Во время Великой Отечественной войны в мае 1942 года зачислена в Красную Армию. Служила в 432-м батальоне аэродромного обслуживания на 3-м Украинском фронте. Была членом ВЛКСМ. В 1944 году окончила курсы воздушных стрелков-радистов. С октября 1944 по 1945 год воевала в составе 452-го бомбардировочного авиационного полка 218-й бомбардировочной авиационной дивизии (5-я воздушная армия, 2-й Украинский фронт).

В составе 5-й воздушной армии участвовала в Будапештской и Венской наступательных операциях.Согласно наградного листа, к 9 марта 1945 года выполнила 25 боевых вылетов, в том числе 16 — на Будапешт. В боевых вылетах проявила личную храбрость, участвовала в воздушных боях с немецкими истребителями.Награждена орденом Красной Звезды (12.03.1945).

19 апреля 1945 года при выполнении боевого задания по бомбардировке железнодорожной станции города Брно немецким зенитным огнём был подбит бомбардировщик А-20 «Бостон» 452-го бомбардировочного авиационного полка, в экипаже котором младший сержант В. С. Пащенко была воздушным стрелком-радистом. Командир экипажа лейтенант Евгений Подвысоцкий пытался направить самолёт к линии фронта, отвернул от цели и дал приказ экипажу покинуть самолёт на парашютах, штурман и радист покинули самолёт, однако В. С. Пащенко осталась на борту. При вынужденной посадке в районе населённого пункта Лоденице Е. Подвысоцкий погиб.

К упавшему самолёту бросились немецкие солдаты. Василиса Пащенко открыла по ним огонь из бортового пулемёта, и отбила несколько попыток немцев захватить её в плен. Вела бой до последнего патрона, а когда расстреляла и его — во избежание плена застрелилась из табельного оружия.

Василиса Пащенко была захоронена в селе Ведровице, недалеко от места гибели.В 1946 году перезахоронена на братском воинском кладбище в селе Оржехов (в 15 км южнее г. Брно).

Указом Президента Российской Федерации от 16 августа 2021 года № 465 младшему сержанту Пащенко Василисе Сергеевне «за мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в период Великой Отечественной войны 1941—1945» присвоено звание Героя Российской Федерации (посмертно).

17 ноября 2021 года заместитель министра обороны Российской Федерации генерал-полковник Александр Фомин на торжественной церемонии передал племяннику героини Виктору Пащенко Звезду Героя Российской Федерации и документы на награду.

Источники:

https://warheroes.ru/hero/hero.asp?Hero_id=31704

https://m.pamyat-naroda.ru/heroes/podvig-chelovek_nagrazhden...

http://redstar.ru/boj-prodolzhalsya-na-zemle/

https://czech.mid.ru/ru/novosti/news/iz_brifinga_ofitsialnog...

https://rg.ru/2021/11/17/zvezdu-geroia-frontovoj-letchicy-pa...

http://redstar.ru/shkole-imya-geroini/

https://rodina-history.ru/2022/05/23/vasilisa-geroj.html

https://muzei-millerovo.rnd.muzkult.ru/pachenko_ws

https://www.kp.ru/daily/28357/4505403/?ysclid=mqzbmgc5rg7209...

https://ria.ru/20211117/geroy-1759510794.html?ysclid=mqzbms8...

https://www.nvgazeta.ru/news/12389/599148/

Забыв о наставлениях Яры, Весняна хватала куски руками, игнорируя серебряные вилки и ножи. Жир тек по ее подбородку, капал на дорогую парчу, но она этого не замечала. Она обгладывала гусиное крыло с хрустом, вгрызаясь в хрящи, громко чавкала, всасывая мозг из костей.

Ее глаза, масленые и жадные, бегали по столу, выискивая кусок побольше.

Светозар сидел во главе стола и не ел. Он смотрел.

В его взгляде, тяжелом и подозрительном, смешивались брезгливость и непонимание. Он помнил Мстислава — своего друга. Тот, даже умирая, сохранял осанку. Он знал боярские роды — там учили вести себя за столом раньше, чем ходить.

Весняна рыгнула. Громко, сыто. И по привычке вытерла жирный рот широким рукавом летника, оставив на золотой вышивке безобразное пятно.

— Вкусно тебе, душа моя? — тихо спросил Светозар. Его голос звучал как скрип сухого дерева.

Весняна вздрогнула, выронив кость. Встрепенулась, поняв, что опять забылась.

— Сладко, государь, — ответила она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — У батюшки-то мы по-простому ели, не до жиру было...

— По-простому? — переспросил боярин, щурясь. — Мстислав, говоришь, дочь голодом морил? Что она на еду кидается, как дворовая собака?

— Болел он, — быстро нашлась Весняна, облизывая пальцы. — Не до пиров было.

Светозар промолчал. Он медленно протянул руку и взял со стола свиток бересты. Дорогой, украшенный тиснением. Подарок, который он прислал ей вчера — список гимнов богине Макоши, покровительнице женского счастья.

— Раз уж мы о батюшке заговорили... Почитай мне, Ярослава. Развей тоску. А то я гляжу, молитвы ты не шепчешь перед сном, богов не чтишь. Негоже это.

Весняна похолодела. Жирный кусок пирога встал поперек горла.

Грамота. Проклятые черточки и резы, которые для неё были не понятнее узоров на морозном стекле.

Она медленно, неохотно взяла свиток. Руки её, испачканные в гусином жире, оставили следы на чистой бересте.

Светозар заметил это и поморщился, как от зубной боли.

Весняна развернула свиток. Глаза бегали по строкам. Она видела буквы, но они молчали. «Аз», «Буки», «Веди» — Яра когда-то пыталась учить её в детстве, чертя палкой на песке, но Весняне тогда было скучно. А теперь это невежество стало приговором.

— Ну? — поторопил Светозар. — Чего молчишь? Или в тереме света мало?

Весняна молчала. Она даже держала свиток неправильно — слишком близко к глазам, вверх ногами, не понимая, где начало, а где конец.

— Я... — промямлила она. — Темно тут, батюшка. Глаза слезятся.

— Читай! — рявкнул Светозар, ударив кулаком по столу.

Весняна сжалась, выронив свиток.

— Не умею я! — выпалила она. И тут же прикусила язык. — То есть... забыла. Слова путаются. Голова болит.

Боярин медленно встал. Он был страшен в своей тихой ярости. Он обошел стол, подошел к ней и, взяв за подбородок жесткими, холодными пальцами, задрал её лицо к свету.

Он всматривался в неё, словно впервые видел.

— Не умеешь... — прошипел он. — Дочь воеводы — неграмотная? За столом чавкает, как свинья? Рукавом утирается? С холопами "на ты", а на молитве стоит пнем?

Он сжал пальцы сильнее, до синяков.

— Что-то с тобой не то, "дочь боярина". Словно подменили тебя. Я помню Ярославу крохой. У неё взгляд был другой. А у тебя... глаза волчьи, а повадки — холопские.

Он приблизил свое лицо к её лицу, обдав запахом вина:

— Ты кто такая? Отвечай! Не дури мне голову! Уж не девка ли ты порченая, которую отец скрывал? Или умом скорбная?

Весняна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Внутри все сжалось в ледяной комок. Если он узнает — это конец. Яма. Кнут. Смерть.

Страх парализовал на секунду, но следом вскипела та самая злость, что помогла ей выжить в нищете. Злость загнанной крысы.

Она не отвела взгляд. Она нагло, широко улыбнулась ему прямо в лицо, оскалив зубы.

— Болезнь, батюшка, — сказала она громко, даже с вызовом, сбрасывая его руку. — Лихорадка у меня была по осени. Жар такой, что мозг плавился. Три дня в бреду лежала. Память-то и отшибло. Слова забыла, буквы забыла, манеры все выветрились. Лекари еле с того света вытащили.

Она схватила со стола кубок и залпом осушила его.

— Отец, видать, постеснялся тебе, другу старому, сказать, что дочь его теперь... с придурью. А я, вишь, живучая. Так что терпи, муж мой. Какую взял — такая и есть. Другой Ярославы у тебя не будет.

Светозар отшатнулся. В этой наглости было столько правды (или безумия?), что он растерялся.

Лихорадка... Это объясняло многое. Повреждение ума от жара — дело нередкое. Но червь сомнения уже прогрыз в его душе дыру.

— Болезнь, значит... — протянул он, глядя на неё с брезгливостью и подозрением. — Память отшибло?

Он развернулся и пошел прочь из гридницы, бросив на ходу:

— Проверим твою память. Я отпишу твоему отцу. Пусть расскажет мне про эту "лихорадку". А пока... жри. Раз манер нет — хоть жиру набери для сына.

Дверь захлопнулась. Весняна сползла на лавку, трясущимися руками хватаясь за край стола.

Она выиграла время. Но она понимала: как только гонец доедет до вотчины Мстислава и вернется — ей конец.

Время пошло.

Глава 20. Письмо раздора

Терпение боярина Светозара лопнуло не с криком и битьем посуды, а с тихим, зловещим треском ломаемого гусиного пера.

Он сидел в своей рабочей клети при свете масляной лампы. Перед ним лежал чистый лист дорогого пергамента. Он смотрел на него долго, хмуря кустистые седые брови, собираясь с мыслями.

Сомнения, копившиеся неделями — неуклюжесть жены, её дикое чавканье, незнание грамоты, странный блеск в глазах, когда она видит золото, — переросли в уверенность. Его обманули.

Друг детства Мстислав либо выжил из ума, либо решил посмеяться над старостью Светозара, подсунув ему порченый товар. "Лихорадка", о которой говорила эта девка, могла объяснить потерю памяти, но она не могла превратить благородную кровь в водицу, а манеры княжны — в ужимки портовой девки.

