Серия «Семь дней недели»

— А мне вот оторвало кисть правой руки и эти страховщики сделают мне роборуку.

Садимся на кухне за стол. Напротив меня мужчина средних лет. Он сидит раскованно, смотрит по сторонам.

— Высокие потолки.

— Три двадцать, — правой рукой я подтягиваю к себе какую-то его плоскую неровную прямоугольную синюю пластиковую с металлом вещь.

— Выглядят выше. Пожалуйста! Не трогайте мой прибор!

Ой какая цаца. Полстола занял своим непонятным мне прибором и хочет, чтобы я его не изучала.

Потолки вычурно чёрного цвета. Тут слишком давно не было ремонта. Слишком давно.

— Теперь, когда вы съедете, я сама здесь поселюсь. Надо многое сделать.

Её парень прячется в комнате.

— Вы, наверное, захотите посмотреть квартиру, прежде, чем её принять?

— Конечно.

По моим данным я сдаю им однокомнатную квартиру. Но она показывает мне трёшку.

— Я не помню этих двух комнат.

Странно, они платили за одну комнату и жили в ней. Те две так и стояли заброшенными. В отличие от той комнаты, что я помню, окна этих гораздо больше. 3 на 4 метра. Они старые. Двойные деревянные рамы с дореволюционной мелкой расстекловкой, струпья старой краски. Так запускают жильё только в тюрьме. Но я сейчас, придёт время, всё здесь расчищу. Дел непочатый край. На другую сторону из коридора окна теперь выходят не в стену, а в маленький дворик с видом сверху на старый литовский город. Виден кипарис. Я автоматически отшелушиваю что-то, на ощупь похожее на сосновую кору, с внешних стен. Это рубероид. Внизу, где ЖЭК уронил этой зимой мою кадку с только что посаженным девичьим виноградом, много места, чёрная земля, кусты и вон лежит мой цветок. Он на боку, но прирос в землю и пополз по стене. Всё-таки будет и в этом злачном уголке город-сад.

Из их комнаты валом повалил народ. Толпа молодых посекушек, очень похожих на тех, что создавали два дня назад скандал и непотребство у соседей. Все они курят. Вышел и её парень наконец-то. Очень моднявый и женственный среди всех этих полубомжих.

— Откуда все эти люди?

— Это наши друзья. Мы пригласили их смотреть Вашу квартиру.

Ну ладно, пусть ходят. Они добавляют энтропии в моё необычное настроение.

Вот комната. Я уверена, что у меня нет ничего хорошего. И на окнах висят грязные, старые, полиэстровые коричневые занавески. Крокодилы заедают. Она с трудом отдирает мои и не мои занавески и мне открывается вид из моего окна.

— Вы должны на это посмотреть.

За моим окном Гориджвари. На холме помесяцем растянулся древний храм. (Если делать рисунок, то надо нарисовать линию дугой кверху, а на ней шире чем выше Гориджвари). У крепостных его стен скачут шуты. Вон лошадь на задних ногах. Все грубо танцуют и пляшут. Почему-то только мужчины. Это мужская энергия ненависти к храму. Это отсталый ненавидящий скачущий народ. И никакого смысла они не имеют без этого храма. И все их выверты согласны с мудростью храма. Они заполняют собой пространство перед храмом. Вечная сходка. Вечная выставка уродцев.

— Да, хороший у меня вид из окна.

Стол. На столе мусор. В руке у меня стакан с тонким слоем виски на дне.

— Вы такая странная учительница. Совсем не так говорите, как обычно.

— А что мне ещё остаётся делать? Вот пришёл на занятия кто-то. В каком он состоянии? В каком я состоянии? Это всё повлияет на то, что я смогу ему рассказать.

А вот в этой комнате до сих пор на полу спит какой-то бомж. Я так устала от толпы и впечатлений, что легла отдохнуть. Когда проснулась, бомж сбежал наконец-то.

