Серия «Ретро-рецензии»

Во-вторых, там (О! Боже) весьма сочувственно описывается Реставрация Бурбонов в пост-наполеоновской Франции, а это сегодня не комильфо. Даже среди правых. Бурбоны тогда действительно так ничего и не поняли, и ничему не научились.

В-третьих, в самом начале романа дается положительный образ православного батюшки, а это в наши дни в нашем «образованном» обществе не очень приветствуется. Уже немало минусов. Но самое главное – это чистой воды беллетристика, которая и в наши дни занимательна, увлекательна и хорошо и легко читается. Такое у нас прощается очень немногим. Быть легким, легкочитаемым у нас до сих пор почти постыдно. Роман Зотова – это прекрасное, очень увлекательное чтение. Кстати, мой личный роман с романом случился в два зимних дня с морозцем и обильным снегопадом. Роман является хорошим, достойным и уютным украшением для послелетнего интерьерного существования.

В «Леониде» отчетливо ощущается какая-то игрущечность, кукольность, ненастоящесть Наполеоновских войн. Чем же они были? Складывается такое ощущение, что Наполеоновские войны были эдаким галантным разговором великого выскочки со своими венценосными коллегами. В этом часто изысканном общении возникала необязательная, но весьма досадная деталь или подробность – гибли сотни тысяч солдат, настоящих, сделанных из мяса и оснащенных душой людей.

Только в России Наполеоновские войны получили поправку на реальность. Русские попытались придать войне не всегда уловимое экзистенциальное звучание. Мы, русские, вообще склонны к тому, чтобы драматизировать. Мы всегда поправляем на экзистенцию все те ветра и мороки, которые надувает нам с Запада. Мы пристально всматриваемся в навеянное, и к даже необязательному, риторическому и этикетному относимся не дословно, а как-то бытийно. Так, когда-то мы слишком дословно поняли и приняли интеллектуальную риторику Маркса и решили по этому тексту и дискурсу жить. И Наполеоновские войны мы поняли, как войны, а они таковыми не были, точнее были не только ими, а чем-то другим. Именно поэтому император Александр перестал отвечать Наполеону на предложения о мире.

Может все дело в том, что тогдашняя культура и западная, и наша не умели видеть войну? И роман Рафаила Зотова ценен тем, что он пытается, как может, преодолеть недостаточную рассказанность Отечественной войны. Он пытается в числе первых заставить тогдашний русский язык рассказать посредством Рафаила Зотова Отечественную войну. Он пытается рассказать о груде непогребенных тел убитых на Бородинском поле, о грустном пепелище сожженной Москвы и о жутком замерзании и варваризации Наполеоновской армии на обратном пути из Москвы, - но все равно получается…совсем не страшно, по-игрушечному, по-кукольному.

С одной стороны, роман Зотова – образчик русского романтизма, этого странно-неромантичного русского романтизма. Вроде бы это романтизм. Есть ходульно говорящий, немного блаженный, даже не совсем в себе, нарочито сумрачный главный герой. Тут все в порядке и как полагается. Но есть и замечательно поданный в диалогах самодур-помещик Силин, которого можно смело рассматривать как прототип Троекурова из «Дубровского» (вообще не стоит забывать о том, что роман Зотова вышел на год раньше пушкинского шедевра), и в первых главах как будто угадываются контуры творения Пушкина. Но зотовский сюжет гораздо причудливее.

Автору пришлось превратить главного героя Леонида в почти предателя, почти коллаборанта, чтобы читатель легитимно увидел Наполеона. И тут очень важно остановиться на таком странном для современного глаза конструкте, как честь. В романе честь космополитична и операционна, предсказуема и глупа. Можно даже говорить о некой республике чести в тогдашней России и Европе, неком пространстве, кстати, весьма узком и не очень многолюдном, в котором разворачивался рынок чести, где ковалась ее, чести, ликвидность и капитализация, где работала своя культура отмены и даже банкротства. Эта республика не имела национальных границ. Это был странный мир чести, говоривший преимущественно по-французски. Для сегодняшнего глаза, тогдашняя разновидность чести была неизлечимой формой слабоумия, забавной формой самоубийства аристократии, эстетским мортидо. Честь была эдаким социальным и идеологическим декадансом по-настоящему аристократической Европы, этих унесенных наполеоновским ветром, стремительно надувшим паруса уже иного мира.

