Старуха — знахарка. Травы знает, заговоры шепчет, раны лечит. Но силу свою растеряла, потому что нет у нее детей. Некому передать знание. Некому продолжить род.

Однажды ночью, когда старик заснул под вой ветра, она вышла в поле. Легла на межу, прижалась щекой к холодной земле и зашептала:

— Мать Сыра Земля, услышь меня. Нет у нас дитяти, нет защитника. Лес лютует — нечисть к избам подбирается. Роди нам воина. Роди нам сына.

Земля под ней дрогнула. Трещина пошла от межи к избе. Из трещины повалил пар — горячий, густой, пахнущий грозой и родильной кровью. А потом всё кончилось. Земля сомкнулась.

Старуха вернулась в избу, упала на лавку и провалилась в сон.

И во сне пришла к ней Мать Сыра Земля — молодой девицей распрекрасной. Тело — как спелый колос, волосы — как льняное поле, глаза — как два озера в половодье. Села на край лавки, взяла старуху за руку.

— Ты просила, — сказала Земля. — Глина на столе. Я дала. Но глина — только тело. Без сердца не будет жизни. Сердце не лепится. Сердце даётся. Только то, что дорого, что к сердцу близко, может стать сердцем. А отдать это — всё равно что своего сердца лишиться.

Старуха спросила:

— Что же я отдам? Нет у меня ничего дорогого.

Земля улыбнулась, ничего не сказала. Только наказ дала:

— Когда вложишь сердце в грудь — поставь его в печь. Три дня и три ночи будет там лежать. Печь не должна остыть ни на миг. Ни на заре первого дня, ни в полночь второго, ни на рассвете третьего. Если печь остынет — всё пропадет.

Земля исчезла, как туман над лугом.

И когда старуха открыла глаза — на столе лежал ком глины. Черной, маслянистой, с бьющейся внутри жилой.

Она села за стол и начала лепить. Лепила трое суток. Вылепила голову, плечи, грудь, руки, ноги. В груди оставила углубление — для сердца. Но сердца не было. Она лепила пустоту.

На третью ночь руки её опустились. Глина сохла, трескалась. Ничего не выходило.

Старик подкатил на кресле. Смотрел на её работу, на её лицо — измученное, мокрое от слез.

— Что? — спросил он.

— Не выходит, — сказала старуха. — Без сердца не выходит.

Она рассказала ему про сон. Про то, что нужно отдать что-то дорогое — и отдать так, что будто своего сердца лишишься.

Старик молчал. Смотрел на глиняного человечка. На пустоту в груди. Потом перевел взгляд на стену, где висел меч-кладенец. Потом — под подушку, где лежал обломок. И понял сам.

Это был кусок металла — размером с мужскую ладонь. Когда-то это был меч, который прошел с ним хазарскую степь и печенежские луга. В той сече, когда конь рухнул, меч разлетелся на три части. Старик очнулся в обозе — в руке был зажат этот осколок. Десять лет он держал его под подушкой. Гладил шершавую поверхность, водил пальцем по рваному краю, искал взглядом уцелевшие руны. Для него это был не металл. Это была память. Память о том, как он стоял на ногах, как держал меч, как был воином. Пока обломок был рядом, он еще помнил, кем был. Этот обломок был его сердцем.

— Обломок, — сказал старик. — Ему нужно сердце. Мой обломок.

Старуха заплакала.

— Земля сказала: отдать — всё равно что своего сердца лишиться.

— Значит, — сказал старик, — я его лишусь.

Он достал обломок. В последний раз провел пальцем по рваному краю. В последний раз нащупал остатки рун. Протянул старухе.

— Бери. Ему это будет сердцем.

Она взяла осколок. Положила в глиняную грудь. Металл засветился. Изнутри. Алым. Живым.

Старуха закрыла грудь глиной. Поставила глиняного человечка в печь. Печь гудела трое суток. Старуха не спала, подкладывала дрова, шептала заговоры. Старик сидел у окна, смотрел на лес. На третий рассвет старуха открыла печь.

Из печи вышел он.

