Серия «Рассказы по мотивам налёта в Elite Dangerous»

Обелиск молчал три секунды, и эти три секунды Адам Ковач не дышал.

Потом из глубины чёрного камня пошло голубое свечение — ровное, прохладное, снизу вверх, будто внутри налили света. Сканер дочитал канал и выложил добычу на панель.

Эпсилон.

— Да! — заорал Ковач в пустой вездеход и стукнул кулаком по подлокотнику. — Да! Иди сюда!

Четвёртый. За двое суток — четвёртый.

Осталось двадцать два.

Над равниной стояли две красные звезды, маленькие и тусклые, как угли под пеплом, и света от них не было почти никакого. Плиты под колёсами лежали ровно, пригнанные одна к другой, между ними росли наклонные стены-плавники. Кто-то всё это построил, разметил и обжил, а потом перестал — так давно, что пыль успела слежаться в камень.

Обелиски просыпались парами. Стоило подъехать ближе, и два соседних начинали светиться изнутри: эти разговаривают, остальные будут молчать, сколько ни проси. Ковач вставал между ними, разворачивал башню и снимал оба, один за другим.

Отдавали они что хотели. Альфа, бета и гамма сыпались так, что он уже перестал на них смотреть. Дельта попадалась реже. А эпсилон, единственный, который годился для истребителя, выпадал примерно раз в полсуток.

Двадцать шесть штук на одну машину. Ковач считал их, как считают деньги на крупную покупку: вечером пересчитывал, прикидывал остаток и не верил, что когда-нибудь наберёт.

Спал он урывками, прямо в кресле, и каждый раз просыпался с мыслью, что вон за тем гребнем наверняка стоит ещё пара, которую он вчера объехал в темноте.

Он вёл счёт.

Узоры — четыре из двадцати шести. Это первое.

Ключ — ещё нет. Это второе.

Объект — потом, когда будет ключ. Это третье.

Три пункта. Он выписал их на первой же странице блокнота, который завёл специально под это дело, и собирался вычеркнуть все.

---

Нужен ему был истребитель.

Не из тех, что стоят в любом ангаре. Тот самый, который инженер по имени Рам Тах собирает из человеческого корпуса и чужой начинки — сращивает одно с другим и сам же называет это слиянием. Три неподвижные гаусс-пушки в носу, бьют строго вперёд, так что целиться приходится всей машиной. Зато берут броню чужих так, как не берёт ничто человеческой постройки.

Ковач к тому времени сходил к таргоидам дважды и оба раза вернулся с одним и тем же чувством: будто бил кувалдой по наковальне, а наковальня смотрела.

Такую машину не продают просто так. Сначала принеси брокеру всё, что он потребует, и только тогда она появится в списке — и дальше плати деньги, как за любую другую.

А «всё, что он потребует» — это узоры из обелисков и чертёж. Узоры Ковач ковырял здесь. Чертёж лежал на другом объекте, и туда без ключа не пускали.

Ключ выдавал маяк.

Ковач посмотрел, сколько до него лететь, присвистнул — и полетел.

---

Маяка не было.

Он шёл к точке, где тот должен был стоять, и почти до самого конца видел перед собой пустоту. Эти сооружения показываются, только когда подойдёшь вплотную. Пока далеко — их для тебя не существует.

Ковач сидел, подавшись вперёд, и ловил себя на том, что торопит корабль плечами, как торопят чужую машину с заднего сиденья.

Потом маяк проявился.

Сначала силуэт: чёрный трёхлучевой монолит, раскинутый в пустоте. Потом главное. По всему корпусу, по каждому ребру, ползли голубые молнии — не били, а именно ползли, медленно, как вода по наклонному стеклу.

Мёртвая конструкция работала. В системе не было ни власти, ни людей, ни причин кому-то здесь появляться — а она работала.

— Ух ты, — сказал Ковач. — Ух ты какая.

Он минуту просто смотрел. Потом вспомнил, зачем прилетел, и вывел лазер.

Лазер у него стоял шахтёрский. Годится тут любое энергетическое оружие, хоть боевой лазер, хоть рельсовая пушка, просто у него был этот, скучный, которым откалывают руду. Он прочитал об этом в чьих-то заметках и до сих пор не верил, что чужие машины открываются такой ерундой.

Прицелился с трёх километров — загорелась красная строка: вне дистанции.

— Да ладно.

Подошёл ближе. То же самое.

У шахтёрского лазера дальность по космическим меркам смешная: его делали для работы в упор, когда камень в полусотне метров и никуда не денется.

Ковач посмотрел на молнии, ползущие по рёбрам монолита. Прикинул. Засмеялся.

— Ну здравствуй, — сказал он и полез под них.

На полутора сотнях метров корпус начал принимать на себя всё, что монолит излучал.

