Серия «Воспоминания в моей голове»

Через какое-то время нам вынесли целую трёхлитровую банку рыхлой серой массы. Видимо, решили, что проще дать что просят, чем спорить. Дрожжи пахли пивом, густые, чуть липкие. Мы бережно довезли их домой и поставили в холодильник. С тех пор каждое утро начиналось с ложки этого «лекарства». Их приходилось глотать просто так — безвкусные, но с терпким послевкусием и запахом пива. Банка медленно опустошалась, а мы ждали, когда же станем неуязвимыми для микробов. Стали ли здоровее? Не знаю. Но вот это путешествие за дрожжами — через весь город, на огромный завод, где пахло хмелем и чем-то тёплым, заводским — запомнилось навсегда. Может, не иммунитет они укрепили, а просто добавили в детство ещё одну странную, но тёплую историю.

Гвозди и таблица умножения

То лето после первого класса запомнилось мне навсегда — не столько каникулами, сколько вечной мукой с таблицей умножения. «Семь на восемь?» — «Семьдесят?» — «Тридцать?» — «Нет же, пятьдесят шесть!» — мама хваталась за голову, а я злился на эти цифры, которые никак не хотели укладываться в голове. Даже в поездке за гвоздями мы продолжали зубрить: я бубнил «шесть на шесть — тридцать шесть», а мама терпеливо поправляла. Дефицит был во всём — даже гвозди для стройки нельзя было просто купить. Но дед знал выход: «На завод в Ревду надо ехать!» И вот мы втроём — мама, тётя и я — отправились в путь. Завод в Ревде нашли легко — огромные цеха, гул машин, запах металла. Нас, конечно, внутрь не пустили, но тётю — провели. Она потом рассказывала, как её отвели в цех и показали на огромный чан с гвоздями: «Набирай, сколько надо. Шесть килограммов? Ну, бери шесть». Тётя честно насыпала в сумку, сколько, как ей казалось, было нужно, но рабочие только махнули рукой: «Да ладно, хватит уже». Она отдала деньги, и её проводили обратно. А потом начался настоящий подвиг. Тётя вышла к нам, согнувшись под тяжестью сумки, вся красная от напряжения. Они с мамой дотащили этот груз до электрички, потом — до бабы Маниного участка у станции. Дед потом забрал гвозди на телеге, а дома, когда взвесили, все ахнули: вместо шести килограммов — целых семнадцать! Этих гвоздей хватило потом на долго. Каждый раз, когда их доставали, кто-нибудь обязательно говорил: «Ну-ка, не кончились ли еще шесть килограмм?» А я вспоминал, как мы тащили эту сумку, и снова бормотал себе под нос: «Семь на восемь — пятьдесят шесть…» Может, таблицу умножения я тогда и не выучил как следует, зато на всю жизнь запомнил: если чего-то очень нужно — можно достать. Даже если для этого придётся тащить на себе семнадцать килограммов гвоздей.

Когда подросток становится взрослым?

Взросление приходит не с паспортом, не с первыми часами на работе. Оно приходит тихо — в тот момент, когда на тебя внезапно ложится груз ответственности. Ты ещё не осознаёшь этого, но всё — переломный момент уже случился. И обратной дороги нет. Кто-то взрослеет постепенно: день за днём учится принимать решения, взвешивать последствия, выбирать не между «хочу» и «не хочу», а между «правильно» и «ещё правильнее». Кто-то идёт по лезвию бритвы — почти без ошибок, будто интуитивно чувствуя верный путь. А кто-то набивает шишки, падает, снова поднимается и только так, через боль и сомнения, понимает, что значит быть взрослым. Хорошо, если рядом есть те, кто подскажет, направит, удержит от глупости. Но ещё важнее — верить этим людям. И уж совсем мудро — не винить их, если результат окажется не таким, как хотелось. Ведь решение в итоге принимал ты. Некоторые не могут повзрослеть никогда. Не берут ответственность. Или, взяв, делают вид, что они ни при чем. Мне пришлось повзрослеть в 13 лет и 6 месяцев. День в день. Может, было бы лучше подождать, но судьба раздала карты именно так. Не изменить. Зато я могу гордиться собой: с тех пор я ошибся лишь один раз. И мне повезло — я сумел все исправить, хотя знаю: дано такое не каждому. Ведь исправлять ошибки куда сложнее, чем сразу делать правильно. Приходится плыть против течения, доказывать, бороться. Но именно так и проверяется взрослость — не отсутствием ошибок, а умением их признавать и исправлять.