Светозар обмакнул новое перо в чернильницу. Он писал медленно, выводя каждую букву с яростной аккуратностью. Тон письма был вежливым, как полагается меж равными, но каждое слово в нем сочилось ядом.

«Другу моему старинному, боярину Мстиславу,

Мир дому твоему.

Пишу тебе с тревогой великой. Дочь твоя, Ярослава, кою я принял в свой дом с честью, вызывает у меня оторопь. Не узнаю я в ней того дитя, что помнил. Не знает она молитв святых, ни древних гимнов. Грамоты не разумеет, словно холопка дворовая. Речи ведет простые, грубые, а к вину и яствам жадна сверх меры.

Ссылается она на болезнь тяжкую, что разум якобы повредила. Но сдается мне, друг мой, что болезнь эта глубже сидит. Или же девка, что приехала ко мне — не того полета птица. Уж не порченую ли ты мне прислал, скрыв изъян ума или чести? Уж не подмена ли это в пути случилась, или, прости боги, твой злой умысел?

Развей сомнения мои. Ибо если обман вскроется — не посмотрю на дружбу нашу. Позор смою кровью, а род твой прокляну до седьмого колена».

Светозар посыпал чернила песком, сдул его, свернул пергамент в тугую трубку.

Накапал на шов горячим красным воском. Прижал тяжелым перстнем-печаткой.

Красная клякса на белом пергаменте смотрелась как капля свежей крови.

— Неждан! — крикнул он.

В комнату вошел верный человек — не холоп, а начальник гонцов.

— Возьми лучшего коня. Гнедого, арабских кровей. Скачи к Мстиславу, в Северскую землю. Не ешь, не спи, коней меняй на поставах, но письмо доставь лично в руки. И ответ привези. Сроку тебе — две седмицы.

— Будет исполнено, боярин, — гонец спрятал свиток за пазуху и поклонился.

***

Весняна стояла у окна в своей горнице, прижавшись лбом к ледяной слюде. Ее сердце стучало в такт копытам, удаляющимся со двора.

Она видела всё. Видела, как Светозар лично вынес свиток. Видела красную печать. Видела, как гонец, пришпорив коня, стрелой вылетел за ворота, вздымая комья грязи.

Она хотела закричать: "Стой!". Хотела выбежать, схватить коня за уздцы, вырвать это проклятое письмо. Но она стояла, оцепенев, понимая свое бессилие. У неё не было власти остановить гонца. У неё не было людей, чтобы перехватить его в лесу.

Две недели.

У неё есть всего две недели. Может, чуть больше, если распутица задержит гонца.

А потом вернется правда.

Отец Яры прочитает это письмо. Удивится. Рассвирепеет. И напишет ответ: "Дочь моя здорова, грамоте обучена, кротка нравом. А то, что у тебя сидит — самозванка". Или еще хуже — пришлет брата с дружиной разбираться.

Её разоблачат. Снимут шелка, закуют в кандалы. Будут пытать каленым железом, выбивая признание: куда дела настоящую Ярославу? Обвинят в убийстве или колдовстве. А потом — яма. Или виселица. Или столб позора.

Весняна отшатнулась от окна. Страх ледяными когтями сжал внутренности. Но следом за страхом пришла ясность. Холодная, злая ясность крысы, загнанной в угол.

Единственная защита от гнева мужа — это плод в чреве.

Наследник.

Светозар может убить самозванку, может убить воровку. Но он не поднимет руку на женщину, которая носит его долгожданного сына. Он слишком горд, слишком одержим продолжением рода. Ребенок станет её щитом. Её броней. Её пропуском в жизнь.

Она судорожно положила руки на свой плоский живот. Там было пусто. Встреча с Гораном на конюшне была всего раз, этого могло не хватить.

— Приживись... — прошептала она, впиваясь ногтями в парчу платья. — Приживись, сучье семя! Прорасти!

Если кровь придет в следующем месяце — она труп.

Ей нужно больше. Ей нужно закрепить успех.

Она метнулась к зеркалу, оправила волосы, ущипнула себя за щеки, чтобы вернуть румянец. В глазах загорелся фанатичный огонь.

Сегодня ночью она пойдет к Светозару сама. Будет извиваться змеей, будет делать то, что не делают благородные жены, будет ублажать старика до сердечного приступа, лишь бы выжать из него хоть каплю жизни.

А завтра... завтра она снова найдет повод зайти в конюшню к Горану.

Она наполнит себя семенем до краев.

Гонка со временем началась. И Весняна не собиралась проигрывать.

Глава 21. Долг платежом

Утро для Мезенмира началось не с петухов, а с гулкого удара колокола внутри собственной головы. Похмелье было тяжелым, липким, отдающим во рту вкусом прокисшего пива и кошачьей мочи. Он сидел в трапезной, уронив голову на руки, и ненавидел весь свет: солнце, бьющее в окно, мух, жужжащих над засохшей лужицей меда, и собственную трясущуюся длань.

Снизу донеслись голоса, топот копыт и хлопанье дверей.

— Кого там черти принесли? — прохрипел он, поднимая тяжелые веки. Глаза резало, словно в них насыпали песка.

В трапезную бочком протиснулся старый ключник, держа в руках свернутый пергамент. Вид у холопа был напуганный.

— Барин... Мезенмир Мстиславич... Там гонец. От боярина Светозара. Срочное, говорит. Лично в руки старому барину.

— Отцу? — Мезенмир сплюнул на пол. — Отец третий день кровью харкает, он и имени своего не вспомнит. Давай сюда. Я теперь хозяин.

Он выхватил свиток у ключника, едва не порвав его. На сургуче красовалась печать Светозара — вставший на дыбы медведь. Мезенмир повертел свиток в руках. Руки дрожали, и ему стоило труда сковырнуть красный воск.

Внутри шевельнулась жадная надежда. Может, друг отца расщедрился еще? Может, прислал еще золота в благодарность за "чудесную невесту"? Деньги кончались. Точнее, Мезенмир пропил уже половину полученного за Яру, а долги перед знахарями так и висели камнем на шее.

Он развернул письмо, щурясь на ровные строки.

Сначала смысл ускользал от него. Буквы плясали.

«Не узнаю я в ней того дитя... Не знает молитв... Грамоты не разумеет... Речи ведет простые, грубые...»

Мезенмир нахмурился. Он перечитал строку еще раз, водя по ней грязным ногтем.

«Грамоты не разумеет, словно холопка дворовая».

Он замер. Хмель выветрился из головы мгновенно, сменившись ледяным ужасом.

— Бред... — прошептал он пересохшими губами. — Старик спятил.

Ярослава. Его сестра. Она читала Псалтырь с пяти лет, лучше местного дьяка. Она знала греческий от матери. Она вышивала сложнейшие узоры, знала этикет так, что тошно становилось от её правильности. Она была гордой, чопорной сучкой, которая смотрела на него, пьяного брата, как на грязь.

«Ела жадно, чавкала...»

Яра? Чавкала? Она скорее бы с голоду умерла, чем взяла кусок рукой.

В голове Мезенмира что-то щелкнуло. Пазл, рассыпанный по углам памяти, начал складываться в страшную картину.

Он вспомнил последний вечер перед её отъездом. Она была тихой. Слишком тихой. Лица не казала, закутавшись в платок по самые брови.

Вспомнил, как странно быстро исчезла её подружка, нищая вдова дочь Весняна. Та самая, что крутилась у кухни, подбирая объедки. Та самая, что была похожа на Яру, как две капли воды, только грязная.

— Сука... — выдохнул он. Лицо его побелело, а затем начало наливаться дурной кровью. — Тварь!!!

Она не просто сбежала. Она их кинула. Она подменила себя дворовой девкой!

А значит, та, что сейчас сидит у Светозара и "чавкает" — это Весняна. Голодранка в шелках.

И она попалась. Она тупая, неграмотная деревенщина, и она провалила роль.

Мезенмир вскочил, опрокинув лавку. Письмо в его руке смялось в комок.

«Уж не порченую ли ты мне прислал?.. Позор смою кровью, а род твой прокляну...»

Это был не просто гнев друга. Это была война. Светозар приедет и сожжет их. Взыщет долг. Заберет земли. Мезенмир окажется не просто нищим — он окажется в яме.

Он пнул дверь так, что петли затрещали, и помчался по коридору в покои отца.

Запах гниения ударил в нос еще на подходе.

Мстислав лежал в полутьме, обложенный подушками, похожий на мумию. Его дыхание было булькающим, тяжелым. При виде ворвавшегося сына он едва повернул голову.

— Что... случилось?..

Мезенмир подлетел к кровати. Он не чувствовал жалости. Только дикую, звериную злобу загнанного зверя.

— На! Читай! — взревел он, швыряя смятый пергамент прямо на грудь умирающему. — Читай, старый дурак! Полюбуйся на свою сделку!

— Что... это? — Мстислав слабеющей рукой нащупал свиток.

— Это приговор! — Мезенмир бегал по комнате, хватаясь за голову. — Твоя любимая доченька, Ярка, святоша наша, сбежала! С обозом купеческим свалила! А вместо себя подложила Светозару ту шлюху нищую, Веснянку! И та дура спалилась!

Боярин застыл. Его мутные глаза расширились, пытаясь сфокусироваться на письме друга. Он видел гневные буквы. «Подмена... Порченая...».

Сначала он захрипел, кашель с кровью разорвал его грудь.

Мезенмир остановился, тяжело дыша.

— Мы покойники, отец. Светозар нас уничтожит. Из-за тебя! Из-за того, что ты пожалел денег на нормальную охрану!

Мстислав медленно опустил письмо. Кашель утих.