Роман довольно часто напоминает очень длинную пьесу с несколько затянутыми ремарками. Дают о себе знать театральные корни писателя, который в историю нашей культуры вошел прежде всего как драматург и даже театральный функционер. И, надо это признать, диалоги автору очень удаются. Некоторые совсем самоценные, которыми наслаждаешься из любви к чистому искусству.

«Леонид» имеет одно важное достоинство, которое можем оценить только мы сегодняшние – это какая-то наивная спонтанность, какой-то почти демонстративный дилетантизм. Роман заканчивается почти на полуслове. Причем такое своевольное завершение не является неким художественным приемом. Нет. Просто видимо «что-то случилось» - или планы поменялись, или время вышло, и все! – роман закончился, хотя мог бы еще длиться очень долго.

Роман сегодня кажется эдаким странно роскошным, совершенно необязательным цветком уже истончавшейся тогда, потерявшей что-то главное и сущностное александринской эпохи. А потому он оказывается немного ничьим и неприкаянным. Наше остропрагматическое, очень функциональное восприятие искусства ведь до сих пор никуда не делось. Причем этим отношением мы обязаны отнюдь не только нашему прошлому красному почти-столетию, которое искало в своей тяжбе с Историей союзников среди великих, средних и малых мертвецов от культуры. Весь пост-александринский 19 век мыслящий и творящий (подразумевается праздный) класс изживал свою вину (якобы) праздности острой или не острой, но социальностью, искал модус социальной полезности, оправданности. Роман «Леонид» совсем не про это. Он про вообще, про уют, про… В нем еще нет той энергетики самооправдания, которая уже нужна была писателю даже в сороковые, или тем более в шестидесятые.

В романе Зотова живет еще инерция александринского культа, который после декабристской драмы начал стремительно выдыхаться. «Леонид» - это еще один кирпичик в строительстве александринского цивилизационного, эпохального кода. А это очень важно, т.к. именно александринская эпоха стала местом жительства первого и настоящего русского эпоса – «Войны и мира». Отечественная война, шире – александринское четвертьвековое правление, - это первое наше по-настоящему обжитое, хорошо продуманное и придуманное, обставленное, освоенное и присвоенное эпическое пространство. Это время, нами культурно отработанное, обработанное, упакованное в аккуратную коробочку понятности.

«Леонид» ценен уж как минимум своей раннестью, до-войнаимировской лабораторностью, тем, как Отечественная война могла быть описана и представлена до великого эпоса Льва Толстого. Кстати, роман входил в библиотеку Льва Толстого, который писал осознанно анти-Леонида, нечто принципиально анти-беллетристическое. Как ни странно, роман Зотова именно этим и ценен. И казавшийся совершенно необязательным к прочтению беллетристический нарратив именно сегодня стремительно обрастает мясом ценности.

Вышедший в 1924 году роман «Пугачев-Победитель» оказался в странной ситуации «без читателя», «без публики». К советскому читателю вход ему был закрыт. Эмигранты в Берлине, где роман был опубликован, жили другими грезами и фантазиями, мечтали о том, что вот-вот…Антимонархизм Первухина был неуместен и странен. Читающая эмигрантская публика наличествовала, но уже не массовая, а скорее разбитая на белградский, берлинский, парижский, пражский и прочие кластеры, которые разбивались на кружки своих, не совсем своих и чужих. А для этого романа нужна была публика широкая, более или менее уверенная в себе, сытая, способная мечтать, а не только спорить.