Температура поползла вверх, луч стал розовым, нехорошим — совсем не тем цветом, каким он ходит по астероиду. Ковач держал его на пилоне и считал про себя. Пилон вспыхнул белым, и сверху пошёл отсчёт.

Вот теперь началось.

Маяк был не вечный: отработает — свернётся и погаснет до следующего раза. Значит, два оставшихся надо успеть, пока горит.

Ковач развернул корабль и пошёл ко второму, и всё, что было в нём от усталости, свернулось и пропало. Он нырял между лучами, отваливал остыть, заходил снова, ругался, когда промахивался, и орал, когда попадал. Один раз подошёл слишком близко, и обшивка взвыла так, что он отскочил, — и тут же вернулся, потому что осталось чуть-чуть.

Третий взялся на последних секундах.

Монолит раскрылся.

Над ним медленно поднялся шар — ровный, светящийся, и Ковачу хватило ума в него не стрелять. Он просто просканировал его, как сканируют в этой жизни всё.

И вот тут маяк отдал ему сразу две вещи.

Первой была дорога: он показал систему, где стоит объект. Тот самый, который Ковач до сих пор знал только по чужим пересказам. Будто всё это время ждал, когда наконец спросят.

Второй был ключ. Он выпал снизу, из основания монолита, и тихо поплыл прочь.

— Стой! — сказал Ковач, хотя тот никуда не спешил. — Стой-стой-стой.

---

Сначала пришлось освобождать место.

Трюм был забит древним хламом с руин — урны, таблички, обломки. Ковач подбирал их попутно, потому что за такое платят, а дорога сюда стоила дорого. А ключ, оказывается, занимал место как обычный груз: чужая святыня шла по описи наравне с рудой. Ковач, морщась, вытряхнул в пустоту пару тонн того, что подешевле. Таблички поплыли прочь, неторопливо вращаясь. Тысячу лет пролежали в пыли, чтобы в итоге повисеть в вакууме.

Потом он потянулся за сборщиком — и передумал.

Про лимпетов на этом ключе рассказывали разное. Одни божились, что дрон его цепляет и застревает вместе с ним, другие смеялись и говорили, что всё берётся нормально. Проверять не хотелось: если дрон встанет, «переделать» будет означать прилететь сюда ещё раз, через полгалактики.

Он взял ковшом. То есть подвёл корабль так, чтобы добыча сама ушла в створ.

На большой машине это выглядит, будто слон собирает с пола монетку.

Ковач примеривался четыре раза, матерясь всё изобретательнее. На пятый ковш его проглотил, и Ковач откинулся в кресле и хохотал, пока не закашлялся.

Потом вывел на экран камеру грузового отсека.

Ключ оказался некрасивый. Ковач ждал резьбы, узора, какой-нибудь торжественной формы — а это был кристалл, мутный и неровный, будто его не вырастили, а отломили. Такие куски кварца валяются в любом отвале, и никто за ними не наклоняется.

И всё-таки он смотрел на него минут пять.

Вещь была старше всего, что люди успели построить. Её сделали те, кого больше нет. Делали не для него. А он сейчас увезёт её на полсотни световых лет, чтобы отдать обратно — другой их машине, на другом их дворе, — и выменять на чертёж оружия.

Оружия против тех, с кем они, судя по всему, когда-то воевали. И проиграли.

Мысль была неприятная, и Ковач отложил её до лучших времён. Лучшие времена так и не наступили, но тогда ему было не до того.

---

«Странник» встретил его посадочными огнями.

Носитель висел над планетой огромный и равнодушный, светил номерами площадок. Ковач сел на свободную, выбрался из кресла и обнаружил, что не хочет ни есть, ни спать, хотя не делал ни того ни другого почти сутки.

Он достал блокнот и вычеркнул второй пункт.

Против первого стояло «четыре из двадцати шести», и это было честнее не трогать.

Потом открыл карту и долго смотрел на систему, которую отдал ему маяк.

Про то место он знал только по заметкам. Шесть пилонов, и найти надо все, прежде чем трогать первый: отсчёт пойдёт с него. Каждый заряженный добавит по две минуты. Этих минут не хватит, если бегать наугад. Терминал, на который надо встать и отдать ключ — и ключ придётся заранее переложить из трюма в вездеход, потому что там, на месте, его уже не поднять.

И сторожа. Которых никто не отменял за тысячи лет.

Ковач посмотрел на третий пункт в блокноте, обвёл его дважды и пошёл проверять вездеход.

---

На третьей неделе Ефим Корнилов поймал себя на том, что разговаривает вслух.

Ничего особенного он не говорил. «Ну, пошли». «Греется». «Куда ты, родная». Слова выходили сами, негромко, в пустую кабину, и он не сразу понял, когда это началось. Наверное, тогда же, когда перестал считать дни.

