Обелиск молчал три секунды, и эти три секунды Адам Ковач не дышал.
Потом из глубины чёрного камня пошло голубое свечение — ровное, прохладное, снизу вверх, будто внутри налили света. Сканер дочитал канал и выложил добычу на панель.
— Да! — заорал Ковач в пустой вездеход и стукнул кулаком по подлокотнику. — Да! Иди сюда!
Четвёртый. За двое суток — четвёртый.
Над равниной стояли две красные звезды, маленькие и тусклые, как угли под пеплом, и света от них не было почти никакого. Плиты под колёсами лежали ровно, пригнанные одна к другой, между ними росли наклонные стены-плавники. Кто-то всё это построил, разметил и обжил, а потом перестал — так давно, что пыль успела слежаться в камень.
Обелиски просыпались парами. Стоило подъехать ближе, и два соседних начинали светиться изнутри: эти разговаривают, остальные будут молчать, сколько ни проси. Ковач вставал между ними, разворачивал башню и снимал оба, один за другим.
Отдавали они что хотели. Альфа, бета и гамма сыпались так, что он уже перестал на них смотреть. Дельта попадалась реже. А эпсилон, единственный, который годился для истребителя, выпадал примерно раз в полсуток.
Двадцать шесть штук на одну машину. Ковач считал их, как считают деньги на крупную покупку: вечером пересчитывал, прикидывал остаток и не верил, что когда-нибудь наберёт.
Спал он урывками, прямо в кресле, и каждый раз просыпался с мыслью, что вон за тем гребнем наверняка стоит ещё пара, которую он вчера объехал в темноте.
Узоры — четыре из двадцати шести. Это первое.
Ключ — ещё нет. Это второе.
Объект — потом, когда будет ключ. Это третье.
Три пункта. Он выписал их на первой же странице блокнота, который завёл специально под это дело, и собирался вычеркнуть все.
Нужен ему был истребитель.
Не из тех, что стоят в любом ангаре. Тот самый, который инженер по имени Рам Тах собирает из человеческого корпуса и чужой начинки — сращивает одно с другим и сам же называет это слиянием. Три неподвижные гаусс-пушки в носу, бьют строго вперёд, так что целиться приходится всей машиной. Зато берут броню чужих так, как не берёт ничто человеческой постройки.
Ковач к тому времени сходил к таргоидам дважды и оба раза вернулся с одним и тем же чувством: будто бил кувалдой по наковальне, а наковальня смотрела.
Такую машину не продают просто так. Сначала принеси брокеру всё, что он потребует, и только тогда она появится в списке — и дальше плати деньги, как за любую другую.
А «всё, что он потребует» — это узоры из обелисков и чертёж. Узоры Ковач ковырял здесь. Чертёж лежал на другом объекте, и туда без ключа не пускали.
Ковач посмотрел, сколько до него лететь, присвистнул — и полетел.
Он шёл к точке, где тот должен был стоять, и почти до самого конца видел перед собой пустоту. Эти сооружения показываются, только когда подойдёшь вплотную. Пока далеко — их для тебя не существует.
Ковач сидел, подавшись вперёд, и ловил себя на том, что торопит корабль плечами, как торопят чужую машину с заднего сиденья.
Сначала силуэт: чёрный трёхлучевой монолит, раскинутый в пустоте. Потом главное. По всему корпусу, по каждому ребру, ползли голубые молнии — не били, а именно ползли, медленно, как вода по наклонному стеклу.
Мёртвая конструкция работала. В системе не было ни власти, ни людей, ни причин кому-то здесь появляться — а она работала.
— Ух ты, — сказал Ковач. — Ух ты какая.
Он минуту просто смотрел. Потом вспомнил, зачем прилетел, и вывел лазер.
Лазер у него стоял шахтёрский. Годится тут любое энергетическое оружие, хоть боевой лазер, хоть рельсовая пушка, просто у него был этот, скучный, которым откалывают руду. Он прочитал об этом в чьих-то заметках и до сих пор не верил, что чужие машины открываются такой ерундой.
Прицелился с трёх километров — загорелась красная строка: вне дистанции.
Подошёл ближе. То же самое.
У шахтёрского лазера дальность по космическим меркам смешная: его делали для работы в упор, когда камень в полусотне метров и никуда не денется.
Ковач посмотрел на молнии, ползущие по рёбрам монолита. Прикинул. Засмеялся.
— Ну здравствуй, — сказал он и полез под них.
