— Мамочка, ты зря слезы льешь и на папу так смотришь. Наш семейный траст под надежным управлением. Пока ты переживаешь, папа времени даром не терял. Он полностью перестроил сознание, проявил мужской характер и нашел отличные каналы оптовых закупок и розничного сбыта. Папа у нас теперь — главный кормилец и предприниматель.

Елена Викторовна аж поперхнулась чаем. Она уставилась на мужа, который вместо привычного гаражного аромата разливного пива теперь источал суровую трезвость и пах мятным «Рондо». В её глазах, уставших от вечной борьбы с бациллами и сквозняками, впервые за долгие годы мелькнуло удивление, смешанное с уважением.

— Виталик… — тихо, с придыханием спросила она. — Это правда? Ты… делом занялся?

— Ленка, а то! — солидно басом ответил папа, расправив плечи. — В субботу берем у Михалыча с базы «Газель» — это такое новое наше изобретение, помесь грузовика и маршрутки, куда можно запихать половину урожая Абхазии. Едем на центральную оптовку за мандаринами и новогодними гирляндами. Сезонный спрос, маржа бешеная! А тебе, Ленусь, мы к празднику подарок привезем. Настоящую импортную дубленку. Из первого ряда!

Слово «дубленка» подействовало на председательницу родительского комитета как мощнейший транквилизатор. Она лишь строго пригрозила пальцем, но уже с улыбкой:

— Ладно! Но Толечке надеть двое подштанников, и чтоб мандарины были без нитратов!

Субботняя оптовая база встретила их таким хаосом, будто туда одновременно эвакуировали три швейные фабрики и один сумасшедший дом. Наши люди перед Новым годом — это же страшная сила. Они штурмовали прилавки с таким выражением лиц, будто мандарины — это единственное лекарство от всех болезней.

Бой за цитрусовые в четвертом ряду Толя возглавил лично. Продавец Сурен, выставив оранжевое богатство, кричал на весь сектор:

— Эй, бери мандарин! Сладкий, как обещания по телевизору! Триста рублей килограмм!

Папа Виталий по привычке советского покупателя уже полез за кошельком, но Толя решительно отодвинул его руку своим бездонным рукавом пиджака на вырост:

— Триста? Уважаемый, вы цену с потолка взяли или вам Чубайс подсказал? Посмотрите на товар. У вас сверху лежат три приличных штуки, а на дне ящика — зеленый неликвид размером с грецкий орех, пострадавший от абхазских заморозков. Мы берем крупным оптом, тридцать ящиков. Наша цена — сто пятьдесят, и ваши грузчики сами тащат это в кузов. Или мы уходим в соседний сектор к Ашоту, у него демпинг по прайсу.

Сурен от такой наглости второклассника в сине-красном «Петушке» аж сигарету выронил. Торговались долго, с привлечением всех родственников Сурена. Сошлись на ста семидесяти, и кавказцы сами, кряхтя, загрузили «Газель».

Дальше они двинулись в сектор новогодних украшений. Там торговала дородная тетка в трех пуховиках, продававшая китайские электрические гирлянды. На коробке было написано «Merry Christmas», но при включении в розетку проводка издавала такой подозрительный треск, будто внутри сидел маленький партизан с гранатой.

— Половина лампочек не горит, изоляция тонкая, как нитка! — атаковал Толя, крутя в руках гирлянду. — Если я это включу дома, у меня выбьет все пробки. Женщина, сдавайте партию по сто рублей за штуку, как пожароопасный контрафакт, иначе я сейчас позову администрацию базы проверять ваши документы.

Тетка, бледнея от напора восьмилетнего юриста, скинула цену вдвое. Рядом поляк в кожаной куртке пытался всучить папе Виталию стеклянные новогодние шары по цене хрусталя. Толя аккуратно постучал по одному шару ногтем:

— Стекло перекаленное, краска осыпается прямо на пальцы. На морозе они все лопнут. Забираем ящик за бесценок, как уцененный неликвид, или оформляйте возврат на родину.

Поляк вздохнул, пробормотал что-то про «дикий русский капитализм» и отдал шары за копейки. Кузов был забит до отказа.

Но самый главный, стратегический бой ждал Толю в закрытом коммерческом ларьке за углом администрации. Папа Виталий как раз ушел оформлять пропуск на выезд, и Толя остался один на один с хмурым продавцом, у которого на шее висела золотая цепь толщиной с корабельный канат. На прилавке под стеклом лежали они — дефицитные, пахнущие заграничной свободой глянцевые журналы «Playboy» и блестящие бензиновые зажигалки Zippo.

— Слышь, шкет, шел бы ты отсюда, тут картинки не для твоих прописей, — хмыкнул лавочник.

— Картинки меня не интересуют, меня интересует ликвидность, — ледяным тоном ответил восьмилетний Толя, поправляя съезжающие рыночные брюки. — За эти пять номеров с обложкой Синди Кроуфорд ты просишь слишком много. Журналы у тебя майские, актуальность потеряна. А у зажигалок Zippo — кремний стерт, мне придется докупать комплектующие. Я забираю всю партию — десять журналов и двадцать зажигалок. Вот тебе пачка «деревянных», беру без чека и накладных. Тебе же не нужны проблемы с налоговой, которая как раз проверяет соседний ряд?

Лавочник ошалело посмотрел на второклассника, у которого из-под колючего гребня шапки смотрели абсолютно холодные глаза будущего министра финансов. Он молча сгреб рубли и запихнул дефицит в Толин рюкзак — прямо под мамины вареные яйца и огурцы.

Вечером «Газель», тяжело просев на рессорах от тонн мандаринов, взрывоопасных гирлянд и хрупких польских шаров, победно въехала во двор. Елена Викторовна лично инспектировала разгрузку, сияя от гордости за своего «исправившегося» мужа и уже мысленно примеряя дубленку.

Толя сидел в комнате, бережно раскладывая по рюкзаку глянцевые журналы и американские зажигалки. Живых денег у него не осталось — весь первоначальный капитал был до копейки конвертирован в дефицитный товар. Но Толя не грустил. Он знал: завтра в школе Костыль и его банда борцов увидят этот «Плейбой», и безопасность его империи будет обеспечена на всю третью четверть. Наш человек никогда не пропадет — особенно если этот человек уже учится во втором классе!