Звезда перед ним была жёлтая, старая и безымянная — в каталогах у таких только буквы и номер сектора, такое не запоминают. Корнилов подвёл корабль к самой кромке её огня. Кабину залило светом, тени от переплёта легли на переборку длинными косыми полосами, и где-то за спиной, в глубине корпуса, пошло знакомое гудение, с которым машина пьёт.

Жар добрался и до кресла. Он чувствовал его сквозь комбинезон — не жжение, а ровное тепло, как от печки, в которую недавно подкинули.

— Хватит, — сказал он звезде и отвалил в темноту.

Дальше начиналось то, что он любил и боялся одинаково: дорога.

Карту он держал открытой дольше, чем требовалось, и вёл линию короткими отрезками, от звезды к звезде. Соблазн всегда был один — поставить метку далеко впереди и идти прямо, как по линейке. Так ходили молодые. Потом про них иногда рассказывали: кто-то висит посреди черноты с мёртвым двигателем и ждёт, пока мимо пройдёт человек.

Мимо никто не проходит. В этом вся штука. Тут вообще никто не ходит.

Поэтому он выбирал жёлтые и оранжевые, обходил стороной красивые белые карлики, от которых не возьмёшь ни капли, и всегда держал в уме запасную звезду. Как старики в деревне держат вторую канистру в сарае, хотя бензоколонка в десяти минутах.

Потом — прыжок. Воронка, глухой нарастающий гул, от которого ноет в зубах. И тишина с другой стороны.

---

Планета попалась серо-рыжая, без воздуха, и вся в конусах — метра по три, похожих на огромные стеариновые натёки.

Садиться не было нужды. Он сел.

Бывает, что в дороге просто необходимо постоять на чём-то твёрдом.

Вездеход шёл тяжело, подпрыгивая на камнях, и пыль за ним вставала стеной и долго не оседала — прибить её тут было нечему. Корнилов объехал один конус, другой. У третьего машина отозвалась коротким писком: есть.

Он собрал, что было. Потом ещё. В шлеме было слышно только собственное дыхание — ровное, чуть хриплое, чужое.

На середине работы он остановился, погасил фары и просто сидел.

Над ним стояло небо, какого не бывает у людей. Млечный Путь шёл поперёк него широкой полосой — цвета старой латуни, цвета мёда, который засахарился в банке, — и в этой полосе чернели прорехи, будто кто-то выдрал из ткани клочья. Справа тлело красным, далеко и огромно.

Ничего не происходило. Ничего и не могло.

Корнилов подумал, что если он умрёт вот здесь, никто никогда не узнает, что именно здесь. Мысль была спокойная, почти хозяйственная — так думают о протекающей крыше. Он её не прогнал. Повертел и оставил лежать.

---

Он умирал четыре раза.

Дважды по дурости, один раз в драке и один — когда неправильно зашёл на газовый гигант и понял это на две секунды позже, чем было нужно.

Всем известно, как это устроено. Корабль разваливается, тебя выбрасывает, и капсула швыряет домой — на ту площадку, где ты последний раз стоял. Хоть за полгалактики. Люди пожимают плечами: работает же.

Работает. Почти всегда.

Был Сашка Перевалов, возил руду и трепался в эфире громче всех. Однажды он не пришёл ни на площадку, ни в списки, ни вообще никуда. Говорили разное: не сработало, не успело, выгорело от удара. Никто не знает, где он остался и сколько там ещё был живой.

Про это стараются не помнить. Но помнят все, и поэтому над каждой каплей топлива трясутся так, будто никакой капсулы за спиной нет.

Корнилов знал, как это устроено. Он не знал, как это — изнутри.

А изнутри было так: белый свет во всё стекло. И сразу — ангар. Запах смазки, лязг тележки, техник, который ждёт, пока ты распишешься, и смотрит мимо, потому что ему всё равно.

Между этими двумя вещами не было ничего.

Не темноты. Не провала. Не сна, из которого выныриваешь и знаешь, что спал. Просто одно кончилось, а другое началось, и шов между ними не прощупывался, сколько ни ищи. Он искал. Первые годы искал всерьёз, трезвый и пьяный, и однажды спросил об этом в баре у таких же. Ему сказали: не думай. Он перестал спрашивать.

Но вот что не отпускало.

Он шёл сюда три недели. Отмерял отрезки, грелся у звёзд, трясся над каждой каплей, обходил пустые места, где можно остаться навсегда. А капсула — в которой он не видел ни бака, ни заборника, ни места, куда бак поставить, — прошла бы всё это разом. За один вдох.

Значит, она умеет то, чего не умеет ни один двигатель, построенный людьми. Либо не умеет, и тогда то, что садится в ангаре и расписывается у техника, —

Он никогда не додумывал эту фразу до конца. Останавливался всегда на одном и том же месте, как лошадь перед канавой.