И вдруг... уголки его посиневших губ дернулись вверх.

Из груди вырвался звук, похожий на сухой треск ломающейся ветки. Смех. Каркающий, страшный, предсмертный смех.

— Яра... — просипел старик, и в его голосе сквозь боль прорезалось странное восхищение. — Ай да сучка... Ай да порода... Я думал, у неё кишка тонка... А она... всех нас...

— Ты что, ржешь?! — Мезенмир побледнел. — Нас повесят!

— Молчи... — прохрипел отец, вдруг обретя остатки былой властности. — Соберись, тряпка. Думай. Пока я жив — думай. Светозар пока только подозревает. Он спрашивает. У нас есть время. Чуть-чуть.

Мстислав сжал письмо в костлявом кулаке.

— Найди её, Мезенмир. Найди настоящую Ярославу. Верни её Светозару. Живой. Или мертвой, но чтобы тело было. Тогда скажем... скажем, что умом тронулась, сбежала, а мы вернули. А эту... самозванку... сами накажем.

Он посмотрел на сына тяжелым взглядом, от которого Мезенмир, несмотря на похмелье, вытянулся в струнку.

— Это твой единственный шанс, сын. Или найдешь сестру, или сдохнешь под забором, когда Светозар заберет вотчину за долги. Ищи купца. Того, что обоз вел. Твердилу. Они там.

Мезенмир вытер пот со лба. Страх отступил, уступив место холодной цели.

— Я найду её, — прошипел он. — Я из-под земли её достану. И она пожалеет, что не сдохла в утробе.

Запахи сшибали с ног.

Слева, из открытых дверей пекарни, плыл одуряющий, теплый дух свежего хлеба и сдобы, от которого у голодной Яры сжался желудок. Но стоило ветру перемениться, как справа накрывало волной смрада: вдоль улицы, прямо в открытых канавах, текли помои, нечистоты и кровь с мясницких рядов. Сладкая ваниль мешалась с дерьмом — вот он, запах великого города.

Люди текли рекой, толкаясь локтями, корзинами, плечами. Никто не смотрел под ноги. Никому не было дела до грязной оборванки на краю телеги. Ярослава сжалась, чувствуя себя песчинкой в жерновах огромной мельницы.

— Тпру-у-у!

Караван со скрежетом остановился на торговой площади Подола. Здесь, в низине, кипела жизнь простого люда.

Твердило спрыгнул с передка, потягиваясь до хруста костей. Дорога кончилась. Он выжил, товар цел, впереди барыши. Лицо его разгладилось, стало деловитым и скучным.

Ярослава неловко сползла с воза. Ноги, онемевшие от долгого сидения, подогнулись. Она огляделась, надеясь увидеть хоть один знакомый взгляд, но увидела только спины грузчиков, уже начавших растаскивать мешки.

Купец подошел к ней, вытирая руки о кафтан.

— Всё, приехали, Марья.

Голос его был сух. Ни тени того сочувствия, что промелькнуло у ручья после боя. Здесь он был дельцом.

— Дальше наши пути врозь. Ты платила за дорогу, а не за постой и харчи. Слезай с воза, нечего место занимать.

— Куда мне идти? — спросила Яра. Вопрос вырвался сам собой, жалкий и растерянный. Она смотрела на этот муравейник и понимала, что лесной волк был понятнее. От волка можно отбиться кинжалом. А как отбиться от целого города?

Твердило усмехнулся, прищурив глаз. Он окинул её взглядом — грязную рубаху, спутанные волосы, серую кожу, въевшуюся в поры дорожную пыль. В ней уже ничего не осталось от боярской дочери. Только загнанный зверек.

— А я почем знаю? Ты ж свободу искала, вот она. Жри, не обляпайся.

Он сплюнул шелуху от семечки ей под ноги и, уже отворачиваясь, бросил через плечо:

— Варианта у тебя три, девка. Можешь пойти в общественные бани — там вечно нужны руки дерьмо за пьяными чистить да портки стирать. Спину согнешь, зато в тепле.

Он загнул один палец.

— Можешь на торжище податься. Репой торговать или рыбу чистить. Руки сгноишь, зато объедками сыта будешь.

Он помолчал, криво ухмыляясь, и кивнул головой куда-то вверх, в сторону богатых теремов и казарм дружины.

— А коль не хочешь руки марать... Третий путь самый доходный. Телом торговать. Иди к варягам, они там, на горе, квартирують. Деньги у них водятся, серебро звонкое. Они таких... диких... любят. Экзотика, едрить её в корень. Помоют тебя, нарядят, пару лет поживешь сыто, пока красота не сойдет или нос сифилисом не провалится.

Ярослава молчала. В её глазах, серых и холодных, вспыхнула злость. Злая искра гордости, которую не выбили ни дорога, ни убийство.

Твердило заметил этот блеск, хмыкнул, будто признавая за ней право на эту злость, и махнул рукой:

— Ну, бывай. Не поминай лихом.

Он растворился в толпе, командуя разгрузкой, и через минуту стал просто одной из спин в дорогом кафтане.

Ярослава осталась стоять посреди бурлящего людского моря. Одно плечо ей отбил прохожий с тюком, на ногу наступил мул, кто-то выругался ей в лицо, требуя уйти с дороги.

Она поправила пояс, под которым висел кинжал. Облизнула пересохшие губы.

— Бани, рынок или панель... — прошептала она. — Ну уж нет.

Она сделала первый шаг в толпу. Не как жертва. Как охотница, которая пока не знает своей дичи, но уже чувствует голод.

Лабиринт лжи

К полудню Киев перестал казаться Ярославе великим. Он стал просто злым.

Голод скручивал живот ледяным узлом. В общественные бани на берегу Почайны её не взяли. Старшая банщица, баба с руками толщиной в ляжку, лишь мельком глянула на Яру и сплюнула:

— Куда тебе? Ты ж ведра не поднимешь, переломишься. А у меня тут пьяные варяги бывают, их и на руках носить надобно. Иди отседова, заморыш. У меня тут не богадельня.

На торгу было еще хуже. Яра попыталась предложить помощь рыбному торговцу — чистить стерлядь. Но стоило ей подойти к прилавку, как приказчик огрел её длинной палкой по плечам, как шелудивую собаку.

— А ну пшла! Знаю я вас, побирушек! Глазом моргнуть не успеешь — осетра под подол сунете!

Ей пришлось бежать под гогот толпы, глотая злые слезы.

Солнце клонилось к закату, окрашивая грязные лужи в цвет старой меди. Яра брела вдоль тына какой-то дешевой корчмы, сжимая в потном кулаке последние три медные монеты. Этого не хватило бы даже на ночлег, разве что на кусок черствого хлеба.

Из распахнутых дверей корчмы несло кислым пивом, жареным луком и горелым салом. Этот запах был пыткой. Яра прислонилась к шершавому бревну стены, чувствуя, как темнеет в глазах.

«Неужели Твердило был прав? Неужели только торговать собой?» — эта мысль была липкой и гадкой, как уличная грязь.

— Тетка! Эй, тетка!

Яра вздрогнула.

Перед ней стоял мальчишка лет десяти. Босой, несмотря на осеннюю стынь, в одной длинной рубахе, подпоясанной веревкой. Лицо чумазое, под носом засохшая корка, но глаза — юркие, карие, умные не по годам. Взгляд уличного воробья, который ухватит крошку прямо из пасти кота.

— Чего тебе? — буркнула Яра, инстинктивно прикрывая рукой место, где спрятаны гроши.

— Работу ищешь? — мальчишка заговорщически подмигнул. Он говорил шепотом, оглядываясь по сторонам, будто предлагал краденое золото. — Я видел, как тебя на рынке погнали. Зря погнали. Ты вроде крепкая.

Яра горько усмехнулась.

— И какая у тебя работа, малец? По карманам шарить?

— Не, — пацан шмыгнул носом. — Я место знаю. Честное. Там бабы стоят, воительницы. Слыхала? "Сестры Стали" кличут. У них там свой дом, дружина бабья.

Сердце Яры пропустило удар. Воительницы? Женщины, которые сами себе хозяйки?

— И что?

— Дык, помощница им нужна. Мечи чистить, кашу варить, раны перевязывать. Старая-то у них померла давеча. Плата — серебро! И кормежка от пуза. Только они не всякую возьмут, а такую... злую. Как ты.

Серебро. Еда. Место среди женщин, которые носят оружие. Это звучало как сказка. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ты не врешь? — она всмотрелась в его глаза.

Мальчишка оскорбленно сплюнул сквозь щербину в зубах.

— Вот те крест! — он неумело перекрестился, явно подражая взрослым. — Если вру — пусть меня Перун молнией шибанет! Идем, провожу. Тут рядом, за гончарной слободой. Мне за привод медяк дадут, а тебе — жизнь сытую.

Надежда — это яд, если принять её на голодный желудок. И Ярослава проглотила наживку.

— Веди, — выдохнула она.

Они нырнули в проулок между домами. Сначала вокруг еще были люди: пьяные ремесленники, бабы с ведрами. Но мальчишка, юркий как ящерица, вел её все дальше от широких улиц.

Они свернули раз, другой. Под ногами захлюпало — настилы кончились, началась раскисшая глина. Дома здесь стояли тесно, нависая почерневшими крышами, словно горбатые старики. Окна были слепыми, забитыми досками.

Людей стало меньше. Потом они исчезли вовсе.

Лабиринт киевских трущоб смыкал свои стены.

Яра замедлила шаг. Затылок холодило предчувствие беды. То самое "нутро", о котором говорил купец.

— Эй, малец, — позвала она. Голос прозвучал гулко в пустом переулке. — Точно туда идем? Где твои воительницы?