Колобок — ростом с доброго молодца, плечи — косая сажень. Тело — из черной глины, гладкое, как полированное. На груди — вмятина, а под ней бьется стальное сердце, и свет его пробивается сквозь глину алым отсветом. Глаза — уголья, что горят изнутри. Волосы — пакля, пропитанная смолой. На ногах — сапоги из медвежьей шкуры. На плечах — кольчуга, которую ковали для него три кузнеца.

Он встал на пороге, посмотрел на старика со старухой. Молчал.

И тогда — в тот самый миг, когда Колобок открыл глаза — старик почувствовал ноги. Тепло пошло от позвоночника к бедрам, от бедер к коленям, от коленей к ступням. Мышцы сжались, пальцы на ногах шевельнулись. Он откинул одеяло. И пошевелил пальцами.

— Господи… — выдохнул он.

Старуха обернулась. И тоже почувствовала. Сила вошла в нее — та самая, которую она растеряла за годы бездетности. Пальцы перестали болеть, спина распрямилась, глаза прояснились.

Старик медленно, опираясь на подлокотники кресла, начал подниматься. Кости хрустнули, мышцы заныли. Но он встал. Впервые за десять лет. Сделал шаг. Второй.

Он не знал, почему это случилось. Думал — Господь помиловал. Думал — старухины травы подействовали. Он не искал объяснений. Он просто принял дар.

Он подошел к стене. Снял меч-кладенец — награду князя Владимира. Повернулся к Колобку.

— Бери. За землю Русскую ответишь.

Колобок взял меч. Повернулся к лесу.

— Будь — Колобок, — сказала старуха. — Будь — Богатырь.

Колобок не сказал ни слова. Шагнул за порог, на крыльцо, и пошел по тропе в лес. Не оглянулся.

Старик стоял в дверях. Ноги держали. Старуха вышла следом. Сила была в ней. Они смотрели, как глиняная фигура уходит в сумерки, как алый свет стального сердца мерцает между стволами.

Колобок сделал шаг. Свет стал тусклее. Еще шаг — свет как искра. Еще шаг.

Лес сомкнулся за спиной Колобка.

Алый свет погас.

И в тот же миг старик почувствовал, как ноги его умерли. Тепло ушло. Мышцы обмякли. Он упал. Старуха рванулась к нему — и сила ушла из нее. Боль вернулась в пальцы, спина согнулась, глаза затянуло пеленой.

Она подхватила его, помогла опуститься на пол. Старик не смотрел на нее. Он смотрел на лес.

— Вот оно что… — сказал он тихо. — Сила была не мне дана. Не старухе. Сила была дана Колобку. А мы… мы просто были рядом. Как свечи, которые зажглись от большого огня. Пока огонь горел — горели и они. Погас огонь — погасли и они.

Он поднял руку, посмотрел на пустую ладонь. Теперь меч был на плече у Колобка.

— Но я хотя бы передал меч, — сказал он. — И сердце своё отдал. Сам догадался. Не жалею.

В избе было тихо. Только ветер выл в трубе да где-то далеко в лесу хрустнула ветка под ногой глиняного воина, который уходил все дальше, неся на плече княжий меч и стальное сердце в груди.

Лес ждал Колобка.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЗАЯЦ — КРИВДА ЛЕСНАЯ

Колобок шёл по тропе, которая вилась между гнилых пней. Лес здесь был больной — деревья стояли голые, кора слезла, земля хлюпала под ногами, пахнущая мертвечиной.

Ручей он услышал издалека. Вода журчала, но в журчании этом слышалось что-то чужое — кто-то прятался у воды, тихонько посмеивался.

Колобок вышел на берег. На той стороне, на поваленной берёзе, сидел Заяц. Размером с годовалого бычка. Шерсть висела клочьями, сквозь которые просвечивало синюшное тело. Глаза — человеческие, бельмастые, с красными прожилками. Пасть разорвана до ушей, зубы растут в три ряда. Задние лапы вывернуты назад, как у кузнечика.

— Слышал, слышал, — прошипел Заяц. — Глиняный пришёл. Богатырь? А я тут богатырей ел. Ты будешь самым хрустящим.