Проверить было нечем. Руки те же. Шрам на левой — тот же, и так же тянет к непогоде, хотя непогоды тут нет. Он помнил мать, помнил, как у неё на кухне стучала крышка.

Всё сходилось до последней мелочи. Вот что было страшно.

---

Ещё через несколько дней он вышел к паре.

Большая жёлтая и маленькая белая, злая, как сварка. Они стояли рядом, и белая подсвечивала жёлтую снизу так, что по краю шла раскалённая кайма. От обеих било с такой силой, что корпус зашипел на подходе.

Он заправился и не ушёл сразу. Завис между ними и смотрел.

Смотреть было некому. Вот что он поймал себя думать: некому. Эти две горели вчера, и позавчера, и миллион лет назад, и будут гореть, когда от него не останется даже имени в списке. Он тут случайный. Заехал погреться.

И почему-то от этого стало не горько, а спокойно.

---

Черту он пересёк буднично.

Вышел из прыжка, по привычке глянул сперва топливо, затем корпус, и только потом — то, ради чего всё затевалось. Там было написано, что он забрался достаточно далеко. Что теперь старик на той стороне согласится с ним разговаривать.

Корнилов посидел, посмотрел на это и закрыл.

Он ждал чего-то другого. Не знал, чего именно, но другого. А вышло — ничего. Та же кабина, которая на третьей неделе пахнет тобой и больше никем. Та же тишина, от которой на станции потом будет ломить в ушах.

Был короткий путь назад, и он про него, конечно, знал. Дорога зачтена, дело сделано; подорви реактор, дождись белого света — и ты дома, на своей площадке, и отдашь за это примерно столько, сколько стоит хороший щит. Три недели сжимаются в одну секунду.

Он сидел и честно примерял это на себя.

И не смог — не из гордости и не из страха. Капсуле он верил, четыре раза проверено. Дело было в звёздах.

Он помнил их все. Жёлтую, которая отдала топливо так быстро, что он не успел допить воду. Оранжевую, возле которой пришлось висеть сорок минут, матерясь. Ту, у которой он чуть не сварил себе корпус, потому что засмотрелся. Они стояли позади цепочкой, и перед каждой он был чуть-чуть другим человеком.

Белая вспышка смахнула бы их все разом. Как чужое. Как то, чего не было.

Он знал, что домой доедет не тот, кто уходил, и этого не поправишь ничем. Но пройти всё обратно он хотел сам. Своими руками, по одной звезде.

Он открыл карту и начал искать первую.

---

Повезло почти сразу.

Следующий прыжок вынес его к планете — бледно-голубой, в белых разводах, тихой, как чашка молока. А за ней стояло облако. Тоже голубое, холодное, светящееся изнутри, — такой дым идёт от сухого льда, если бросить кусок в воду.

Корнилов сбросил ход. Развернул машину так, чтобы облако легло сбоку, и выключил всё лишнее.

Сидел долго. Пил тёплую воду из трубки.

Он думал о том, что между белой вспышкой и ангаром у него ни разу — ни одного из четырёх раз — не было вот этого. Ни секунды. Там вообще ничего не было, он проверял.

А здесь было.

— Ну, — сказал он пустой кабине. — Поехали домой.

И начал разгон.

Кольцо Моры висело над головой длинной серой полосой, и в ней, если долго смотреть, переставали различаться отдельные камни. Платон Гайдук не смотрел. Он уже восьмой час работал в этом кольце и знал его, как знают потолок в собственной спальне.

До тритиевой россыпи оставалось сорок семь километров. Три минуты хода.

— Эй. На борту, — сказал эфир. — На борту, слышишь?

— Слышу.

В десяти километрах шёл Килбэк, тяжёлый и тупоносый, с ободранным бортом. На сканере значилось: Квинтон Ли.

— Ты вчера тут был.

— Был.

— И позавчера. Я тебя запомнил, у тебя манера такая… — Ли поискал слово и не нашёл. — Ну, ты к камню подходишь долго. Как будто примеряешься.

Гайдук хмыкнул.

— А ты чего тут? У тебя трюм на двести.

— Триста двадцать. Но я, это, не жадный.

Это было враньё, и оба это знали.

Гайдук вышел к первому астероиду и завис в полукилометре. Камень был крупный, рябой, с тёмной прожилкой по экватору. Сканер нашёл разлом. «Низкая прочность», — написала панель.

— Слушай, а ты в ту сторону ходишь? Ну, три прыжка если.

— Нет.

— И не ходи. Там Кеннера на той неделе… ну, разложили, короче. Прямо на выходе.

— Кеннер и тут бы умудрился.