Эпилог

Время неумолимо. Оно уносит детство, стирает лица, превращает яркие моменты в блеклые воспоминания. Но есть то, что не подвластно годам, — тепло этих историй. Они как старые фотографии в зелёном альбоме: потрёпанные по краям, но всё такие же живые. Вот я сижу на дедовой телеге, вот мы с Игорехой закапываем мяч, вот бабушка пытается меня накормить, вот мама лечит меня от бронхита... Вот пустые полки девяностых, вот первая поездка в дедовом вагоне, вот слёзы из-за разбитой банки с клубникой... Жизнь неумолимо движется вперед, словно поезд, но кто-то уже сошел на своей остановке. Дедовский вагон больше не ездит по рельсам, старый сад зарос, а тот самый пенёк наконец-то убрали с дороги. Но когда я закрываю глаза, всё возвращается: запах бани, скрип качелей, вкус сгущёнки прямо из банки. Эти истории — не просто прошлое. Это я сам. И если когда-нибудь мой сын спросит: «А каким было твоё детство?» — я просто открою этот сборник. Он всё расскажет за меня.

Прости, дед, я раскрыл все наши тайны…

Приключения на пятую точку

Тот год выдался странным — тепло пришло неожиданно рано. Уже в конце мая мы открыли купальный сезон в нашем пруду, хотя вода еще не успела прогреться как следует. Плескались на поверхности, не ныряя, и казалось, что холод лишь слегка щиплет кожу, не больше. Мы купались снова и снова, несмотря на скептические взгляды с берега. — Вам точно не холодно? — спрашивали мама с бабушкой, качая головами в ответ на наши бодрые заверения. Но природа быстро напомнила, что май — не июль. Вскоре в сгибе между ногой и ягодицей у меня вырос фурункул — красный, горячий, живущий своей собственной жизнью. Возможно, где-то затаилась инфекция, а ледяная вода лишь разожгла воспаление. Нарыв рос, пульсировал и явно наслаждался своим существованием, в отличие от меня. Когда однажды утром температура резко подскочила, мама вызвала скорую. Меня отвезли в Девятую больницу и, как ни странно, определили в челюстно-лицевое отделение. С моим то мягким местом. Видимо врачи предположили, что там тоже лицо. Такие уж врачи. Операция прошла в тот же день. Потом были уколы антибиотиков. А через пару дней я снова был на ногах, с заживающей раной, но с неизменной тягой к воде. Даже после всех этих злоключений я так и не разлюбил купание. Пруд звал, и манил, как и прежде, — и кто я такой, чтобы ему отказывать?

Кинотеатр «Салют»

Середина девяностых. Кинотеатры тогда показывали всё подряд — что удалось раздобыть, то и крутили целыми днями. Моим любимым занятием были звонки на автоинформатор кинотеатра «Салют». Я набирал номер, прижимал трубку к уху и завороженно слушал женский голос, перечисляющий фильмы и сеансы. На следующий день, едва взойдёт солнце, мы с дедом уже шли в кино. Особенно запомнились японские фильмы про Годзиллу — их тогда показывали бесконечно. «Годзилла против Биоланты», «Годзилла против Мехагодзиллы», «Годзилла против Разрушителя»… Мы пересмотрели их все. Дед, кажется, не разделял моего восторга — сидел, иногда закрывая глаза, изредка вздыхал, — но терпеливо водил меня снова и снова. А мне было хорошо: огромный экран, грохот спецэффектов, тьма зала — что ещё нужно ребёнку для счастья? Сейчас репертуар кинотеатров стал другим, а «Салют» и вовсе закрылся. Но тот восторг, который вызывал луч проектора, рассекающий темноту, — остался со мной. Как и тёплое чувство, будто где-то там, в прошлом, мы с дедом до сих пор идём на утренний сеанс, а из динамиков уже гремит рык Годзиллы.

