанса влезть со счётом, а как только я остался наедине с собой — счёт предъявили немедленно. ДЦП, вообще-то, болезнь коварная: дожитие до 50+ — статистически редкая роскошь, и я, раз уж дожил, собирался доживать с комфортом.

Подспорьем стала монетизация льгот: с 2005 по 2009-й я несколько раз прошёл санаторно-курортное лечение в Подмосковье и на Черноморском побережье. Но лечение было общетерапевтическим, а мне было жизненно важно именно профильное — неврологический санаторий по ДЦП. Начал искать сам — и вышел, куда и положено человеку моего детства: в Евпаторию. Правда, уникальные здравницы, которые в детстве заложили базу моей жизни, к тому времени пришли в упадок. Подходящую нашёл не сразу: санаторий «Северный», принадлежащий Североморскому заводу по ремонту подводных лодок, в пригороде Евпатории — плюс военный «Крым» в Партените и «Голден Резорт» в Алуште. Заметьте иронию: государство, четверть века не находившее на меня бумаг, теперь стабильно ремонтирует подлодки — и я лечусь при них. Не помогло бы, но саботажем не сочтём. Огромную помощь в выборе оказали сотрудники евпаторийской туристической компании «Мир Путешествий» — они, в свою очередь, за долгие годы стали мне почти семьёй.

А в 2010-м случилось то, что я до сих пор не умею писать без остановки. Мама. Женщина с жёстким, почти мужским характером, в свои почти восемьдесят ведшая дом, сад и огород в идеальном порядке, — в одночасье превратилась в большого, доброго, беспомощного ребёнка. Сестра жила отдельно, хоть и недалеко, поэтому основное бремя легло на меня. Два года я был сиделкой, поваром и уборщиком — и не жалею ни секунды, потому что именно тогда мы с мамой стали по-настоящему близки духовно. Я понял, что она любила меня всю жизнь — просто очень по-своему. Люди с ДЦП растут долго: мне потребовалось сорок четыре года, чтобы расслышать «я тебя люблю» без слов. Зато теперь не перепутаю ни с чем.

Короткие поездки в Крым были моей отдушиной — меня заменяла дома старшая сестра. И тут, как водится в моей биографии, судьба не удержалась от последнего удара: в октябре 2012-го, за три недели, сначала скончалась мама, а следом — гражданский муж сестры. Мы в одночасье остались одни. Мир стал совершенно другим.

Через год сестра получила квартиру в соседнем посёлке по программе сноса ветхого жилья, мы переехали, продав старую квартиру в Чкаловском — с теми самыми негативными воспоминаниями. Сестра повела хозяйство, я вернулся к разовым консультациям по оптимизации налогообложения. Путешествовали понемногу: я — в Крым, где в Евпатории и Алуште появлялись новые друзья, сестра — в короткие трёхдневные поездки по России. Но того, чего не удалось восстановить до конца, было важнее: живого общения с новыми интересными людьми, утраченного после 2008-го. Мне казалось, что жизнь катится к финалу, и ничего интересного уже не будет.

Август 2016-го. Новый для меня отель «Таврида», двадцать километров от Севастополя. Первый вечер, бар, анимационное мероприятие — и девушка, на которой я задержал взгляд и, кажется, впервые за долгие годы по-настоящему захотел познакомиться. Несколько вечеров подряд мы общались. А потом состоялся разговор, который я запомню на всю оставшуюся жизнь. Она спросила: почему ты заживо себя похоронил в пятьдесят? Вокруг столько интересного — люди, города, события, увлечения.

На следующий день я проснулся другим человеком. И в этом состоянии нахожусь по сей день.

Ирония уровня Аристотеля: я завидовал себе со стороны всю жизнь — а разбудил меня человек, который посмотрел на меня со стороны и не стал завидовать. Он просто спросил. Женщины, я же говорю: двигают.

Что было дальше — в следующей части, финальной: осень 2017-го, объединение моих разрозненных друзей в единое целое — одно из немногих дел, которыми я по-настоящему горжусь, — Женщина с заглавной буквы, три года, Турция. И стихи: семь с лишним сотен, накатавшие, как лавина, — о том, откуда они взялись, никто не поверил бы, даже я.

А пока — расскажите про вашего «человека из бара». Не обязательно влюблённость, не обязательно бар. Просто: кто однажды сказал вам ту самую фразу, после которой вы проснулись другим человеком?