— Да я ему то же самое! — Ли обрадовался так, будто давно ждал, что кто-нибудь это скажет. — Я ему: не ходи один. А он: у меня щиты. Щиты, говорит. Я ему: и чего. А он…

Ли не договорил. В эфире что-то стукнуло, и стало слышно, как он возится.

— Погоди. Сборщик у меня дурной.

Гайдук ждал. Он уже подвёл корабль к разлому и держал позицию, не закладывая заряд.

— Всё, — сказал Ли. — Так вот. А. Забыл, о чём.

— О Кеннере.

— Нет, не о Кеннере. Слушай, а у тебя же корвет.

— Корвет.

— Я когда тебя первый раз увидел, я подумал, военный заблудился. Потом смотрю, а у тебя сборщики.

Гайдук не ответил.

— Я к тому, что я-то знаю, через что за него идут, — сказал Ли. — Я с третьего раза бросил. Думал, потом вернусь.

— Все думают.

Ли помолчал.

— Вот я чего спросить хотел. Я не в том смысле, что майнить стыдно. Майнить не стыдно, я сам. Я в другом смысле. — Он замолчал, подбирая. — Ну вот ты всё это… И потом сюда. И тут остался. Я бы, наверное, не смог.

— Смог бы.

— Да нет же. — Ли фыркнул. — Мне бы казалось… Не знаю. Ладно.

Гайдук заложил сейсмический заряд. На панели побежал отсчёт: восемь секунд. Он отвёл корабль и смотрел, как выстраиваются цветные столбики, синие и красные, и как между ними ползёт белая метка.

— Подрыв, — сказал он, больше себе.

Камень вспух изнутри, развалился на три части и выпустил облако пыли. Из пыли медленно поплыли осколки, подсвеченные бортовыми прожекторами. Лимпет-сборщик отделился от корпуса и деловито пошёл к ближайшему.

— Что там у тебя?

— Александрит.

— Да ну.

— Ну.

— Вот везёт же людям. — В голосе Ли была зависть, но хорошая, без злости. — Я вторые сутки один тритий таскаю. Один тритий, представляешь?

— Иди сюда.

— Ага, и потом всю жизнь тебе кланяться. — Ли засмеялся. — Много набрал?

— Начал.

— Ты вообще когда-нибудь нормально отвечаешь?

Сборщик вернулся с осколком и ушёл за следующим. В списке контактов висела ровная колонка: александрит, александрит, александрит. В трюме набралось шесть тонн. До полного было далеко.

— О, вот чего я спросить хотел, — сказал Ли. — Ты куда сдаёшь?

— По-разному.

— Нет, ты скажи, я серьёзно. Я тут сдавал в одном месте, так очередь четыре часа. Четыре часа, я не шучу. Зато рядом. А есть место, там цена нормальная, но лететь два прыжка.

— Ну и лети два прыжка.

— Два прыжка — это топливо.

— Восемь процентов — тоже топливо.

Пауза. В эфире стало слышно, как Ли дышит.

— Я не говорил, что восемь, — сказал он подозрительно.

— У всех восемь.

— Ты мне всё испортил.

Заряды подходили к концу. Гайдук посмотрел на счётчик: четырнадцать. Хватит ещё на несколько камней, если не портачить.

Он подвёл корабль к следующему астероиду и начал всё сначала: сканирование, разлом, заряд, отсчёт. Руки делали это сами, и поэтому можно было разговаривать.

— А я вот думаю, — сказал Ли. — Они же тоже люди. Пираты эти.

— Допустим.

— Ну то есть у них топливо. Лимпеты эти, которыми трюм вскрывают, они же тоже денег стоят. И потом ещё чем-то подобрать надо, что ты выкинул. А вот…

— Боезапас. И корпус после каждого раза чинить.

— Во! Вот именно. Значит, они считают. — Ли говорил всё быстрее, он явно шёл к чему-то важному. — Значит, если я везу на триста, а они на меня потратят на сто, то им это… им невыгодно. Да?

— Им выгодно, если ты не считаешь.

— Так я считаю!

— Значит, не тронут.

— Тебя вот точно не тронут, — сказал Ли. — К тебе на сканер посмотрят и дальше полетят.

Новый подрыв вышел удачным: два осколка сразу. Сборщик засуетился между ними, и Гайдук подвёл корабль ближе, чтобы тому было меньше лететь.

Кофе в кружке на подлокотнике давно остыл. Гайдук допил его одним глотком и поморщился.

— Слушай. — Ли сказал это тише, другим голосом. — А тебе не надоедает?

Гайдук подумал.

— Нет.

— Почему?

За стеклом медленно поворачивался серый камень, и в пыли, которую он только что выпустил, дрожали крупинки света.

— Тихо тут.

Ли не ответил. Молчал долго, секунд десять, и в эфире было слышно только, как у него что-то попискивает на панели.

— Понял, — сказал он потом. — Ладно, я пошёл, у меня трюм. Ты завтра будешь?