Конец эпохи 

Прошло уже четверть века с той новогодней передачи власти. Время тогда выбрали идеальное — кто выйдет протестовать на улицу в ночь под бой курантов? Все за столом, все с родными, все в шампанском и мандаринах… Хороший ход. Потом были еще потрясения — и в стране, и в мире. Но с тех пор жизнь начала меняться стремительно. Сперва — информатизация: компьютеры, мобильники, интернет, который из диковинки превратился в воздух, без которого уже и не вздохнуть. А потом и первые проблески стабильности. Зарплаты перестали задерживать годами, на улицах появилось больше машин, и даже если это были подержанные иномарки, всё равно казалось: жить становится легче. Многие сейчас вспоминают девяностые с ностальгией — мол, свобода была, лихие, но святые годы. Для нас, переживших их, всё сложнее. Да, в памяти всплывают хорошие моменты — детские, светлые. Так устроена человеческая память: она бережно хранит смешное и тёплое, а страх и неуверенность задвигает куда подальше. Но если снять розовые очки… Нет, не хотелось бы, чтобы это повторилось.

Велик и радио 

Лето раскаляло землю до трещин, а я носился между участками на своём велосипеде — верном железном коне. Бывало, подводил он меня: то цепь слетит, то шина спустит. Но мы с дедом тут же чинили его у сарая, затягивали гайки потрёпанными гаечными ключами, и снова — вперёд, под свист ветра в ушах.  А потом у нас появилось радио. Маленькое, чёрное, — «радиульчик», как мы его называли. Где-то его раздобыли не помню — то ли мама принесла с работы, то ли... Зимой оно стояло на телевизоре у нас дома, но там мы его почти не включали. А тогда летом я привязал его верёвкой к багажнику, и теперь, когда мчался с горы, музыка летела вместе со мной.  Особенно часто ловилась Joan Osborne с той самой песней — «One of Us». Голос её лился сквозь помехи, будто из другого мира, а я в это время давил на педали, и пыльная дорога убегала из-под колёс. Ветер хлестал по лицу, а за спиной громыхала дедова телега — он шёл обычно не спеша.  Теперь, стоит этой песне зазвучать где-нибудь в кафе или в машине, я снова там: август, жара, колеса шуршат по пыльной дороге, и, кажется, ещё чуть-чуть — и я услышу бряканье той телеги, увижу деда, машущего мне вслед… Но играет радио, и время не вернуть.

Под полом 

Тогда, когда первый дом только строили, а кухонный пол ещё не успели застелить как следует, под ним зияло тёмное пространство — почти метр до земли. Игореха дёрнул меня за рукав: «Давай залезем!»  Мы скользнули вниз, в прохладную темноту, приглушённо хихикая. Сверху доносились голоса: пора было собираться на старый участок. Но нас — нет. Зовут, а мы молчим, прижавшись друг к другу в сыроватой пустоте под полом.  Шаги над головой, тревожные оклики: «Где же они?» Взрослые вышли во двор, заглянули за сарай, под кусты — нигде. Баба Маня уже хваталась за сердце: «А вдруг в пруду?..» Голос её дрожал.  А мы — тут, в двух шагах, сдерживая смех. Но потом баба Маня села на стул, и вдруг заплакала. Игореха сидел, стиснув зубы, а у меня сердце ёкнуло. Я выполз, весь в пыли, и все ахнули: «Так вот где вы были!»  Теперь я думаю: а может, они и правда не догадывались? Или просто играли с нами, чтобы мы сами вылезли? Не знаю. Но пол скоро доделали, и мы туда уже не лазили.