P.S. ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.

(Продолжение следует...)

Забавно: в 1987-м мне в аспирантуре отказали тоже по чистой случайности — ректор института, которая должна была стать моим научным руководителем, лишилась должности, а вместе с ней лишился перспективы я. А в 1990-м в качестве компенсации за новое «отнятое» мне предложили гарантированное поступление в аспирантуру. Государство — субстанция последовательная: отняло одно, вернуло другое, а весь промежуточный документооборот оформило как заботу. Мне просто не оставили выбора. Я сдал кандидатские минимумы, утвердил тему и сел писать диссертацию.

А в феврале 1991-го умер папа. И страна решила проверить, как я усвоил высшую математику: гиперинфляция устремила аспирантскую стипендию к нулю — к тому самому значению, к которому в этой стране стремятся все величины, кроме цен. Аспирантура, которую я не выбирал, а мне вручили, кончилась сама собой: пришлось уйти и оформить инвалидность. До этого я не оформлял принципиально — в СССР для «такой категории» существовал такой список ограничений, что мизерное пособие не компенсировало даже перечисление этих ограничений. Ирония уровня Госплана: государство четверть века не замечало меня в бумагах, а теперь наконец удостоило — формально. Диагноз при мне, вина утеряна, инвалидность оформлена. Связь наличествует.

Пришлось идти работать. Не экономистом — бухгалтером, в торговую систему «Автоматторг»: автоматы с газировкой, табачные киоски, Москва. Мне было двадцать пять, и это был первый в жизни опыт работы, приносящей результат, который можно потрогать. Баланс сошёлся — значит, сошёлся. Оказывается, у меня был талант, который ни разу не проверяли: складывать чужие деньги так, чтобы всё билось. Похоже, я завидовал самому себе — впервые, но не в последний раз.

Впрочем, о зависти к себе стоит сказать отдельно. В девчонок я, как и всякий нормальный человек двадцати пяти лет, влюблялся исправно. Отношений было немного — но каждый раз, оглядываясь назад, я искренне завидовал себе: вот этому Паше повезло, а вот этому — ещё как. Смотреть на свою личную жизнь со стороны — отдельный жанр самоиронии: ты как зритель в хорошем кино, которое сам и снимаешь, только роли распределяются без твоего участия. Тогда мне казалось, что главные роли ещё впереди. Так и вышло — хотя сценарий, признаюсь, оказался с неожиданными поворотами.

В 1992-м «Автоматторг» акционировался и в моём исполнении прекратил существование. Я ушёл на «вольные хлеба» — фраза тогда звучала гордо, а означала: ты сам себе и отдел кадров, и социальный пакет, и страховой случай. Следующие пять лет я был главным бухгалтером у целой россыпи малых предприятий — разных форм, видов деятельности и степени живучести. Часто совмещал несколько сразу: одна фирма умирала, я уже был главным бухгалтером следующей. Страна-реформатор, между прочим, отличная тренажёрка: за пять лет я получил практики больше, чем положено за двадцать. Знания в экономике, финансах и праве — да. Сон — по остаточному принципу. Здоровье — ДЦП вообще не любитель спешки, но и не сторонник забастовок: оно просто тихонько вело свою бухгалтерию параллельно моей. У нас с ним это потом сойдётся — в стране, где сходится всё, кроме бюджета.

В конце 1997-го позвал студенческий друг — теперь гендиректор крупного торгового предприятия группы компаний САВВА. Задача: подвести аналитическую базу под комплексную компьютеризацию финансов. Я её выполнил. Всё работало. Приглашения, планы, ощущение, что колесо наконец разгоняется по моему сценарию.

Август 1998-го.

Как водится у нас, дефолт пришёл в комплекте: бизнес рассыпался карточным домиком, личная жизнь сложилась — тоже, только в обратном смысле. И я упал. По-настоящему, на самое дно, впервые в жизни. Бывало, что на еду — буквально: деньги на продукты зарабатывались сбором и сдачей пустых бутылок. Человек с красным дипломом, кандидатскими минимумами и десятком должностей в биографии идёт по улице с кульком стекла. Тогда я впервые понял, что сделан из того же материала: из стекла человека не видно внутрь, но он весь на виду — и он либо разбивается, либо становится звенящим доказательством, что хрупкость не равна смерти. Здоровье, как я и обещал, подсчитало итоги года раньше меня и предъявило счёт. Было очень нелегко. Порой казалось, что замкнутый круг — это уже не фигура речи, а адрес.