В этом романе Емелька Пугачев умудрился победить и занять Москву, но на время. Безусловно придуманная автором вторая великая Смута была как эхо 1917 года, который Первухин не принял и с которым как мог  боролся  пером. Очень чувствуется, что автор происходит из недр русской классической прозы. В этом романе есть очень хорошие куски. Автору особенно удаются диалоги. Первухин даже несколько перебирает с языковыми специалитетами в речи героев. Нужно признать, что воспроизвести подобие языка 18 века, аутентику той эпохи автору не удалось, не удалось и поиграть в подобие, эквивалентность. Русский язык в том веке был шарнирной куклой, он только становился, пребывал в прекрасном и животворном хаосе – поиграть в спектакль становления языка было бы крайне интересно. Здесь же скорее читается александринская эпоха, стандарт изображения которой в литературе задал Лев Толстой. Во времена Первухина аутентику еще не совсем умели делать. Тогда скорее стилизовали, как Кузмин или Садовский, или играли скорее по геному Тредиаковского разношерстные авангардисты и прежде всего Хлебников, но все это было далеко от Первухина. Кроме того тогда еще в нашей культуре не было достаточного опыта Другого, которым европейскую культуру заразили антропология и этнология. До чего-то подобного манновскому «Иосифу и его братьям» нашему роману далеко.

Я бы упрекнул автора в некой скованности и робости. И связано это не с недостаточностью таланта. Чуть-чуть не хватило воображения и последовательности в миростроительстве, некоторого отрыва от реальности и от правды. Финал романа с появлением чудесным образом спасшейся императрицы Екатерины Алексеевны можно трактовать как комичный. Уж больно это напоминает веру белых эмигрантов в не менее чудесное спасение императора Николая II. Напрягает сбивчивость романного ритма. Начинается роман и движется к своей половине вдумчиво и не спешно. Во второй половине роман ускоряется, а концовка выглядит надуманной и смазанной.

На ниве литературной альтернативной истории читатель очень ждет побольше деталей придуманной реальности. Автор романа, как мне кажется, этого не понимает. Он остается в значительной степени в жестких рамках матрицы наших интеллигентских камланий на тему русской души и вот этой всей мути и хтони. Однако, безусловно это совершенно достойное и небезынтересное чтение. И даже то, что автор нам подарил, показывает, что детализировать придуманное и беспрецедентное он умел. Но весь этот интеллигентский наш морок очень властен и переламывает через колено даже очень способных авторов.

Упрекать роман в отсутствии психологической глубины, четкой проработки характеров главных героев не стоит. Это все-таки беллетристика. Хотя конечно же бросается в глаза очевидная некомпетентность автора в делах социальных. Он воздушный такой, как и большинство его коллег по Серебряному веку. Они зависали в воздухе, они все были воздушными, наивными, но чудовищно невежественными в том, о чем пытались судить. И революционная реальность потом все это проявила. Черни и вообще простого народа он боялся. Он выдает сугубую интеллигентскую социальщину, хотя был шанс вырваться из порочного, замкнутого круга интеллигентской повесточки. Но не получилось.  И то, что его в конце жизни занесло в открытую поддержку раннего итальянского фашизма, является свидетельством того чудовищного бардака, который царил в не очень прочных головах наших творцов Серебряного века. И написал он публицистический цикл «Мысли о фашизме», который уже не вырубишь топором. Правда умер он туберкулеза в 1928 году, а потому зверств фашизма периода расцвета не застал, но все же…И это тоже прибавляет ему неуместности какой-то, сиротства.

Вообще русская дореволюционная историческая беллетристика была склонна к замечательной нотке конспирологии. Достаточно вспомнить о том, какую странно важную роль играла мальтийская тема в нашей исторической прозе 19 века. И эту тему еще только предстоит изучить пристально. И у Первухина очень жирно прописана линия иностранных помощников и советников Пугачева. Как сегодня выясняется, весьма актуально звучит и старообрядческая тема.

Вообще замах в романе был на гораздо большее. И самое обидное – способностей у автора было предостаточно. Но вышло как вышло, и все равно этот роман – крайне примечательная веха в истории нашей литературы, особенно жанровой. Нам нужно больше ценить такие жанровые изыски. И, кстати, роман можно вполне себе интересно экранизировать, чуть-чуть исправив недоработки уже в сценарии. В конце концов это же не священный шедевр нашего брильянтового литературного канона.