Первая ночёвка

Год для нас всегда делился надвое: время, когда ездим в сад, и время, когда не ездим. Зимой лишь дед наведывался — достать из погреба банку солёных огурцов или варенья. А мы ждали его дома.  Но вот приходила весна, и с каждыми выходными мы всё чаще появлялись на участке. И наступал тот самый день — первая ночёвка. Радостный, шумный, наполненный хлопотами. Мы вытаскивали из домика подушки, одеяла, матрасы — всё, что зимовало на втором этаже, — и раскладывали их на солнце, чтобы пропитались теплом. Мыли посуду, скребли подоконники, драили полы. Большая уборка — как ритуал.  И вот в один из таких дней мама полезла наверх — туда, где хранились старые вещи: одежда, обувь, дедовы припасы. Среди всего этого добра лежали отцовские унты — тяжёлые меховые сапоги. Мама взяла один, перевернула — и вдруг...  Оттуда посыпались мышата.  Маленькие, слепые, пищащие комочки вывалились на пол, а мама... Нет, я даже не берусь представить, какой вопль она издала. Наверное, его было слышно аж в соседнем саду.  Мышиная семья в панике разбежалась — кого-то переловили, кого-то нет. А унты, без лишних раздумий, отправились на помойку.  Но ночевать мы всё равно остались. Потому что время пришло.

У каждого из нас в квартире есть балкон или лоджия. Ну или почти у каждого. Для кого-то это просто лишние метры площади — пустые, заброшенные, пыльные. Для других — маленький оазис: столик, плетеные кресла, чашка чая в теплый вечер. А для кого-то — склад спортивного инвентаря: велосипеды, ролики, гири, словно балкон и есть тот самый «здоровый образ жизни», до которого все никак не доберешься.  В квартире бабушки и дедушки балкон был священным местом. Настоящий склад. Не хаотичная свалка, нет — тщательно организованный, хранивший жизненно важные вещи.  Главным сокровищем был огромный ларь. Металлический, тяжелый, словно сундук пиратского корабля. В нем хранилась картошка. Да-да, целый минипогреб на балконе! Даже в лютые морозы этот ящик, благодаря какому-то хитроумному подогреву, бережно сохранял овощи в идеальном состоянии.  А еще там были полки. Много полок. И на них — целая вселенная нужных вещей. Банки с шурупами, болтами, гайками всех калибров. Металлические детали загадочного происхождения — то ли от мебели, то ли от космического корабля. Обрезки досок и фанеры, оставшиеся от какой-то давней стройки. Кабели, аккуратно свернутые в кольца. Картонные коробки, внутри которых таились другие коробки, а в них — кто знает что? Ну и конечно же инструменты: молотки, ножовки, отвертки...  И все это было нужно. Настолько, что…  Однажды дед решил навести порядок. Перебрал каждую вещь, протер пыль, аккуратно расставил все по местам. И — ничего... Ни одной лишней детали не нашлось. Долго вертел в руках кусок фанеры, размышляя: «Выбросить?» Но в конце концов положил обратно. Потому что в хозяйстве кулака, как говорится, и пулемёт не помеха...

Раздвигая границы

2001 год. Без компьютера — как без рук. Учеба: рефераты, доклады, поиск информации. Ну и игры, конечно. С мамой отправились на охоту за заветным компьютером.  Сначала блуждали по Куйбышева, в районе Шарташа, свернули не туда — привычное дело. Потом нашли магазин, где бойкий продавец лихо щёлкал на калькуляторе, накручивая цену за ненужные опции. Мы тогда мало что понимали, но почувствовали подвох. Решили поискать дальше.  И вот — магазин на Бажова. Лохматый парень в белой рубашке, без лишних слов, подобрал нам вариант: системник, монитор, мышь, клавиатура и даже колонки. По нынешним меркам — слабее смартфона больше чем в десять раз. Но тогда это был прорыв.  Через три дня компьютер привезли. Распаковали, установили на стол — и он занял всё пространство. Огромный монитор, громоздкий системник, провода, провода, провода… Но какое чудо!  Потом был модем с его вечно занятой линией и оплатой по минутам. А потом и выделенный интернет. Но это уже другая история. А тогда, в 2001-м, я просто нажал кнопку питания — и мир раздвинул границы. Но это еще не конец истории. Спустя неделю компьютер стал зависать. Не реагировал ни на какие действия, спасала только перезагрузка. Я долго лазал по настройкам, смотрел что к чему, но так и не разобрался. В итоге оказалась что видеокарта бракованная. Злой рок, не иначе. Но тот стресс - первый шаг к плотному пониманию того, как компьютер устроен. И это по-настоящему важно.