Но у любого, кто оказался на дне, есть ровно два пути: остаться там навсегда или, оттолкнувшись из последних сил, сделать рывок на поверхность. Я это уже проходил в 91-м, просто тогда не знал, что это была репетиция. Дно, к счастью, не место жительства, а точка отсчёта.

Что было дальше — в следующей части: Щёлково, «Механика», двадцать три года налоговой оптимизации в рамках законодательства — заметьте, — ООО «Ажур», которое встретило август 2008-го примерно так же, как САВВА встретила свой. И главная женская линия — та самая, из-за которой мне больше не придётся завидовать себе со стороны.

А пока — расскажите про ваше дно. Не обязательно с ДЦП. Просто: был ли у вас момент, когда казалось, что шансов больше нет, — и что вас вытащило?

P.S. ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.

(Продолжение следует...)

С четырёх лет, по рекомендации неврологов МОНИКИ, я ежегодно лечился в детском санатории под Евпаторией. Это не путёвка «отдохнуть»: грязи, ЛФК, массаж — упорная, скучная и бесконечная работа над телом. Когда отец вышел в отставку и санаторная льгота кончилась, государство, как я понимаю, посчитало свою миссию выполненной. Пришлось докупать её самостоятельно: каждый летний сезон возвращались на курорт в Евпаторию — до самого конца школы. Я и сейчас лечусь в Крыму по тому же рецепту, только здравницы теперь выбираю сам и плачу за это сам — прогресс, однако.

Забавное совпадение: мой первый класс случился в санатории. Сентябрь 1973-го, путёвка совпала с началом учебного года — и школа нашлась прямо на территории здравницы. Первый класс — среди таких же детей, которым тоже надо было чуть больше времени на всё. Потом Щёлково, школа №14: по договорённости с администрацией первый год учитель ходил ко мне домой, а со второго класса я уже сидел в классе на общих основаниях.

Дальше — обычная школа со всеми её прелестями. В старших классах я, неожиданно для себя, стал общественником. В 9–10 классах — заместитель секретаря комитета ВЛКСМ школы по идеологии и председатель политического клуба «Планета». Клуб устраивал политинформации во всех классах, методички к ним я готовил лично — под присмотром куратора, учителя истории. Звучит солидно, а по сути — человек, которого система записала в «особые», регулярно объяснял всей школе, как надо жить. Ирония уровня ЦК.

Там я понял простую вещь: люди слушают не того, кто громче, а того, кто связаннее. Этому навыку я потом обязан всей своей карьерой. Единственный, заметьте, навык из школы, который пригодился без поправок и доплат.

Аттестат я получил с тремя четвёрками. Русский и литература — конфликт с классным руководителем на почве разногласий о подходах к предметам. Вежливо это называется «расхождение в подходах», а по-человечески — я имел наглость спорить, а спорить учительским жёстче, чем чертить. Остальное — на пятёрки.

После школы — Московский кооперативный институт, «экономика торговли». Родители помочь не могли физически: ни образования достаточного, ни связей. Поступал сам. Мама узнала, в каком вузе я учусь, только когда я позвал её на вручение диплома. Не потому что прятал — просто я привык, что своё добираю сам, и так к этому привык, что не заметил, как это выглядит со стороны. К своему триумфу «Сам» я подготовился основательно.

Первый курс был главным экзаменом — не по экономике. После класса в тридцать человек — поток в две тысячи. Большинство однокурсников были старше меня: кто после армии, кто после техникума, все уже знали жизнь, а я стоял посреди этого нового, большого и незнакомого мира и тупо разглядывал его в упор.

Институт был торгово-экономический, а значит, вокруг кипел свой мир: девчонки, свидания, танцы, компании. Все уже крутились во всю, а я — никак. Застрял в каком-то своём мире: хочется того же, что и у всех, а подойти страшно, потому что чувствуешь себя не таким, как все. Классика жанра для человека с моей биографией.

Но там я принял решение, которое потом себя оправдывало всю жизнь: неловко будет всегда, если не начать сейчас. К концу первого курса всё выровнялось — появились друзья, наладились отношения с преподавателями, возникли первые контакты с общественными активистами института.