На полутора сотнях метров корпус начал принимать на себя всё, что монолит излучал.
Температура поползла вверх, луч стал розовым, нехорошим — совсем не тем цветом, каким он ходит по астероиду. Ковач держал его на пилоне и считал про себя. Пилон вспыхнул белым, и сверху пошёл отсчёт.
Маяк был не вечный: отработает — свернётся и погаснет до следующего раза. Значит, два оставшихся надо успеть, пока горит.
Ковач развернул корабль и пошёл ко второму, и всё, что было в нём от усталости, свернулось и пропало. Он нырял между лучами, отваливал остыть, заходил снова, ругался, когда промахивался, и орал, когда попадал. Один раз подошёл слишком близко, и обшивка взвыла так, что он отскочил, — и тут же вернулся, потому что осталось чуть-чуть.
Третий взялся на последних секундах.
Над ним медленно поднялся шар — ровный, светящийся, и Ковачу хватило ума в него не стрелять. Он просто просканировал его, как сканируют в этой жизни всё.
И вот тут маяк отдал ему сразу две вещи.
Первой была дорога: он показал систему, где стоит объект. Тот самый, который Ковач до сих пор знал только по чужим пересказам. Будто всё это время ждал, когда наконец спросят.
Второй был ключ. Он выпал снизу, из основания монолита, и тихо поплыл прочь.
— Стой! — сказал Ковач, хотя тот никуда не спешил. — Стой-стой-стой.
Сначала пришлось освобождать место.
Трюм был забит древним хламом с руин — урны, таблички, обломки. Ковач подбирал их попутно, потому что за такое платят, а дорога сюда стоила дорого. А ключ, оказывается, занимал место как обычный груз: чужая святыня шла по описи наравне с рудой. Ковач, морщась, вытряхнул в пустоту пару тонн того, что подешевле. Таблички поплыли прочь, неторопливо вращаясь. Тысячу лет пролежали в пыли, чтобы в итоге повисеть в вакууме.
Потом он потянулся за сборщиком — и передумал.
Про лимпетов на этом ключе рассказывали разное. Одни божились, что дрон его цепляет и застревает вместе с ним, другие смеялись и говорили, что всё берётся нормально. Проверять не хотелось: если дрон встанет, «переделать» будет означать прилететь сюда ещё раз, через полгалактики.
Он взял ковшом. То есть подвёл корабль так, чтобы добыча сама ушла в створ.
На большой машине это выглядит, будто слон собирает с пола монетку.
Ковач примеривался четыре раза, матерясь всё изобретательнее. На пятый ковш его проглотил, и Ковач откинулся в кресле и хохотал, пока не закашлялся.
Потом вывел на экран камеру грузового отсека.
Ключ оказался некрасивый. Ковач ждал резьбы, узора, какой-нибудь торжественной формы — а это был кристалл, мутный и неровный, будто его не вырастили, а отломили. Такие куски кварца валяются в любом отвале, и никто за ними не наклоняется.
И всё-таки он смотрел на него минут пять.
Вещь была старше всего, что люди успели построить. Её сделали те, кого больше нет. Делали не для него. А он сейчас увезёт её на полсотни световых лет, чтобы отдать обратно — другой их машине, на другом их дворе, — и выменять на чертёж оружия.
Оружия против тех, с кем они, судя по всему, когда-то воевали. И проиграли.
Мысль была неприятная, и Ковач отложил её до лучших времён. Лучшие времена так и не наступили, но тогда ему было не до того.
«Странник» встретил его посадочными огнями.
Носитель висел над планетой огромный и равнодушный, светил номерами площадок. Ковач сел на свободную, выбрался из кресла и обнаружил, что не хочет ни есть, ни спать, хотя не делал ни того ни другого почти сутки.
Он достал блокнот и вычеркнул второй пункт.
Против первого стояло «четыре из двадцати шести», и это было честнее не трогать.
Потом открыл карту и долго смотрел на систему, которую отдал ему маяк.
Про то место он знал только по заметкам. Шесть пилонов, и найти надо все, прежде чем трогать первый: отсчёт пойдёт с него. Каждый заряженный добавит по две минуты. Этих минут не хватит, если бегать наугад. Терминал, на который надо встать и отдать ключ — и ключ придётся заранее переложить из трюма в вездеход, потому что там, на месте, его уже не поднять.
И сторожа. Которых никто не отменял за тысячи лет.
Ковач посмотрел на третий пункт в блокноте, обвёл его дважды и пошёл проверять вездеход.