— Буду.

— Ну и я тогда.

Килбэк тяжело развернулся и пошёл из кольца.

Трюм Гайдук добил ещё за два часа. Потом развернул корабль и ушёл.

V886 Центавра встретила его белым светом, таким ярким после кольца, что пришлось сощуриться. Двигатель остывал, на панели медленно гас индикатор перезарядки. Где-то в системе стоял завод, который возьмёт александрит по нормальной цене и без очереди.

Но сначала Гайдук зашёл на корабль-носитель. «Хельхейм» висел чужой громадой, подсвеченной синими лучами, и на его палубе горели номера площадок: ноль два, ноль четыре, двенадцать. Он сел на свободную.

Заправка стоила семьсот шестьдесят восемь кредитов.

Гайдук заплатил, откинулся в кресле и посидел немного, слушая, как в корпусе что-то тихо остывает и пощёлкивает.

Про пиратов они с Ли так и не договорили. Завтра, наверное, продолжат.

Анаконда легла на курс к станции «Чёрный мавзолей», и на приборной панели загорелась цифра: девятнадцать и две десятых суток.

— Девятнадцать суток, — сказала Мара из соседнего кресла. — Успею выспаться.

— Не успеешь, — ответил Глеб Рамзин.

Оба знали, что прибор считает время по той скорости, что есть сейчас, а Анаконда только начала разгон. Перед прыжком он, бывало, показывал и больше года. Через несколько минут цифра растает.

Соседнее кресло только называлось креслом. Из него пилот через телеприсутствие управлял истребителем, не покидая мостика: тело здесь, руки и глаза там, в тесной кабине Кондора. Сейчас Кондор стоял в ангаре, а Мара Теско сидела без дела, что случалось с ней редко.

— А было бы правдой, — сказала она, глядя на цифру, — моя Юла успела бы сдать сессию.

Рамзин не ответил. Он нанял Мару месяц назад, и за этот месяц она ни разу не заговорила о себе. Только о целях.

## I. Компетентный

Первой целью был Майк Планкетт, мелкий бандит из Багровой каморры на Фер-де-Лансе с громким именем «Совершенная ненависть». В досье стоял ранг «Компетентный». Рамзин выпустил Кондор и отдал приказ, не задумываясь:

— Атаковать цель.

— Цель захвачена, открываю огонь, — отозвалась Мара. Голос ровный, как у диспетчера.

Фер-де-Ланс оказался вёртким. Кондор висел у него на хвосте, лучевые лазеры работали без перерыва, и через полминуты на её панели вспыхнула красная строка: тепловая перегрузка. Мара не выругалась. Она просто отвалила в сторону, дала лазерам остыть и зашла снова, с другого угла, туда, где Планкетт её не ждал.

— Цель уничтожена. Возвращаюсь в строй.

Позже, на мостике, Рамзин заметил:

— Компетентный, а гонял тебя три минуты.

— «Компетентный» значит, что он ещё живой и уже опасный, — сказала Мара. — Меня так тоже когда-то писали.

## II. Мастер

Энди Кроу был другим. «Мастер», Синие драконы, Питон под названием «Зверская гробница». Он не убегал. Он развернулся и пошёл прямо на Кондор, потому что понял, кто из двоих легче.

Рамзин видел, как тает щит истребителя: половина, четверть, ноль.

— Щиты сняты, — сказала Мара. Пауза. — Командир, прикройте.

За месяц она ни разу не просила. Рамзин бросил Анаконду в разворот, и мультипушки заговорили все разом. Питон, увлечённый лёгкой добычей, получил полный залп в борт и развалился раньше, чем успел понять, откуда стреляют.

— Спасибо, — сказала Мара. Без «командира» и без устава.

Вечером Рамзин заметил, как она проверяет на планшете свой процент. Наёмный пилот берёт долю со всего, что зарабатывает корабль, и Мара знала свою долю до кредита.

— На что копишь?

— На одно обучение, — ответила она и выключила планшет.

## III. Смертоносный

Тризубец ждал их там, где никто не ждёт: у самого Мемориала Джеймсона, на торговой трассе, куда пускают только Элиту. Анаконда «Доблестный дух», ранг «Смертоносный», в розыске за всё сразу.

Когда они вышли из суперкруиза, бой уже шёл. В эфире повторялось одно и то же: «Место преступления оцеплено. Всем кораблям пройти полицейское сканирование». Полиция кружила вокруг, но лезть под огонь не спешила.

Две Анаконды сошлись бортами. Рамзин держал щиты, отстреливал банки щитовых ячеек, следил за температурой. Мультипушки перезаряжались по очереди, и в эти секунды Тризубец бил в ответ.

— Мара. Фокус на цель.

— Принято, атакую цель.