Дальше колесо разгонялось само. Параллельно я продолжал лечиться: в феврале 1985-го, по направлению ЦК профсоюза медработников, прошёл двухмесячное обследование в НИИ неврологии АМН СССР. Мне составили комплекс мер физиологического и психоэмоционального характера — я его, с поправками на новые методики, поддерживаю по сей день.

В конце второго курса получил право на свободное посещение — за уровень знаний, общественную активность и по состоянию здоровья, по итогам обследования. Тогда же меня избрали председателем совета отличников института. В начале третьего курса — заместителем председателя студенческого профкома: доработал на этом посту до конца учёбы. Принимал активное участие в организации студенческих отрядов, был автором команды КВН института.

Итог — красный диплом с отличием. Ни одной четвёрки за весь период обучения. Помните три четвёрки в аттестате? Вот и я помню.

Что было дальше — в следующей части: аспирантура, которую мне фактически отдали за отнятое, и человек, который сказал ректору открытым текстом, что секретарём комитета комсомола головного вуза не может быть человек с такими физическими особенностями.

А пока — расскажите про свой первый курс. Не обязательно с ДЦП. Просто: как вы переживали свой первый большой и незнакомый мир?

P.S. ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.

(Продолжение следует...)

Среда. Парк в Чкаловском. Там есть туалет — новый, с виду рабочий, целый. Он закрыт на ключ так, что войти может только медвежатник. С октября — по формуле, которую я однажды видела на табличке: «до весны». Туалет живёт по гражданскому календарю, а не по человеческому. Закрыть его — тоже решение. Просто самое дешёвое из всех возможных: содержание зимой стоит копеек, а закрыть ничего не стоит.

Четверг. Электричка «Спутник» Монино — Москва. Сразу пояснение для тех, кто не в теме: «Спутник» — это не новейший экспресс, не спешите завидовать. Это переделанные старые вагоны Демиховского завода с мягкими сиденьями, по двойной цене. А обычные электрички на той же линии — современные «Иволги»: новые, с местами для маломобильных пассажиров. То есть платишь в два раза больше — едешь в вагоне, который по возрасту годится мне в отцы. Причём по паспорту вагона всё предусмотрено: биотуалет обозначен, схема есть, значок нарисован. Туалеты — в первом и последнем вагоне состава. Один заперт. Во второй страшно заходить. Чтобы в этом убедиться лично, нужно пройти через весь состав по качающемуся тамбуру — с моими ногами это отдельная дисциплина, примерно как художественная гимнастика, только с судьями-пассажирами, которые смотрят на тебя с плохо скрываемым сочувствием. Наградой за выступление был один из двух туалетов: закрытый или непотребный. Открыв дверь второго, я сделала единственно верное упражнение — закрыла её обратно. Формально инфраструктура «есть». В поезде она предусмотрена, в парке она построена, в городе она обозначена на схемах. И везде она отказывает — каждый раз по-своему.

Пятница. Аквапарк. Очередь в туалет — как в кассу в декабре, только касса хотя бы движется. Я человек опытный: умею рассчитывать маршрут, откладывать, терпеть, делать вид, что мне просто интересно смотреть на фонтаны. Поэтому я села на шезлонг под полотенце и стала ждать своей очереди в очередь — то есть не в очередь, а в конец очереди, которая в принципе не собиралась заканчиваться. Туалет там есть, исправный, красивый, даже пахнет прилично. Просто он один на весь аквапарк, и весь аквапарк это знает. Красивый туалет, к которому стоит очередь на двадцать минут для человека, у которого этих двадцати минут нет, — это не туалет. Это декорация.

Суббота. Трасса, мы с папой едем домой. Заправки есть, но не во всех приятно сесть. Я не буду описывать почему — кто останавливался на трассах, знает сам, а кто не останавливался, тому лучше сохранить веру в человечество. За годы практики я, между прочим, выработала целую систему оценки придорожных туалетов: есть критерии, есть шкала, есть интуиция по запаху за три метра до двери. Выше четырёх баллов по десятибалльной я не поднималась ни разу. И вот что показательно: при всём моём профессионализме я всё равно иногда выбираю обочину. Куст хотя бы чистый.

Воскресенье. Тёплый унитаз в торговом центре. Бесплатно, свободно, исправно, чисто. Единственное место за всю неделю, где всё как у людей. Я захожу туда и, признаюсь, каждый раз испытываю лёгкое чувство, будто мне оказали персональную услугу, хотя я просто пришла туда, куда все люди приходят без вопросов. Этот туалет построила и содержит не власть. Его содержит владелец квадратных метров — из денег на уборщиц, воду и хлорку. Исправный общественный туалет в Подмосковье существует как класс ровно в одном виде: коммерческом. Город не даёт мне «да» ни за что — это за него делает ритейл.