— Да пришли почти! — не оборачиваясь, бросил пацан. — Вон за теми складами, там двор у них, чтобы лишние глаза не видели.

Склады оказались гнилыми амбарами, пахнущими прелой соломой и мокрым деревом. Тени здесь уже сгустились в непроглядный мрак.

Яра остановилась.

— Я дальше не пойду, — твердо сказала она, нащупывая под рубахой рукоять кинжала.

— А дальше и не надо, — голос мальчишки вдруг изменился. Исчезла заискивающая нотка. Появилась наглая, глумливая взрослость.

Он юркнул в сторону, и крикнул:

— Привел! Дядька Грызть, принимай товар!

Глава 12. «Помогите»

Ярослава попыталась развернуться, чтобы броситься бежать, но путь назад был уже отрезан. Из темноты переулка, откуда они только что пришли, бесшумно выступила фигура, закутанная в рваный плащ. А слева и справа от штабелей гнилых досок шагнули еще двое.

Капкан захлопнулся.

В тупике пахло мочой и прокисшим пивом. Этот запах исходил от троицы, которая медленно, смакуя момент, сжимала кольцо.

— Хороша... Чистенькая, — просипел тот, что вышел из центра. Здоровенный детина с рябым, красным лицом и водянистыми глазами. На поясе у него болтался тесак, но хвататься за него он не спешил. Зачем? Дичь сама пришла.

— Спасибо, малой, — хмыкнул второй, тощий, с длинными, сальными волосами. Он подкинул на ладони серебряную монетку и швырнул ее мальчишке-проводнику.

Тот поймал монету на лету, проверил на зуб и осклабился. В его глазах не было ни капли жалости. Только холодный расчет маленького шакала, который привел львам антилопу.

— Развлекайтесь, дядьки. Одежу только не попортьте, на тряпье сменять можно, — деловито бросил пацан и отступил к стене, чтобы поглазеть.

Ярослава попятилась, пока спина не уперлась в холодные бревна стены. Бежать некуда.

Инстинкты, разбуженные в лесу, взвыли. Её рука метнулась к поясу.

— Э-э, нет, киска, — рябой оказался неожиданно быстрым для своей комплекции.

Он шагнул вперед. Яра успела лишь коснуться рукояти кинжала, как тяжелый, поставленный удар кулаком прилетел ей под дых.

Воздух вырвался из легких с хриплым свистом. Мир перед глазами взорвался красными искрами. Ноги подогнулись, и она рухнула на колени, хватая ртом грязь, не в силах вдохнуть.

— С железом баловаться надумала? — тощий с хохотом пнул ее по кисти. Пальцы онемели, и кинжал — тот самый, материнский, спасший ей жизнь, — отлетел в темноту, булькнув в луже.

Она попыталась встать, но её тут же прижали к земле. Грубая рука вцепилась в волосы, дернув голову назад так, что хрустнули позвонки. Рябой навалился сверху всем весом, прижимая её бедра коленями. В нос ударил невыносимый смрад гнилых зубов и сивухи.

— Ну, держись, боярышня, — жарко зашептал он ей в лицо, брызгая слюной. — Сейчас мы тебя проверим...

Она почувствовала, как треснула ткань рубахи. Грубые, мозолистые ладони шарили по телу, сдирая одежду, причиняя боль каждым прикосновением. Второй, тощий, держал её руки, заламывая их над головой, и похабно смеялся.

Это было не убийство. Это было медленное, липкое уничтожение. Ярослава поняла: её убьют после. Когда наиграются. Когда пустят по кругу. Когда превратят в кусок мяса, годный только на корм крысам.

Ужас, холодный и скользкий, затопил разум. Вся её напускная храбрость, вся "Княжна", "Марья" и "убийца" исчезли. Осталась лишь маленькая девочка, которая заблудилась в страшном лесу.

Она набрала воздуха в ушибленные легкие и закричала.

Не грозно. Не яростно.

Отчаянно. По-детски.

— Мама!!! ПОМОГИТЕ!!!

Эхо ударилось о глухие стены амбаров. Рябой захохотал, зажимая ей рот грязной ладонью:

— Ори громче, дура! Тут даже Бог не услыш...

Его слова оборвал странный звук.

Фь-ь-ють... Чвяк.

Тихий, короткий свист, и сразу за ним — влажный звук удара.

Визгливый смех пацана-наводчика у стены внезапно захлебнулся. Ярослава, чья голова была прижата к земле, скосила глаза.

Мальчишка стоял, хватаясь обеими руками за горло. Из шеи у него торчало короткое оперение дротика. Глаза его вылезли из орбит от удивления. Он открыл рот, но вместо звука хлынула черная кровь, и он мешком осел в грязь, еще суча ногами в агонии.

— Чего?! — рябой замер, приподнявшись.

И тут с плоской крыши склада, прямо во тьму тупика, спрыгнули тени.

Их было четверо. Они не приземлялись — они падали на врагов, как кара, беззвучно и смертоносно.

Женщины. В кожаных куртках с металлическими бляхами, в высоких сапогах. В руках тускло блеснула сталь.

Первой упала та, что со шрамом через всё лицо. Она приземлилась прямо на спину третьего бандита, который стоял "на стрёме". Хруст сломанного шейного позвонка был громче, чем её приземление. Мужик рухнул как подкошенный.

Тощий, державший руки Яры, отпрянул, визжа:

— Ведьмы!!!

Он попытался выхватить нож, но рыжеволосая валькирия с огромным топором в руке уже была рядом. Она не стала фехтовать. Она просто, широким движением дровосека, врубила топор ему в ключицу, разрубая до самой грудины. Кровь брызнула фонтаном, обдавая лежащую Яру горячим дождем.

Рябой, поняв, что дело дрянь, вскочил с Яры, пытаясь убежать. Он был огромным, сильным. Но перед ним выросла тень. Женщина со шрамом.

Он ударил наотмаш тесаком. Она нырнула под удар с грацией кошки и всадила два узких кинжала ему в пах и под ребро.

Рябой взревел нечеловеческим голосом, падая на колени. Женщина шагнула ему за спину, перехватила волосы и резким движением от уха до уха полоснула по горлу. Рев превратился в бульканье.

Всё закончилось за три удара сердца.

Только что Яру насиловали — а теперь в переулке лежали четыре трупа, истекающие кровью, а над ними стояли четыре фигуры, вытирая лезвия о тряпье мертвецов.

Это была не драка. Это была разделка мяса. Холодная, профессиональная и абсолютно безжалостная.

Ярослава лежала в разорванной рубахе, в грязи и чужой крови, не в силах пошевелиться от шока. Женщина со шрамом — Радмила — медленно подошла к ней, убрала кинжалы в ножны и склонила голову, рассматривая дрожащую девушку своим странным, разноцветным взглядом.

— Ну здравствуй, крикунья, — произнесла она хриплым, прокуренным голосом. — Громко зовешь. Чуть уши не заложило.

И произошло чудо. Или проклятие.

Едва застегнув фибулу на груди, Весняна изменилась. Сутулость прачки, привыкшей гнуться над рекой, исчезла. Спина выпрямилась. Подбородок вздернулся. Она провела ладонью по бедру, чувствуя под пальцами не дерюгу, а гладкий, царственный ворс.

В ее глазах, отразивших огонек свечи, исчез страх затравленного зверя. Там зажегся холодный блеск хозяйки.

Ярослава же натянула на себя платье подруги.

Грубая, колючая шерсть поневы тут же впилась в ноги, кусая нежную кожу. От рубахи несло застарелым, кислым потом, речной тиной и дешевым луком. Этот запах, въевшийся в волокна, казалось, душил.

Яра сразу стала меньше. Серее. Незаметнее. Она превратилась в пыль под ногами, в ту самую "голь", на которую не смотрят бояре.

— Вот, — Ярослава протянула Весняне тяжелый кожаный кошель. — Сбережения матери. Тут гривны, серебряные кольца, немного византийских монет. Хватит, чтобы подкупить слуг или... прожить, если что пойдет не так.

Весняна выхватила мешочек хищным, резким движением. Взвесила на руке, довольно хмыкнув.

— И гребень, — Яра положила на стол костяной гребень с резными птицами. — Он заговорен на женскую долю. Мама говорила...

— Оставь там, — перебила Весняна, не глядя на нее.

Она уже сидела у медного зеркала. Дрожащими от жадности руками она примеряла массивные височные кольца с бирюзой. Она смотрела на свое отражение и не верила. Из мутной меди на нее глядела боярыня. Красивая. Властная.

"Это я, — читалось в её взгляде. — Это моё место по праву".

Ярослава стояла у двери, чувствуя себя лишней в собственной комнате. Между ними выросла стена — толщиной в кошелек золота и сословие.

— Весняна... — тихо позвала она.

Та даже не обернулась. Она была занята — поправляла складку на рукаве.

— Иди уже, — бросила она через плечо. Голос ее стал чужим. В нем звенел металл. — Чего стоишь? Стражник проснется. Вали отсюда. И дверь прикрой плотнее, дует.

Ни "спасибо". Ни "прощай". Ни объятия напоследок. Для Весняны подруга детства умерла в ту секунду, как отдала платье. Осталась только соперница, тень, от которой нужно избавиться.

В этой комнате теперь была только одна Ярослава Мстиславна. И это была не та, что стояла у порога в лохмотьях.

Яра стиснула зубы, глотая горький ком обиды. Она нашарила рукой на поясе ножны. Маленький кинжал с потертой рукоятью. Единственное, что она не отдала. Холодная сталь прикоснулась к бедру сквозь грубую ткань, и это придало сил.

— Прощай, — шепнула она спине той, кто украла её жизнь (или спасла её — Яра уже не знала).

