Когда ты живешь долго, жить можно только двумя способами: стать огромным и вместить в себя вечность и стать маленьким и эту вечность отринуть.
Алая избрала второй способ. Она смотрела на звезды с сугубо утилитарной точки зрения: исключительно как на ориентиры в пространстве. Она предпочитала светилам деньги и ничего не делала задаром. Она любила смачно поесть и — мы же все взрослые люди — любила опростаться в отхожую бадью. Если попадался сноровистый крепкий мужик — пользовалась мужиком в свое удовольствие. Видела, что кого-то можно обмануть с выгодой для себя — обманывала без зазрения совести. И так далее в том же духе.
Долгие годы такой жизни наложили свой отпечаток на Алую. Впрочем, наложили отпечаток — это расхожий совсем не подходящий к моей героине штамп. На самом деле долгие годы стерли всяческое своеобразие и индивидуальность с ведуньи, ставшей на вид вполне обыкновенной женщиной средних лет, совершенно незапоминающейся и ничем непримечательной.
Те, кому советовали Алую и кто в страхе, тревоге и сомнениях приходил к ней, бывали сбиты с толку, встречаясь взглядом с ее не то серыми, не то зелеными, не мутными и не ясными, совершенно ничего не выражавшими глазами.
— Индо оторопь меня взяла, бабоньки, как она на меня взглянула! Чисто лягва!
— Говори, говорит, зачема ко мне припожаловала. А я так степенно, по делу то ись, начинаю ей объяснять. Так мол и так, дескать, живем с мужем душа в душу семнадцать годов, а тут что-то зачудил он.
— Загулял, что ли? — Ну, загулял, не загулял, тебе, то ись, какое дело? Твое дело помощь предоставить.
— С кем загулял? Сама не видела, а люди бают, что заглядывает к вдове с выселок. И на что позарился! Ни кожи, ни рожи, ножонки тощие, плечи костлявые, одно и есть — коса. Да и ту я повыдергаю, как ись, повыдергаю!
— Дале слушать не стала, принялась что ни попадя в котел швырять. Старху я натерпелась тут, бабоньки! Одно швырнеть — пар синий повалит, другое швырнёть — туман поднимется, да не простой, а что пахнет не то лавандой, не то сиренью. Третье швырнёть — кипяток успокоится, и точно гладкое зеркало лежит. А она в него прям руку, то ись, сует. И не обварилася рука-то! Как была беленькая и гладкая, так и осталася! Гляжу, а на руке — кольцо. Надень, бает, мужу своему на средний палец правой руки, век он при тебе будет.
— Ну, надела. И точно, сидить со мной, как привязанной. Чтобы в кабак или за ворота с мужиками на гулянку — ни-ни! Да недолго я радовалась, бабоньки. Еще месяц не кончился, как мне поперек горла это стало. Муж мой, значить, из дома ни ногой, и я сиди с ним. И кто из нас после этого привязанной?
— Помаялась я так, помаялась, да и забрала кольцо у свово, то ись. Отнесла обратно, да, дура такая, принялась деньги с Алой обратно требовать. Как знашь, баю, а хошь половину вертай обратно! Не по нутру мне твое ведовство. Слова не сказала, вернула, только глаза у ей стали еще больше на лягву похожи.
— Ох, я дура, бабоньки! Вертаюсь домой, а мой-то за дверью в сараюшке на крюке висит. Вот как оно бывает! Семнадцать лет прожили душа в душу, а он взял и повесился!
Мне нечего добавить к рассказу несчастной дуры. Разве только одно. Когда ты живёшь долго, жить можно только двумя способами. И ни один из этих способов не милосерден.