Кондор скользнул под брюхо чужой Анаконды, туда, куда не доставали её турели. Корпус Тризубца таял: десять процентов, пять, один. Рамзин дал последний залп.

Взрыв залил стекло белым. По экрану поползла голубая строка: награда, двести тридцать шесть тысяч четыреста сорок пять кредитов. Уничтожение преступника.

— Цель уничтожена, — сказала Мара. — Возвращаюсь в строй.

Позже она долго смотрела на его досье. Рамзин подошёл со спины и прочитал через плечо.

— Смертоносный, — сказал он. — Как ты.

— Он был на шаг от Элиты, — ответила Мара. — Я тоже.

## Девятнадцать суток

Цифра на панели уже сменилась: семь часов. Анаконда набирала ход.

— У меня дочь, — вдруг сказала Мара, глядя вперёд. — Юла. Учится в академии пилотов. На охотника.

Рамзин молчал. Он умел молчать так, что люди продолжали говорить.

— Инструктор пишет: «уверенно». Ставит «Компетентная». — Она усмехнулась. — Живая и уже опасная. Я этого боюсь больше, чем Тризубца.

Три часа. Сорок минут.

— Поэтому процент?

— Хочу, чтобы её первый корабль был с щитами, которые держат. Не как у меня.

Рамзин посмотрел на соседнее кресло, на её руки на подлокотниках. Месяц он думал, что нанял лучшего пилота, которого мог себе позволить. Оказалось, что нанял чью-то мать.

— Когда выпустится, привози, — сказал он. — Ангар у меня большой.

— Она на Кондор не сядет. Хочет своё.

— Пусть сначала полетает вторым номером. Как ты. Охотники так и получаются.

Мара повернула голову и посмотрела на него впервые за весь разговор.

Пять минут. Минута. Секунды.

Станция выросла в стекле: кольца вокруг оси, огни, ленивый поток кораблей. Рамзин сбросил скорость. Девятнадцать суток уложились в один разговор.

Мара по привычке потянулась к подлокотнику, будто собиралась выпускать Кондор.

— Отбой, — сказал Рамзин. — Приехали.

— Поняла, — ответила она.

И впервые за месяц это прозвучало не по уставу.

Но сначала были другие.

— Капитан, — сказал полный мужчина из каюты первого класса, — нельзя ли выпить? Хоть бутылку. Рейс долгий.

— Нельзя.

— Я заплачу.

— Вы уже заплатили за рейс. Бутылка — это заход на рынок, а у меня топлива ровно на четыре прыжка. — Ковач не повернул головы. — Приятного полёта.

Женщина из бизнес-класса попросила платье для фотографий у маяка. Ковач отказал и ей. Она обиделась. Он привык.

Со стороны это выглядело жадностью, но каждая такая просьба тянула за собой поиск товара, а поиск товара — лишний прыжок. Дополнительного бака у корвета не было: на его месте стояла каюта, и топлива хватало ровно на четыре прыжка, два туда и два обратно. Никакого «на всякий случай».

Он слишком хорошо помнил, как выглядит «на всякий случай».

Полгода назад на подлёте к станции диспетчер сказал: «Корвет, приготовьтесь к сканированию». Сердце у Ковача упало: за пассажира из третьей каюты полагался розыск. Он развернул корабль и ушёл в гиперпространство, не дожидаясь вопросов. Потом искал корабль-носитель, чтобы заправиться, потом высаживал пассажиров, оплативших рейс вперёд, на первой подвернувшейся станции и выслушивал всё, что они о нём думают. Потом полдня искал, где закрыть штраф, чтобы не жить в розыске. В тот рейс он не заработал ни копейки, а репутация восстанавливалась месяц.

Поэтому сейчас он считал пассажиров.

— Можно вопрос? — спросили сзади.

Двенадцатая. Девушка лет двадцати пяти.

— Вы заплатили за рейс. Один вопрос входит.

— Где ваш стыковочный компьютер?

Ковач посмотрел на неё внимательнее. Обычно спрашивают про еду и вид из окна.

— Вы пилот?

— Недавно получила допуск. Лина. Пока на Сайдвиндере.

— Тогда слушайте. Стыковочный компьютер занимает слот, а на этом слоте у меня стоит каюта. За рейс она приносит больше, чем он приносил за месяц. Поэтому корабль я сажаю сам.

— А если стыковка пойдёт не так?

— Она пойдёт так, потому что её сделаю я.

Лина кивнула, как человек, получивший ответ на вопрос, который ещё не успел задать.

— Можно в кабину? Только посмотреть.

В кабину он пускал не каждого. Но у неё были внимательные глаза.

— Садитесь. Ремни. Ничего не трогайте.

Она села и тут же заметила то, что замечают только пилоты.

— Вы же с полным салоном. С такой массой корвет не тянет два прыжка до маяка.