Она вышла в темный коридор.

Влас спал все так же крепко, пуская слюну на бороду. Яра прошла мимо него на цыпочках, затаив дыхание. Сердце колотилось о ребра, как птица в силках. Только бы не скрипнула половица. Только бы он не открыл глаза и не схватил «нищенку», что шныряет по господскому дому.

Пронесло.

Заднее крыльцо встретило ее сырым ветром. Яра, ежась от холода, просочилась сквозь тени хозяйственного двора к дыре в частоколе, которую знала с детства. Псы, чуя знакомый запах (пусть и смешанный с запахом нищеты), лениво тявкнули, но не залаяли.

За забором, на тракте, темнели силуэты груженых телег.

Купец Твердило, мужик кряжистый, с бородой лопатой и глазами-буравчиками, проверял упряжь. Увидев фигуру в лохмотьях, он потянулся к дубинке.

— Твердило, — негромко окликнула Яра. — Это я. Мы договаривались.

Купец опустил руку. Он подошел ближе, светя фонарем ей в лицо.

— Ишь ты, — крякнул он, оглядывая ее с головы до пят. — Была пава, стала ворона. Голь перекатная, да и только. Хорошо замаскировалась, бояры...

— Цыц! — шикнула Яра. — Нет больше боярышни. Марья я теперь. Сирота.

— Ну, Марья так Марья, — Твердило усмехнулся в бороду, пряча в кошель вторую половину обещанной платы, которую Яра ему сунула. — Деньги не пахнут, а одежда — дело наживное. Только вот глаза твои...

Он прищурился.

— Взгляд-то не спрячешь. Смотришь как волчонок, а не как холопка. Спрячь глаза, девка. Беда от них будет.

Он сплюнул под колесо и кивнул на крайнюю телегу, груженую мешками с зерном.

— Лезь под рогожу. Там сухо. И сиди тихо, как мышь под веником, пока от города верст на десять не отъедем. Лешие с тобой, да чтоб нам дорогу не спутали.

Яра, цепляясь сбитыми ногтями за борт, вскарабкалась на воз. От мешков пахло пылью и зерном, от рогожи — дегтем. Она зарылась в солому, натянув грубую дерюгу на голову.

Вскоре послышался окрик возничего, свист кнута, и телега, скрипнув осями, качнулась.

Караван тронулся.

Ярослава лежала в темноте, сжавшись в комок. Колеса мерно стучали по грязи. Каждый оборот колеса уносил ее все дальше от родного дома, от умирающего отца, от брата-предателя, от шелковых перин.

В кармане не было ни гроша. На ней была чужая, вонючая одежда. Впереди была неизвестность.

Страх ледяной рукой сжал сердце, но следом пришло другое чувство. Странное. Пьянящее.

Сквозь щель в рогоже она видела кусочек ночного неба.

Она была свободна.

И она была абсолютно, бесконечно одна.

Трясина и Яблоко

Свобода пахла не ветром и луговыми травами, как мечталось в душном тереме. Свобода пахла мокрой псиной, конским потом и прогорклым дегтем.

Караван купца Твердилы полз уже пятый день. И с каждым днем этот путь все больше напоминал пытку. Осенняя распутица превратила тракт в жирную, чавкающую трясину, которая жадно хватала колеса телег, не желая отпускать добычу. Лошади хрипели, выкатывая налитые кровью глаза, возницы орали матом, хлеща несчастных животных, а небо, серое и низкое, равнодушно сыпало мелкой, промозглой моросью.

Ярослава — теперь для всех Марья — шла рядом с телегой, держась рукой за скользкий борт.

Сапоги Весняны, грубые, стоптанные набок, оказались велики и жесткие, как деревянные колодки. Ступни горели огнем. Каждый шаг отдавался болью: стертая кожа на пятках лопнула, портянки пропитались сукровицей и грязью, присохнув к ранам.

Твердило, сидевший на передке первой телеги, закутанный в медвежью шубу, был скуп не только на слова, но и на жизнь.

— Жрать в Киеве будете! — рыкал он на привале. — А здесь нечего брюхо набивать, лошадям тяжелее идти!

На обед выдавали сухари — черствые, каменные куски черного хлеба, о которые можно было сломать зубы. Их приходилось долго размачивать в воде, чтобы проглотить. Вода была под стать еде: ее черпали из бочек, набранных еще в прошлой деревне. Она застоялась, пахла тиной и затхлостью, на поверхности плавали какие-то щепки. Пить эту жижу Ярославе, привыкшей к ключевой воде из серебряного ковша, было мучительно. Но жажда не знает гордости. Она пила, закрыв глаза и зажимая нос, стараясь не думать, что плавает на дне бочки.

Яра поняла: она здесь — ничто. Даже не служанка. Лишний рот, заплативший за то, чтобы молча страдать. Она стала "мясом", которое везут на рынок жизни.

Вечером пятого дня караван встал на ночевку у кромки темного ельника. Яра сидела у колеса, пытаясь размотать присохшую к ноге тряпку, и закусывала губу, чтобы не взвыть.

Рядом опустилась тень.

— Держи.

К ней прибился Ждан. Из всей охраны — сборища угрюмых, битых жизнью мужиков, смотревших на "Марью" сальными взглядами, — он один был другим.

Молодой, не старше двадцати. Лицо конопатое, открытое, нос картошкой, а в глазах цвета летней травы прыгали веселые бесята. Он еще не успел огрубеть, не успел напитаться дорожной злостью.

Яра подняла голову. Ждан протягивал ей яблоко.

Маленькое, сморщенное, с коричневым бочком, оно, казалось, вобрало в себя все тепло ушедшего лета.

— С родительского сада припас, — улыбнулся парень, и щербинка между передними зубами сделала его похожим на ребенка. — Мамка в дорогу сунула. Бери, Марья. А то ты на призрака похожа. Того и гляди ветром сдует.

Ярослава взяла яблоко грязными, дрожащими пальцами. Поднесла к лицу. Сквозь запах навоза и мокрых овчин пробился тонкий, нежный аромат антоновки. Запах дома. Запах той жизни, которой больше нет.

Она вгрызлась в мякоть жадно, хищно. Кислый сок брызнул на язык, и от этой сладости у неё свело скулы.

Ждан присел рядом на корточки, поправляя пояс с топором.

— Чего такая смурная-то? Все молчишь да молчишь. Али обидел кто?

Яра прожевала кусок, чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку.

— Боюсь, — честно сказала она. Голос был хриплым от долгого молчания. — Страшно здесь. Лес... темный. Люди... злые.

Ждан рассмеялся, звонко хлопнув себя по колену.

— Тю! Не боись, Марья! Мы с парнями лихие, мы тут каждую кочку знаем. Со мной не пропадешь! Топор у меня острый, рука крепкая.

Он выпятил грудь, красуясь.

— Вот доедем до Киева, там красота! Церкви златоверхие, Днепр широкий — конца-края не видать! Терема каменные, торг шумный. Там жизнь другая, веселая. Я там уже два раза был. Может, наймусь в гридни к князю. Куплю себе кафтан красный, сапоги сафьяновые...

Он болтал без умолку, рисуя в воздухе руками картины их будущей прекрасной жизни. А Ярослава доела яблоко, до самого черенка, и смотрела на него.

Смотрела не в веселые глаза, а ниже.

На его шею.

Она была тонкой, мальчишеской. Ворот грубой рубахи был расстегнут, и в ямке между ключицами беззащитно билась жилка. Тук-тук. Тук-тук.

И вдруг в голове Яры, словно червь в том яблоке, шевельнулась странная, страшная мысль.

«Какой он мягкий. Какой хрупкий. Один удар — и всё. Хрустнет, как сухая ветка».

Её пальцы непроизвольно сжались, словно сжимая невидимую рукоять.

Ей стало жутко от самой себя. Откуда это? Раньше она бы умилилась его доброте. А теперь... теперь она смотрела на своего защитника и видела не парня, а ходячий кусок плоти, который слишком легко повредить.

— ... а девки там, говорят, песни поют так, что заслушаешься! — продолжал щебетать Ждан, не замечая её взгляда.

— Спасибо за яблоко, — оборвала его Яра, отводя глаза. — Спать пора, Ждан.

Она отвернулась к телеге, натянув рогожу на голову, чтобы он не увидел того холодного, оценочного выражения, что застыло в её серых глазах.

Доброта в этом лесу казалась ей теперь не даром, а слабостью. Непростительной слабостью.

Цена беспечности

Утро не принесло рассвета. Мир просто посерел, растворившись в густом, липком тумане. Это был не легкий речной пар, а настоящая белая стена, плотная, как скисшее молоко. Она глушила звуки, искажала расстояния. Даже уши лошадей, запряженных в первую телегу, казались размытыми тенями.

Караван едва полз. Твердило, сидевший на облучке, нервничал, поминутно оглядываясь, но жадность гнала его вперед — купец не хотел терять ни часа.

— Шевелись, клячи! — прикрикнул возница, ленивый мужик по имени Прохор. — Чего встали?

Ответом ему стал не стук копыт, а влажный, хлюпающий звук. Чвяк.

Словно мясник с размаху разрубил кусок сырого мяса на колоде.

Прохор даже не вскрикнул. Его голова мотнулась назад, и там, где секунду назад было лицо — курносое, с сонными глазами, — вдруг расцвела страшная, черно-красная дыра.

Тяжелый боевой топор, вылетевший из молочной белизны, вошел прямо в переносицу, расколов череп, как глиняный горшок. Возница мешком повалился под колеса, и только тогда из тумана раздался свист.

Никто не кричал "Сдавайся!". "Лихие люди" — лесные разбойники, что живут грабежом, — слов на ветер не бросали. Они сразу пришли убивать.