А теперь мысленный эксперимент. Представим, что торговые центры завтра повесят на туалеты табличку «Вход — только с чеком». Через неделю весь город узнает, что общественных туалетов у него нет. Вообще ни одного. Просто до сих пор эту дыру за свой счёт закрывали чужие уборщицы и чужие счётчики на воду. Бизнес в Подмосковье бесплатно дотирует городскую инфраструктуру — и никто не считается, сколько это стоит.

Я не буду грузить вас цифрами и ссылками — их при желании легко найти, а вот куст нагуглить нельзя. Скажу только то, что помню наизусть: нормативы, по которым в наших городах рассчитывают общественные туалеты, писались в семьдесят втором году прошлого века. Тогда в расчётах ещё не было инвалидов — их в документах просто не предполагалось. С тех пор сменилось четыре поколения, а ведомость не пересчитывали. Оцените индустрию: полвека разрастаться и ни разу не досчитать людей, для которых расстояние между «терплю» и «не успела» измеряется метрами, а не часами.

Посчитаем теперь, во что обходится отсутствие туалета тому, кому он нужнее всех. Человек, который не может позволить себе «подожду до дома», платит пелёнками, урологическими прокладками, сменным бельём, стиркой, стыдом. Это и есть та петля, которую не видно за красивой витриной торгового центра: бюджет на инфраструктуру не потрачен — и потому утекает. Вытекает не потому, что вытекает. Вытекает потому, что бюджет утекает.

И об одном законе. В нашем кодексе об административных правонарушениях есть статья, по которой справление естественных надобностей в общественном месте может трактоваться как мелкое хулиганство — со штрафом до двух тысяч рублей. Я довела эту мысль до конца и признаюсь честно: есть час, когда мне казалось, что единственный действенный способ — перестать прятаться. Если все, кому негде, вдруг перестанут скрывать то, что и так происходит ежедневно и повсеместно, власти не оставят возможности это игнорировать. Но потом я посчитала цену. Штраф — две тысячи. А мне шестнадцать, и мне бы пришлось объясняться с комиссией по делам несовершеннолетних, а родителям — с уведомлением. И потом я подумала: а если мне двенадцать? А если рядом человек, которому трудно объяснить происходящее так, чтобы его поняли? А если мимо идёт вздорная соседка, которой достаточно одного слова «непристойность», чтобы я до конца школы была «та самая девочка-инвалид, которая справляет где попало»? Чем уязвимее человек, тем дороже ему стоит быть видимым. Цена протеста распределена в системе несправедливо — она ложится на тех, кому туалет нужнее всех.

Поэтому я предлагаю не это. Я предлагаю прятаться не переставать — переставать молчать. Фиксировать не факт, а отказ. Фотографировать не себя за кустом, а табличку «закрыто до весны», запертую кабинку в электричке, очередь в аквапарке, магазин в бывшем туалете Щёлково. Подавать обращения — в Московской области для этого есть портал «Добродел». Не отвечают — дублировать прокуратуре. Отвечают отпиской — публиковать и обращение, и отписку. Инфраструктуру, которая отказала семь раз за неделю, невозможно игнорировать, если семь раз за неделю она попадает в официальные обращения с датами и фотографиями. Властям можно молчать о кустах. О ста задокументированных отказах молчать уже нельзя — это уже не слухи, это статистика, за которую придётся отвечать.

Проблема кажется несерьёзной ровно до той секунды, пока не начнёшь считать. А потом выясняется, что речь о физическом и моральном здоровье — каждого человека в отдельности и всего общества в целом. КАЖДОГО. Курсив я поставила не для красоты: это единственное слово в этой теме, которое заслуживает шрифтового выделения.

Город, в котором исправный тёплый туалет есть только в торговом центре, — это город, который делегировал свои базовые обязанности бизнесу и собственным жителям. Я заплатила за эту неделю пелёнками, нервами и одним очень некомфортным тамбуром. Счёт выставили мне. И каждый человек в этом городе платит такой счёт — просто не все ведут учёт.

Я, между прочим, веду. Семь лет практики. Опытная, между прочим, писюха.