— Не тянул бы, — согласился Ковач. — Каюты тяжёлые, и на заводском гипердвигателе я бы добирался до Сотиса за три-четыре прыжка. Поэтому съездил к инженерам и поставил на гипердвигатель улучшение на дальность. Теперь хватает двух. Заодно экономлю топливо, а оно у меня на счету.

— Дорого?

— Дороже, чем кажется. Но каюта окупила.

Первый прыжок лёг в туннель, подсвеченный золотистой пылью туманности, и вынес их в пустую систему с названием, которое Ковач так и не научился выговаривать с первого раза. Второй был длиннее: двадцать девять с половиной световых лет. Без доработки такой прыжок корвету с полным салоном не дался бы.

Сотис встретил белой звездой класса F. Навигатор показал: система Федерации, средняя безопасность, а в графе про самого Ковача значилось «чист». Пока.

Дальше был суперкруиз. Помощник вёл корабль к маяку сам. За семь секунд до цели Ковач бросил первый теплоотвод: к маяку стоило подходить остывшим. В углу панели горела красная строка: «Нелегальный пассажир». Он давно перестал её замечать, как перестают замечать тиканье часов.

Маяк «Сириус Атмосферикс» проступил на фоне голубой планеты с материками и облаками: сначала сигнал, потом огни. Рядом висел чей-то корабль-носитель, огромный и равнодушный. В салоне ахали и щёлкали камерами. Даже любитель выпить притих. Ковач завис у маяка ровно настолько, чтобы все успели снять, и развернул корабль.

— Это всё? — тихо спросила Лина. — За это платят такие деньги?

— Люди платят, чтобы потом рассказывать. Обратно.

Два обратных прыжка Ковач вёл молча. Он следил за топливом, которое с каждым прыжком опускалось к последнему делению, и косился на пассажира из седьмой каюты. Мужчина в сером за весь рейс не проронил ни слова. За него Ковачу платили вдвое больше, чем за остальных: пассажиры в розыске всегда платят вдвое. А тихие, как знал Ковач, хуже всех.

Впереди вырос Робиго 2, планета в широком кольце, а рядом с ней висела станция Хаузерс-Рич.

— Лина, — сказал Ковач. — Сейчас я сделаю одну вещь. Смотрите и молчите, пока не сядем.

— Станция, запрашиваю посадку.

— Посадка разрешена, — ответил диспетчер скучающим голосом, каким отвечают все диспетчеры на свете.

Только тогда Ковач включил тихий ход. Корабль сжался, щиты погасли, температура поползла вверх. Лина сидела очень прямо.

— У вас не дрожат руки, — вдруг сказала она.

— Дрожали. Первые сто стыковок.

В эфире щёлкнуло.

— Корвет, не удаётся вас просканировать. — В голосе диспетчера впервые появилось живое. — Вы где?

Ковач не ответил. Он помнил такой щелчок и помнил, чем тот закончился в прошлый раз. Но теперь запаса на лишний прыжок не было, бежать было некуда. Оставалось сесть.

— Корвет, подтвердите позицию.

— Они же вас не видят, — прошептала Лина.

— Вот и хорошо.

— Перегрев, — сообщил бортовой компьютер.

— Знаю.

Теплоотвод ушёл, и температура упала. Лина резко выдохнула.

— Первый. Второй сейчас.

Шлюз вырос в стекле. Ковач прошёл между двумя грузовиками, как между соседями в тесном коридоре; борт одного оказался так близко, что Лина невольно втянула голову. Внизу показались ярусы площадок и синяя разметка. Над панелью мигнуло приветствие: «Добро пожаловать в Хаузерс-Рич». Станция радовалась гостю, которого не видела.

Выравнивание. Щелчок захватов.

— Посадка подтверждена, — сказал диспетчер, и по голосу было слышно, что он так и не понял, как это вышло.

Ковач снял руки с рычагов только сейчас. Они были мокрые. Стрелка топлива лежала почти на нуле.

— Вот зачем я сам, — сказал он. — Не из гордости. Просто не люблю ждать, пока посадит кто-то другой.

Мужчина в сером уже стоял у шлюза с небольшой сумкой.

— Спасибо, капитан, — сказал он. Первое слово за весь рейс. — Хорошо летаете.

— Знаю, — ответил Ковач.

Когда шлюз закрылся, Лина спросила:

— А если бы вы ошиблись?

— Тогда бы мы обсуждали это в другом месте. А вы стояли бы на чужой станции с чемоданом.

Она подумала и вдруг улыбнулась.

— Завтра сниму стыковочный компьютер с Сайдвиндера.

— Не надо. Сначала научитесь, потом снимайте. Не наоборот.

До следующего рейса оставалось два часа. Хватит, чтобы выпить кофе, заправиться и ещё раз пересчитать теплоотводы.