— К бою!!! — заорал Твердило, срывая с плеча арбалет, но выстрелить не успел. В борт телеги, в вершке от его колена, вонзилось копье.

Начался ад. Туман ожил. Из него полезли серые фигуры в звериных шкурах, воняя псиной и немытым телом.

Лошади бились в упряжи, ломая оглобли, их визг перекрывал лязг железа и мат охранников.

Ярослава застыла, оглушенная. Кровь Прохора брызнула ей на рукав чужой рубахи. Она смотрела на мертвого возницу, по которому проехало колесо, и не могла сдвинуться с места.

— Марья!!!

Сильная рука схватила её за шкирку и швырнула вниз, в грязь.

Ждан. Его лицо было бледным, конопушки на носу казались черными точками. В руке он сжимал топор, который ходил ходуном.

— Под телегу! Живо! — заорал он, срывая голос. — Не вылезай!!!

Он пихнул её ногой под днище воза. Ярослава ударилась плечом об ось, но послушалась. Она вжалась в мокрую землю, пахнущую навозом и теперь уже — свежей медью крови.

Её мир сузился до узкой полоски пространства между колесами и землей.

Отсюда, снизу, бой выглядел как безумный танец ног. Сапоги Твердилы. Лапти нападающих. Грязные портянки. Кто-то упал прямо перед ней, хрипя и царапая грязь ногтями, а потом его голову размозжила дубина, оббитая гвоздями.

Яра зажала рот обеими руками, давя в себе крик.

Над её головой, прикрывая борт, дрался Ждан.

Он был смелым. Глупым и смелым.

— Н-на, сука! Получи! — орал он, размахивая топором, как колуном для дров.

На него вышел Огр. Или человек, похожий на медведя. Огромный разбойник, закутанный в бурую шкуру, возвышался над Жданом на голову. В руках он держал не меч, не топор, а рогатину — тяжелое охотничье копье с широким наконечником, каким берут вепря.

— Отойди, сопляк, — прогудел гигант.

Ждан не отошел. Он знал, что за его спиной, под телегой, дрожит девчонка, которой он вчера подарил яблоко. В его голове это был момент славы. Момент, когда он станет гриднем.

Он с диким воплем кинулся в атаку, занося топор для удара сверху. Открылся. Поверил в свою удаль.

Разбойник даже не сдвинулся с места. Он лишь коротко, лениво ткнул рогатиной навстречу. Сделал обманное движение древком, отводя топор Ждана в сторону, а потом, когда парень по инерции полетел вперед, резко ударил вторым концом.

Подсечка.

Ждан рухнул в грязь, потеряв оружие. Он попытался вскочить, но тяжелый сапог гиганта наступил ему на грудь, выдавливая воздух.

— Храбрец, — сплюнул разбойник без злости, как палач на работе.

Он перехватил рогатину двумя руками и с хрустом, спокойно и деловито, вогнал широкое лезвие в живот парня. Прямо под ребра.

Ждан не закричал. У него просто не было воздуха. Он издал странный, булькающий звук: «Гхы-ы…».

Разбойник провернул древко, расширяя рану, выдернул оружие и шагнул дальше, к Твердиле, оставив парня подыхать.

Ждан лежал на боку, всего в полуметре от лица Яры.

Он видел её. А она видела его.

В его глазах, цвета летней травы, застыло колоссальное, детское удивление. «Как же так? Я же... герой?»

Он пытался вдохнуть, судорожно открывая рот, похожий на выброшенную на берег рыбу. Но легкие были пробиты. На губах пузырилась розовая пена.

Ярослава смотрела, как жизнь уходит из него толчками, вместе с темной кровью, заливающей грязь.

Она помнила, как вчера думала о том, какая у него хрупкая шея. Она оказалась права. Ждан был добрым, веселым и смелым. И в этом мире ему не было места.

Рука умирающего дернулась, пальцы царапнули землю, пытаясь дотянуться до колеса, за которым пряталась Яра, но силы кончились. Взгляд остекленел, уставившись в никуда.

Теперь её единственным защитником осталось дощатое дно телеги.

Глава 8. Крещение железом

Мир под телегой перестал быть убежищем. Тяжелая рука в грязной варежке с обрезанными пальцами, пахнущая кислым потом и старым салом, рванула дерюгу, которой прикрывалась Ярослава.

В ее убежище хлынул серый свет и чье-то сиплое дыхание.

— Ишь ты, мышка! — прокаркал голос.

К ней наклонилось лицо. Страшное, широкое, как блин. Рот растянулся в ухмылке, обнажая черные пеньки вместо передних зубов и красные, воспаленные десны. В клочковатой рыжей бороде, сбившейся колтунами, застряли куски засохшей утренней каши.

Глаза разбойника — того самого, что секунду назад отправил Ждана на тот свет, — светились животной радостью мародера, нашедшего нежданный клад.

— Прячешься? — он хохотнул, и этот звук булькнул в его горле мокротой. — Поди сюда, я тебя пожалею!

Он схватил её за лодыжку. Хватка была стальной. Боль от вывихнутого сустава пронзила ногу до самого бедра. Он дернул, легко, играючи, вывалякивая её из-под телеги в чавкающую грязь, прямо к трупу её защитника.

Ярослава упала на спину. Небо над ней кружилось, смешиваясь с грязью.

Она должна была закричать. Визжать, умолять, царапать землю, пытаясь отползти. Так ведут себя барышни в теремах, увидев мышь. Так ведут себя жертвы.

Но крик застрял в горле, скованный ледяным обручем ужаса.

А тело... Тело вспомнило.

Память выстрелила яркой картинкой. Задний двор. Пьяный Мезенмир, качаясь, сует ей в руку деревянный нож.

"Слушай сюда, волчонок! Если тебя схватили — не тянись назад. Зверь ждет, что ты будешь бежать. Не будь добычей. Стань сталью".

Он учил её грязно. Не благородным дуэлям, а подлому бою кабацких драк.

Разбойник тянул её к себе, перехватывая руки, намереваясь прижать к земле своей тушей. Он уже распахнул объятия, растопырил пальцы, готовясь сграбастать мягкое тело, чтобы смять, подавить, взять свое.

Он ожидал, что она будет вырываться. Что будет тянуть прочь.

Вместо этого Ярослава сгруппировалась. Уперлась здоровой ногой в склизкую колею.

И, сжав зубы так, что они скрипнули, рванулась к нему.

Это шло вразрез со всеми инстинктами самосохранения, но именно это и спасло её. Разбойник на мгновение растерялся, потерял равновесие. Её тело врезалось в него.

В правой руке Яры уже блеснула тусклая сталь.

Материнский кинжал. Маленький, с простой деревянной рукоятью, которую она знала наизусть.

— Н-на! — выдохнула она вместе с воздухом.

Удар пошел не в живот, где толстая шкура. Не в грудь, где кость.

В шею. Чуть ниже мочки уха. Туда, где под тонкой кожей пульсирует жизнь. Как учили колоть свинью на убой.

Лезвие вошло на удивление мягко, словно в гнилое яблоко. Яра почувствовала лишь, как оно уперлось во что-то твердое (позвонок?), а потом рука провалилась в теплую влажность.

Разбойник захрипел. Странно, с присвистом, как дырявые мехи.

В следующую секунду Ярославу ослепило.

Густая, горячая, пахнущая железом и солью струя ударила ей прямо в лицо. Кровь залила глаза, нос, рот. Мир стал алым.

Хватка на её ноге разжалась. Гигант пошатнулся, хватаясь руками за горло, пытаясь заткнуть фонтан, который хлестал между его пальцами. Он оседал, заваливаясь на неё.

Но Яра уже ничего не видела. Пелена красного тумана застилала разум. В ней проснулась дикая, первобытная ярость существа, загнанного в угол.

Она не остановилась.

Выдернув кинжал, она ударила снова.

Вслепую.

Куда попало.

Лезвие с глухим стуком вошло в плечо, пробило меховую безрукавку.

Удар.

В скулу, соскользнув и разодрав щеку до кости.

Удар.

В ключицу, лязгнув о кость.

Удар. Удар. Удар.

Разбойник уже лежал в грязи, булькая, пытаясь отмахнуться от неё слабеющими руками, как от назойливой мухи. А она сидела на нем верхом, маленькая, залитая чужой кровью с головы до пят, и всаживала клинок снова и снова, превращая его лицо и грудь в фарш.

Она рычала. Тонко, страшно, по-звериному.

Только когда тело под ней перестало дергаться и обмякло тяжелым, мертвым грузом, рука её замерла в воздухе.

Она жадно, сипло дышала, хватая воздух ртом, чувствуя на губах солоноватый привкус чужой смерти.

Туман вокруг никуда не делся, бой где-то рядом продолжался — слышались крики, звон тетивы, мат Твердилы.

Но Ярослава сидела в луже крови, сжимая рукоять кинжала так, что костяшки пальцев побелели. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, размазывая красное.

Это было её крещение. Не святой водой в купели.

Сегодня она приняла крещение железом. Девочка из терема умерла под той телегой вместе со Жданом. На теле убийцы сидело существо, которое только что поняло страшную истину этого мира: или ты режешь, или режут тебя.

Глаза Тьмы

Бой затих не потому, что закончилась злость, а потому, что Твердило наконец вспомнил про свой главный аргумент.

Купец, до этого прятавшийся за мешками с солью, выпрямился во весь рост. В руках у него дрожал тяжелый, окованный медью самострел — дорогая немецкая игрушка.

Тньк.

Тетива гулко ударила воздух.

Короткий толстый болт с жужжанием прошил плечо одному из нападавших, пригвоздив его к стволу осины. Тот завыл, роняя дубину.