Когда-то он был пиратом карибских морей и океанов, ничего не боялся. Они с товарищем вышли на грубый берег в надежде на помощь крупной береговой силы, и встретили свою смерть. Сразу оба. Грудь их была изсечена острым холодным оружием и кровь полилась из раны. От предательства, от неожиданности они даже не поняли сразу, что случилось. Виной всему была похотливая сосущая безпринципная женщина. Колдун выставил её впереди себя и, пока они её , как пидоры, мудачили, исподтишка нанёс смертельный удар им в сердце. Даже странно было видеть, как эти соломенно-деревянные чучела, марионетки, какими они являлись при жизни, были наполнены живой настоящей кровью.

Огромный чёрный с шикарной блестящей шерстью медведь напал на меня лапой. Это высокий дух. В схватке столкнулись два духа и два человека. Второй психоэнергетический дух — огромный волк. Если у медведя на длинной высокой лапе чёрные длинные острые когти, которые достают мне в самое сердце, то Волк может убить с одного прыжка и это его суперсила. Два человека, я, женщина, и старик напали на гигантского медведя. И мы победили. Одну его лапу зажал старик, вторую прижала к земле я. Всё, медведь обезоружен! Убей его, Волк! Прыгай! Кусай его! И убей его с одного раза! Вон его шея. Ах, как жалко, что она утонула в склалках жира и густой блестящей чёрной шерсти. Нам его не прокусить! И Волк, который только на дюйм меньше Медведя, прыгает ему на нижнюю челюсть. Прокусывает насквозь и ждёт, что сейчас страшный враг истечёт кровью. Но этого не происходит. Да, кровь капала, но совсем немного. И тут что-то меняется в моём сознании.

— Не надо, не надо его убивать. Больше не надо его убивать.

Что изменилось? Теперь Медведь совсем на меня не нападает. Он молча смотрит на меня тихим, изучающим взглядом. А когда тебя не хотят убить, то и ты не убиваешь в ответ. Мой страх смерти от лапы Медведя совсем прошёл. Но и энергия реакции пропала.

У Волка стёрлись зубы. Совсем голая старая челюсть и только два нижних сбитых клыка как у старого-престарого кабана. Он набирает в грудь воздух и тихо свистит, призывая свою самку.

Со скалы слева появляется гигантская голова белой волчицы. "Не надо убивать, теперь не надо".

***

Быстрый, очень быстрый стук сердца.

То, что я залетаю в двери их комнаты в нижнем белье, подсказывает мне, что я сейчас интересуюсь только поиском полового партнёра. Я не одевалась так специально. Это нельзя скрыть просто. Он лежит на белой простыне под белым одеялом. Золочёная гладкая грудь перетянута белой лентой.

— Она же глупая. Воняет. Не противно тебе?

По неге, по его лицу понятно, что это его устраивает. Он может тут жить, есть, спать, развлекаться и ничего от него не попросят взамен. Долго оставаться в таком виде перед взрослым, незнакомым мужчиной я не могу. И как некоторые способны появляться на пляже в раздельных купальниках?

В моей комнате тоже сюрприз. Катя не сильно-то меня любит. Кровать уже сдана молодому человеку. Половинка.

Маленький рост. Большая голова коротких стриженых волос. Этот моложе и робче. Он в восторге, что будет теперь спать с женщиной и почему-то в его голове это одно и то же, что и соитие. Почему? Кто мне скажет?

— Видишь вот эту линию на кровати? Эта часть твоя, эта моя. Я могу спать спокойно, чего и тебе желаю. Я влюблена и не изменяю. Проверено опытом 5 лет.

Он потерян. Он упал с кровати и разбился как сухой глиняный кувшин.

Жуткая вонь. От неё никуда не деться.

***

Белые стены. Кровати. Шкафы. И белые диваны. Я открываю его окно снаружи, чтобы как-то проветрить помещение.

Мы уплотняемся. Теперь в этой комнате будут жить три пары. Для каждой нужна кровать, прямоугольный диван, покрытый кожей цвета айвори и один шкаф на всех. Места не тае много и когда мы расставили мебель и рассадили людей, то остались только проходы. А что делать. Такая жизнь переселенцев за границей. Наша комната ещё ничего. Есть окно и дверь. И в тесной компании весело.