Увидев, что легкой добычи не будет, а вместо баб и трусов перед ними встала сталь и механика, "лихие люди" дрогнули.

— Уходим! Леший с ними! — рявкнул кто-то из тумана.

Тени метнулись обратно в лес, утаскивая своих раненых. Мертвых бросили — разбойничья честь недорого стоит.

Осталась тишина, нарушаемая лишь стонами раненой лошади да хрипом умирающих.

Вечером хоронили своих.

Земля была мерзлой, копать глубоко не стали. Ждана и возницу Прохора положили в одну неглубокую яму, забросав ветками ельника и камнями, чтобы зверье не растащило сразу. Ни молитв, ни плача. У дорогих похорон своя цена, а здесь платить было некому.

Ярослава сидела у ледяного ручья, протекавшего неподалеку. Она уже полчаса терла лицо и руки пучком жесткой травы.

Вода была ледяной, от нее сводило пальцы, но Яра этого не чувствовала. Она пыталась смыть с себя бурое, липкое вещество, которое засохло коркой на веках, на щеках, в волосах. Кровь того разбойника. Она въелась в поры, забилась под ногти. Казалось, сколько ни три — запах железа останется навсегда.

— Ты парня уложила.

Яра вздрогнула. За спиной стоял Твердило. Купец держал в зубах незажженную трубку, его лицо было серым от усталости, но глаза смотрели цепко. Он разглядывал её, как разглядывают лошадь на торгу — проверяя, нет ли скрытых изъянов, и оценивая тягловую силу.

— Я видел, — продолжил он, не дождавшись ответа. — Дико ты его. Как зверя. Ножом-то пырнуть каждый дурак может, а вот добивать... Это, девка, нутро особое нужно.

Он помолчал, сплюнув в ручей.

— Это хорошо. Значит, не совсем балласт ты в обозе. Лишний нож мне пригодится, раз уж мы без охраны остались. Но Ждана жалко. Добрый был малый. Глупый только.

Он развернулся и пошел к костру, тяжело ступая. Ярослава посмотрела на свои руки. Они были чистыми, покрасневшими от холода. Но ей все равно казалось, что вода, стекающая с них, имеет розоватый оттенок.

"Нутро особое", — эхом отдалось в голове.

***

Ночью на лагерь опустилось другое зло.

Оно пришло не с шумом битвы, а с тишиной. С такой плотной, ватной тишиной, от которой закладывает уши. Птицы смолкли. Ветер стих.

Сначала захрипели лошади. Оставшаяся тройка коней, до этого мирно жевавшая овес, вдруг начала биться в путах. Животные выкатывали глаза, пена капала с губ, они рвали веревки, пытаясь убежать куда угодно, хоть в огонь, лишь бы подальше от черноты леса.

— Что за бесовщина? — проворчал один из выживших возниц, хватаясь за топор.

И тут они вышли.

Из стены елей, окружающей стоянку, вытекла Тьма. Она отделилась от деревьев, приняв форму огромных зверей.

Волки. Но не те серые санитары леса, что режут овец зимой. Эти были чудовищны. Размером с годовалого теленка, с черной, лоснящейся шерстью, которая словно поглощала свет костра. Их было трое.

Они не рычали. Не скалились. Они просто сели на границе света и тьмы, аккуратно обернув лапы хвостами.

Лошади завизжали так, что у Яры кровь застыла в жилах. Люди попятились к огню, выставляя вперед рогатины. Руки у мужиков тряслись. Каждый знал древние сказки. Это не звери. Это дети Нави. Псы Мары.

Волки смотрели. Их глаза горели ровным, багровым огнем, как тлеющие угли в печи.

Твердило начал читать молитву, путая христианское "Отче наш" с языческими заговорами к Велесу.

Ярослава сидела у колеса, сжимая в руке тот самый, уже отмытый, но все еще помнящий вкус плоти кинжал.

Она подняла взгляд. И встретилась с ними глазами.

Центральный волк, самый крупный, с седой полосой на морде, смотрел не на трясущихся мужиков. Не на лошадей, истекающих страхом. И даже не на купца.

Он смотрел на неё.

Яра почувствовала этот взгляд физически. Он был холодным, проникающим под кожу, взвешивающим душу. Зверь втянул носом воздух, словно пробуя его на вкус. В воздухе все еще пахло кровью — той самой яростью, которую она выплеснула днем.

Ей стало жутко. Не так, как днем перед бандитом. Тот страх был животным. Этот страх был могильным. Она поняла: они пришли на запах её гнева. Она сама позвала их, когда всаживала нож в горло человека и рычала.

В абсолютной тишине вдруг зашелестели ветки, хотя ветра не было. Этот шелест сложился в слова, прозвучавшие не снаружи, а прямо у неё в голове, похожие на скрип старого дерева:

"Дочь Гнева..."

Яра мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение.

— Чур меня... — прошептала она пересохшими губами.

Волк чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнула искра понимания. Не звериного.

Он медленно поднялся. Смерил её долгим, прощальным взглядом, развернулся и беззвучно растворился в ночи, уводя свою стаю.

Лошади тут же затихли, дрожа мелкой дрожью. Мужики начали креститься.

— Пронесло... Свят-свят... Отвела Богородица...

Все радовались, что смерть прошла мимо.

И только Ярослава знала правду. Смерть не прошла мимо. Смерть просто поздоровалась. Она узнала её. И пообещала вернуться.

Тяжелая дверь скрипнула, жалобно, как старик. Ярослава не обернулась, продолжая всаживать иглу в ткань, будто это была плоть врага. В комнату ввалился смрад — перегар, застоявшийся пот, лук и что-то кислое, рвотное.

Мезенмир стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, иначе бы упал. Лицо красное, одутловатое, с капельками испарины на лбу. Дорогая рубаха из беленого льна расстегнута до пупа, являя миру впалую, но жилистую грудь, некогда крепкого мужа.

Ярослава сидела у слюдяного оконца, пытаясь поймать последние лучи серого осеннего солнца. В руках пяльцы, на коленях — тяжелый бархат, предназначенный для праздничного кафтана. Только праздников в этом доме давно не было. Иголка с жемчужной нитью входила в ткань с сухим, неприятным треском, похожим на хруст ломаемых жучиных лапок.

Стежок. Еще стежок. Терпение.

Снизу, со двора, долетел пьяный, гогочущий смех, а усыпанную крошками от пирога и пятнами пролитого вина.

— Сидишь, царевна? — рыгнул он. Звук вышел влажным, мерзким. — Всё иглой тычешь? Глаза портишь, красоту свою… товарную?

Яра наконец отложила пяльцы. Повернулась медленно, с тем спокойным достоинством, которое всегда бесило брата больше, чем слезы.

— Отец звал, — язык Мезенмира заплетался, глаза плавали в мутной поволоке. — Опять бредит. Иди, утри ему слюни. Я не нанимался за смер следом — сдавленный девичий визг. Не радостный, а испуганный, какой издает дводящим стариком горшки выносить. Я наследник, а не нянька.

— Ты бы хоть раз к немуровая девка, когда ее зажимают в темном углу конюшни. Ярослава замерла, игла зависла над тканью.

Мезенмир. Брат опять гуляет.

Тяжелые трезвым зашел, брат, — голос Ярославы был тихим, но холодным, как ноябрьский ручей. — Ему немного осталось. А он ведь тебе вотчину оставит. Власть оставит.

М шаги на лестнице. Дверь в горницу не открылась — она распахнулась от пинка, удаезенмир вдруг захохотал. Смех был похож на кашель, он согнулся пополам, прившись о стену так, что с потолка посыпалась труха.

В комнату ввалился Мезнул тяжелую дубовую скамью, отбив, наверное, палец, но боли не почувствовал.

— Вотчину?! Какую вотчину, дура?! — он шагнул вглубь комнаты,енмир. Его лицо, некогда красивое, сейчас лоснилось от жира и пота, глаза были мутными, а рот кривился в полупьяной ухмылке. Рубаха рас нависая над сестрой. — Долги он мне оставит! Да счета от этих шарлатанов-знахарей!

Он махнул рукой куда-то в сторону стены, за которой медленно умирал глава рода.

— Все серебро, что было, ушло на его гнилую ногу. На заморские мази, на нашептывания волхвов, на жирную жратву, которую он и переварить-то не может! А теперь ты мне мораль читаешь? Ты, на которую шелка покупали, пока я в рваных портах ходил?!

Ярослава встала. Она была ниже брата, но в этот момент казалась старше.

— Не кричи. Слуги услышат.

— Пусть слышат! — взвизгнул он, но тон сбавил. В его глазах мелькнул страх — тот самый животный страх нищстегнута до пупа, являя миру впалую, но жилистую грудь, на которой застряли крошки от пирога и, кажется, засохшая капля вина.

— Сидишь, царевна? — рыгнул он, опираясь плечом о косяк, чтобы не упасть. — Всё иглой тычешь? Словно паучиха в углу.

Он шагнул внутрь, и с ним в комнату ворвался запах перегара, лука и дешевых благовоний, которыми душились девки с посада. Ярослава медленно отложила вышивку. Спина её оставалась прямой, как натянутая струна.

— Отец звал, — бросил Мезенмир, подходя к столу и бесцеремонно хватая кувшин с водой. Пить он не стал, лишь плеснул себееты, который и толкал его на дно бутылки. — Ну ничего… Скоро все наладится. С на лицо, отфыркиваясь. — Опять бредит. Иди, утри ему слюниветозар богат. У него земли — краев не видать, у него холопов сотни. А главное — он за тебя отсыпал столько, что нам хватит долги раздать и еще останется пожить всласть.