Вся компания прилетела в Германию. Молодые, мало знакомые между собой люди. Я не знаю языка, традиций и обычаев, у меня нет местных денег и от переспектив искать себе работу у меня стынет кровь в жилах. Есть один вариант. Со мной в паре молодой человек. Он тут дольше меня. И ему надо только сходить в ратушу и мы оба останемся здесь навсегда. Но он лежебок. И пока я ещё не знаю, хочу ли здесь остаться. Я себя успокаиваю тем, что две недели у меня есть. Он же прописан. День. Все ушли, мы остались. Есть возможность поваляться вдвоём. Почему бы и нет. Надо знакомится. Мы заказали бутылку минеральной воды. Во всей квартире волной пошёл заказ своих вещей к нашему заказу. Печенье, колбаса, лазанья. Денег, там, смотрю, куры не клюют. Хотя сама квартира очень бедная. Это заброшенная больница с серо-зелёными грязными стенами. У меня проблема. Все назаказывали на мой телефон. Особенно меня раздражает эта лазанья. Сама готовить что ли не может? Богачка. Курьер приехал. Пока я иду по коридору вместе со мной идут заказчики. И уже даже возвращаются с полученными товарами. Я же иду со своим телефоном. От одного коротышки жутко воняло. Это он обоссался? Потом мы прошли мимо отверстия в сортир. Он мог там побывать и впитать этот запах.

Все бегают как животные. Что мне делать с оплатой? Меня останавливают три богачки. Надменные холодные лица, презрение ко мне полное. Они знают местечко тихое в коридоре у окна. В окне ночь, внизу фабрика. В окнах видны две ванны. Они вделаны по ризочку в подиум. Розовый мрамор. Душистое мыло. Гладко, богато. Но низко. Гораздо ниже, чем мы сейчас находимся. Я не готова опускаться. Мне есть, что терять. И никая мраморная ванна этого мне не вернёт. Денег у меня как не было так и нет.

— Вот тебе пять тысяч.

— Разве ваш общий заказ тянет на пять тысяч. Нам чужого не надо.

Это гордость бедности.

— Бери и не рыпайся.

По мне видно, что мы в той комнате с мужчиной валялись. На мне рубашка и простынь, которую я сейчас туже натягиваю на грудь. И они фоткают меня в этот момент. Со всем моим недовольством и сопротивлением.

Наконец-то я дошла до курьера. Здесь они терпеливые. Народ бегает вокруг. И они сперли и нашу бутылку минеральной воды тоже! Сначала я взяла с собой старый телефон, а смартфон под кроватью забыла. Чтобы два раза не бегать, богачки мне его мигом принесли. Им для этого даже шевелиться особо не пришлось. Расплата прошла, но я возмушена до крайности.

— Мало того, что к нашей скромной минеральной воде вы приплюсовали ваши разные продукты, особенно лазанья! Так вы ещё и ограбили нас. Одну нашу единственную минералку и ту спёрли! — я кричу изо всех сил, — Эй ты, Буянкин!

Хватаю за шиворот мелкого толстого брюнета. Ему много лет, но ведёт он себя как тодла (toddler). Мелкие глазки на огромной голове усмехаются.

— Сейчас же верни мою бутылку!

Они все бутылки сверху разрезали и что не выпили, понаплевали.

— Не пришлось нам выпить минералки.

Он лежит, я на коленях сбоку. Обнимаю его сверху. Тепло. Тепло. Ещё теплее. Я отдала тебе мою любовь.

С соседней кровати она смотрит и кривит рожу. Опять мол эта прошманда обнимается.

Я смотрю на твое лицо. Глажу короткие русые волосы. Они покалывают мою ладонь. У тебя длинный подбородок, длинный нос, а на носу маленькие круглые чёрные очки, которые ты никогда не снимаешь. Вот и сейчас в комнате коричневый сумрак, а ты чувствуешь себя круто в этих очках.

— Сходи в ратушу и мы всегда будем вместе.

Тебе же понравилось тепло. Почему ты не идёшь?

— У тебя в крови немцы?

— С чего ты это решила?

— Почему тебя привечают и не выгоняют из Германии?

Он молчит. На него пришёл посмотреть его дальний родственник. Он в камуфляже с тёмной полосой по овалу лица. Ты совсем расслабился. Женщину ты получил и больше ничего тебе не нужно.

Мы смотрим в окно, а там...

Из окна виден провинциальный немецкий город. Пятиэтажка, увитая лианой.

— Какая странная лиана. На ней гроздьями висят яблоки. Лиана с яблоками. Это очень удобно. А вот и местный житель.

Старый немецкий пердун выглянул с балкона. В квартире напротив вечно живут русские переселенцы и его это бесит. Это портит чистоту крови его Германии. Он очень стар. Седые растрёпанные ромашкой волосы. Когда-то он был кудрявым блондином. Сейчас он злобный и абсолютно голый вылезает наружу на лиану. Рядом с его окном есть яблоки, но он хочет нам продемонстрировать настоящее немецкое тело. Между ног за его ягодицами болтается сухой чёрный бубенчик промежности. Он лезет по лиане. Оборачивается и злится. Что-то кричит на нас. Я всё равно его языка не понимаю. Мышцы так и ходят на его лопатках и всём теле. Он залазит к себе внутрь и оттуда ещё что-то кричит о своей накаченном теле.

Мы смотрим на тебя. Твои волосы стали такими же. Длинные, седые, сухие и жёсткие кудри. И ты уже лежишь без возможности подняться, потому что хочешь стать таким же как он. И они чувствуют, что ты такой же как они. Как легко они украли твою молодость.

Почему им досталась такая просторная, тёплая комната вся коричневом в дереве?

Мы же темнимся в блёклых, холодных клетушках. В общем-то меня квартирный вопрос не так трогает как этих двух. Они явно напряглись и не готовы отдавать насиженных мест. Наверное, они получили это тёплое место несправедливо. Но зачем портить свою душу несправедливостью, когда можно весело и свободно жить. Они даже не выходят никуда, боясь, что придут и займут их место у печки. Как привязанные. Только нити невидимые. И выглядят они уже теперь плохо. Одна почти слепа. И они совсем не подружки, а им приходится жить вместе. Тоска ради чего?

В большом мире идёт игра. Кто-то бросает кости. Кто-то двигает точёный кружок.

Я гуляю по синему снегу между зелёных гор. Так странно, здесь ещё зима, а там уже снега нет и светло зеленеет свежая хвоя. Вот это хорошее место для жизни. Можно долго прогуливаться с учительницей и слушать её приятные наставления. Жизнь моя так сложилась, что я могу терпеть долгие издевательства, но не знаю, что делать, когда всё хорошо. Поэтому в прекрасных горах я надолго не задерживаюсь.

И сразу издевательства. Мы едем в автобусе, там же и спим. Вдруг пришла школьная медсестра с проверкой. Я спала без футболки и теперь мне надо её срочно надеть при мальчиках днём в тесноте под потолком, когда не поднять руки. Вот этим я могу долго заниматься. Тесно, неудобно и всё понятно.

Медсестра говорит, что у меня сопли. Да какие же это сопли, они все внутри носа, ветром надуло, холодом навеяло. Они даже не вытекают из носа. Такие разговоры я могу вести долго.

Костяшка в игре двинулась на точку "Рим". Линии в игре как полосы разных рек, соединённые вместе и никогда не пересекающиеся как волосы на шерсти почти чёрного животного. На "Римом" есть другая точка. Она влияет но не участвует. Чем больше ходов, тем дальше уходят пешки от начала. Все обсуждают тонкие правила сложной игры. Все, кроме Геракла.

Геракл просто повернул свой взгляд вспять общему движению волн и пешек и увидел, что эта игра выходит из головы мёртвого дракона.

Выпученные глаза, торчашие изо лба кости, огромные зубы. Шея и тело Дракона — эта серая игра. И чем больше ходов следают люди, тем дальше они станут от первопричины из запутанных страданий. Дракон мёртв. Ничто не сможет сдвинуть его с места. Сейчас мы наблюдаем как с ним играет какая-то китайская средневековая деревня. Китайская, потому что нет большей бедности и лохмотьев. Дракон выставил ловушки. И деревня их победила. И вот они открывают ловушки, а там действительно мёртвые враги: сухая окаменевшая медуза горгона, сухие окаменевшие гидры и другие испытания.