Ярослава почувствовала, как внутри всё леденеет. Она знала это. Слышала шепотки. Я не нанимался за смердящим стариком горшки выносить. Мне еще... — он сально ухмыльнулся, — делами заниматься надобно.

Яра подняла на него глаза. В них не было страха, только бесконечная усталость и презрение, которые она даже не пыталась скрыть.

— Делами? — переспросила она тихо. — Ты бы хоть раз к нему трезвым зашел, брат. дворовых, видела алчные взгляды, которыми отец провожал посланников своего "старого друга". Но Он ведь тебе вотчину оставит. В глаза бы ему посмотрел, пока он видит.

Лицо Мезен слышать это вслух, так просто и грязно…

— Я не вещь, Мезенмир.мира перекосило. Упоминание наследства действовало на него, как искра на сухой

— Вещь! — он вдруг сделал выпад, быстрый для пьяного, и схватил её за толстую порох. Он с размаху пнул дубовую скамью, опрокинув корзину с ни русую косу у самого основания.

Боль обожгла кожу головы. Брат дернул, заставляя её запротками.

— Вотчину?! — захохотал он лающим, злым смехом. — Да какуюкинуть голову, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. Изо рта его несло г вотчину, дура?! Он мне одни долги оставит да лекарские счета! Все знахари внилью не меньше, чем от отцовской ноги.

— Самая дорогая вещь в этом доме, — про округе уже карманы набили моим золотом! На тебя всё уходит, да на его болячки! Терем сыпется, крыша течет, а мы жемчуга переводим!

шипел он, брызгая слюной ей в лицо. — Светозару плевать на тОн вплотную подошел к сестре, нависая над ней. Яра чувствовала его горячее, злововою гордость. Ему наследник нужен, пока он сам в могилу не лег. Будешь шелка носить, пить сладко, есть жирно. А ночью потерпишь. Стариковские чресла холоднное дыхание.

— Ну ничего... — голос брата стал вкрадчивым, липким. — Скоро всё поправим. Светозар богат. У его земель край не виден, железо роетные, да быстрые. Кряхтит-кряхтит, да и кончит. Не убудет с тебя.

Ярослава смотрела на него, не моргая. Она не дала ему удовольствия увидеть страх. В её глазах плескалось презрение — густое, темное.

— Пусти, — сказала она.

— Не смотри на меня так, волчонок, — он оскалился, но хватку осла, лес корабельный валит. Он за тебя хорошо отсыпал, щедро. Взял, не торгуясь.

Сердце Ярославы пропустило удар, но лицо осталось каменным.

— Продал, значит? Как кобылу на ярмарке?

— Пристроил! — рявкнул Мезенмир. — Скоро заживем. Я долги раздам, крышу перекрою... губил, а потом с силой оттолкнул её. Ярослава ударилась бедром о край сундука, но устояла. — Стерпится — слюбится. Или ты думаешь, твоя целка дороже золота, что мы получим? Завтра приедут люди Светозара — проверить "товар". Чтобы причесана была, умыта и рот свой открывала только для того, чтобы улыбаться. Поняла?!

Он развернулся, пошатнулся, едва не снеся плечом лучину, и вышел, громко, с треском хлопнув дверью.

Ярослава осталась стоять посреди полутемной комнаты. Тишина вернулась, но теперь в ней звенело эхо его слов: "Дороже золота". Оналять буду, как положено боярину! А ты, сестрица, будешь шелка носить. Да стариковские чресла греть по ночам. Говорят, Светозар жену свою прошлую до смерти загонял любовью, хоть и стар. Вот и старайся.

Он протянул руку и схватил её за толстую русую косу, резко дернув назад, заставляя запрокинуть голову. Ярослава зашипела от боли, вцепившись пальцами в край стола, но не закричала. Брат приблизил своё потное лицо к её лицу, глядя в глаза с мутной ненавистью неуда медленно провела ладонью по волосам, поправляя растрепанную косу. Рукичника.

— Не смотри на меня так, волчонок, — прохрипел он. — Не скалься. Стерпится — слюбится. Или ты думаешь, твоя целка дороже золота, не дрожали. Она вытерла щеку, куда попала слюна брата, рукавом, жестко что мы уже в сундуки уложили? Ты — вещь, Яра. Дорогая, красивая, но ве, до красноты.

В её душе, там, где еще вчера теплилась детская надежда на чудощь. И я рад, что мы тебя наконец сбыли.

Он с силой оттолкнул её. Яро, на то, что отец одумается, что брат вступится — теперь лежал лишь серый, холодный пепеслава ударилась плечом о стену, но устояла на ногах. Мезенмир, потерял.

Она поправила платье и шагнула к двери. Нужно было идти к отцу. Нужнов к ней интерес, развернулся и побрел к выходу, шатаясь.

— Иди к было посмотреть в глаза тому, кто продал её, чтобы продлить свою агонию еще на пару месяцев.

Ко отцу, — бросил он через плечо. — И радуйся, что не за холопа отдали.

ридор тонул в сумраке. В нишах стояли миски с молоком для домового, но молокоДверь за ним захлопнулась с грохотом.

Ярослава медленно выдохнула. Она прокисло и подернулось желтой пленкой — плохой знак. Никто не менял его. Хо провела ладонью по месту, где рука брата касалась её волос, словно желая стереть грязь.зяева забыли о Духе Дома, занятые своими грехами.

Ярослава подошла к двер Затем рукавом отерла лицо. Слез не было. Было только ощущение, что внутри неё, в груди, где раньше теплилась надежда, жалость и детская привязанность к родне, теперь остался толькоям отцовской опочивальни. Оттуда тянуло тяжелым, тошнотворным запахом разлагающегося мяса, который не могли перебить ни пучки сушеной полыни, развешанные по углам, ни курящийся ладан.

Внутри, на огромной перине, под грудой ме холодный серый пепел.

Она поправила сбившееся платье и пошла в покои отца.ховых одеял, лежало то, что осталось от когда-то грозного воеводы. Лицо боя

Там было еще темнее. Окна завешены плотной тканью — свет резал боярские глаза. Нарина Мстислава было серым, проваленным, словно череп, обтянутый пергаментом. Губы потрескались.

Но хуже всего была нога, выставленная из-под одеяла. Повязка сби огромной, застеленной мехами кровати, утопая в подушках, лежало нечто, мало напоминавшее человека. Кожа да кости, обтянутые желтым пергаментом. Седая борода всклокочена, на лбу выступила испарина.

— Яра... — прохрипеллась. Язва на голени напоминала черный, жадный рот с гнилыми белыми краями. Она сочилась сукровицей, пачкая дорогие простыни.

— Яра?.. — голос отца был похож на шуршание сухих листьев. — Ты здесь?

— Здесь, батюшка, — она подошла, но не взяла его за руку, как делала раньше. Она встала в ногах, глядя на язву.

— Сын… Мезенмир сказал… сказал тебе?

— Сказал. Что ты продал меня Светозару.

Боярин дернулся, сморщился от боли. В мутных глазах мелькнула обида.

— Не продал… Пристроил. Он… кха старик, услышав шаги. Он не повернул головы, сил не было.

Ярослава подошла, взяла тряпицу из чаши с водой, отжала и приложила к горячему лбу отца. Он приоткрыл один мутный глаз.

— Воды...

Она поднесла кубок к его потрескавшимся губам. Он пил жадно, проливая воду на бороду.

— Брат сказал... ты уговор скрепил, — тихо произнесла Ярослава, ставя кубок на место.

Мстислав тяжело вздохнул. В его груди что-то забурлило.

— Для твоего же блага, дочка, — просипел он. — Светозар — друг мой старинный. Му-кха… — кашель разорвал его грудь. — Он богат. Он друг. У него земли плодородж достойный. Богатый. Ты ни в чем нужды знать не будешь.

— Кроме счастья? — спросила она. — Ему шестьдесят лет, отец. Он в гробу стоит одной ногой. А другуюные… даже рудник есть… Ты не будешь знать нужды. А я… мне нужны лекари, Я в мой подол сунуть хочет, чтобы молодостью напитаться.

— Молчи! — неожиданно тверра. Есть знахарь в Киеве… говорят, чудеса творит… Если бы только доплатить…

до сказал боярин, и его костлявая рука цепко схватила её за запястье. — ВсёЯрослава смотрела на него и видела не отца. Она видела чужого, жалкого старика, решено. Согласие дано. Завтра сватовство официальное, а через седмицу — который готов бросить в топку жизнь собственной дочери, лишь бы выиграть себе лишний вздох, лишний день бесплодной борьбы с неизбежным. Он не думал о её судьбе. Он думал о своем страхе перед смертью свадьба. Я хочу умереть спокойно, зная, что пристроил тебя.

— Ты хочешь умереть спокойно, зная, что Мезенмир не пустит тебя по миру за лекарства, — жест.

— Значит, все решено? — спросила она ровно.

— Уже просватана. Удако ответила Ярослава, вырывая руку.

Отец отвернулся к стене.

— Урили по рукам, — прохрипел отец, отворачиваясь к стене. — Ступай. Принеси воды. И скажи брату… пусть лекаря нового ищет. Деньги скоро будут.

Ярослава вышла. Она не стала кланяться.

В коридоре было пусто. Снизу все так же доносился пьяный хохот брата.

— Деньги будут, — прошейди, — глухо сказал он. — Неблагодарная. Я спасаю тебя от брата.птала она в пустоту. — Но меня здесь не будет.

Ее взгляд упал на маленькую дверцу, ведущую на черный ход, где обычно ходили слуги. В голове зрел план. Безумный, Думаешь, когда я помру, он тебя жалеть будет? Он бы тебя первому встречному продал или страшный, но единственно верный.

Она направилась не за водой. Она пошла искать Весняну.