Деревня в шоке. Они веками играли с Драконом. Они делали вид, что убивают вредителей, но на самом деле оставляли их в живых.

Это Геракл прошёл по их местам и убил этих монстров. Камень перетрётся в песок. Песок развеется по ветру. Единственное, что Гераклу пока не удалось, это убрать золотой песок.

Я ухожу в свою комнату. Балкон не застеклён и на улице у самого окна летают два грифа. Муж и жена. Их перья прикасаются к стеклу. Их крылья полностью закрывают огромное окно.

— Откуда вы здесь, ребята?

— Ты сама нас прикормила. Вон конфетки в пепельнице. Мы каждый день прилетаем.

Отключка. Я спала в своей комнате, они в комнате для гостей.

— Вам тоже так же плохо как и мне?

У меня жуткое похмелье. Давно забытое неприятное ощущение.

Какой же у них кавардак. Немного пожили, а уже все вещи в их комнате полностью перевёрнуты. Бред какой-то. А как у меня? Тугие влажные от выхлопа занавески, жёлтое уже непрозрачное толстое стекло полузакрытого окна. На полу как куча стоит восьмитонная коричневая кровать своим собственным весом прибитая к полу. В такой тягучей пьяной атмосфере ничего не перевернуть.

Я иду на кухню. Привычной рукой я острым ножом снимаю кожу с сырой курицы. Утром я всегда готовлю. Так начинается мой пьяный день.

Меняйлов тоже проснулся и вышел на кухню. Так странно. Вчера я была в восторге жить с кумиром, а сейчас он нарушает мой привычный режим.

— Ты в ванной ничего необычного не замечаешь?

Я уже заходила в ванную. Там было мягко, легко и просторно. Зашла опять.

— А где моя ванная?

— Утром сотрудник ЖЭКа пришёл и забрал.

— И вот Вы так просто открыли ему дверь? И разрешили забрать ванну?

— Он оставил личный номер. 1021020.

Слишком простой номер... Ванна чугунная. Это были воры! Как Меняйлов смог позволить, чтобы меня ограбили?

Тем временем он надел курицу без кожи на излив кухонного смесителя и открыл красный кран с водой. У курицы снизу, из мяса сбоку закапала вода. Текущая курица.

Я метнулась опять в ванную. Как они со Слатой тут пользовались? Лампочки погашены. Ну конечно, это Меняйлов рукой выкрутил. Вкручиваю две лампочки в ванной обратно. Включаю электричество. Ванну мне не вернуть. Пусть хоть лампочки горят. Хотя я прекрасно знаю, что именно когда выключается лампочка, приходит хорошая идея.

Я ухожу к ним в комнату. Похмелье. Потери. Разброд и шатание. Со мной говорит Слата. Я лежу головой к окну. У меня в руке карандаш, который я взяла из руки Меняйлова, чтобы записать этот номер сотрудника ЖЭКа. У них вещи вообще все валяются, всё перевёрнуто. Как они так живут? И даже карандаш ненормальный. Всё дерево сточено, остался только грифель и коротенький карандаш на конце. Я думаю, что если начну таким писать, сломаю грифель, но он крепкий и держится.

Слата с длинной белой косой. Одета так просто, что это уже вызывает подозрение, есть ли у неё средства. Но я знаю, что средства у них есть. Она сидит с ногами на комоде. Как лягушка-царевна. Она предлагает мне выход из моего дурного положения.

— Ты можешь выйти замуж.

Да блин, я согласна. Только это же ты его не отпускаешь. Рот мой на замке. Я робею ей это сказать. Она так говорит, как будто путь полностью открыт, а я не беру.

— Пусто.

Она держит трубку телефона у уха. Я слышу знакомый шум. Она звонит в какую-то квартиру.

— Пусто. Нет никого. Никто не отвечает.