Он спрыгнул с берёзы. Земля под ним просела.

Колобок остановился. Медленно снял с плеча меч-кладенец. Взял его в обе руки, поднял перед собой.

Меч-кладенец был не просто оружием. Клинок стальной, внушительных размеров — в три локтя длиной. Вес его был таков, что только богатырю под силу им владеть. Рукоять простая, но мощная — из морёного дуба, обмотанная кожей. На клинке, у самой рукояти, были вырезаны руны древних предков, выжженные в стали. Необыкновенная острота и прочность этого меча были легендарны — он рубил доспехи, как бересту, рассекал камни, как гнилое дерево, перерубал вражеское оружие, не зазубриваясь. Но главное было в том, что меч сам выбирал, кому служить. В руках недостойного он становился тяжелым, неповоротливым. А в руках достойного становился продолжением руки.

Колобок держал его впервые. Но меч не сопротивлялся. Сталь светилась тусклым серебряным светом. Руны вспыхнули — на миг. Клинок узнал воина.

Заяц атаковал первым. Согнул задние лапы — суставы хрустнули. Мышцы вздулись, разрывая шкуру. И он прыгнул.

Колобок упал на колено, пропуская тушу над собой. Меч держал вертикально, остриём вверх. Заяц насадился на меч.

Лезвие вошло под грудину. Колобок резко дёрнул меч вниз, распарывая брюхо вдоль. Из раны вывалилась чёрная жижа, а потом — кишки. Толстые, сизые, с прожилками. Из разорванной кишки выпали человеческие пальцы, обрывок детской рубахи, детские рёбра, маленький череп с остатками светлых волос. Заяц глотал целиком.

Колобок выдернул меч. Заяц рухнул на землю. Колобок встал над ним, поднял меч обеими руками.

Первый удар — меч опустился на шею Зайца, рассек позвонок наполовину. Чёрная кровь хлынула из раны.

Второй удар — позвонок лопнул. Голова наклонилась под неестественным углом.

Третий удар — меч перерубил остатки плоти. Голова отделилась от тела, держась на тонкой полоске шкуры.

Четвёртый удар — Колобок отсек последний лоскут. Голова упала на землю, покатилась, оставляя кровавый след.

Тело Зайца ещё жило. Лапы скребли землю, разбрасывая кишки. Колобок стоял и смотрел, пока последняя судорога не прошла.

Он вытер меч о шкуру Зайца. Поднял голову за длинные уши.

Колобок пошёл дальше. В левой руке он нёс голову Зайца. Меч лежал на плече, руны светились тускло. Вода в ручье начала темнеть. К утру она станет красной — и останется красной на три года.

Лес ждал Колобка.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ВОЛК — ОБОРОТЕНЬ СЕРЫЙ

Колобок шёл дальше. В левой руке он нёс две головы — заячья уже высохла, волчья появится после битвы. Тропа оборвалась внезапно. Земля ушла из-под ног, и Колобок оказался на краю огромного оврага.

Он спустился вниз. Внизу было темно, сыро. Под ногами хрустели кости. Берцовые, бедренные, рёбра, позвонки, ключицы. Черепа смотрели пустыми глазницами. Колобок начал считать их про себя. Один… два… три… Черепа лежали слоями. Семь… восемь… девять… Кости становились всё свежее. Тринадцать… четырнадцать… пятнадцать…

Колобок остановился. Впереди, в темноте, что-то шевельнулось. Шорох, скрежет. Шестнадцать… — начал было он, но сбился. Шорох повторился. Колобок перестал считать. Где-то впереди кто-то ждал.

В центре оврага было свободное пространство. И там, в темноте, стоял человек.

Он был голый, в чём мать родила. Кожа его была бледной, почти синюшной, и на ней не было живого места — всё тело покрывали многочисленные шрамы. Старые, белые рубцы, и свежие, розовые, ещё не зажившие. Некоторые ровные, будто от ножа, другие рваные, будто от когтей.

Но страшнее шрамов были татуировки. Они покрывали его тело, как вторая кожа — от шеи до щиколоток. Сатанинские знаки: пентаграммы, вывернутые кресты, рогатые личины, змеи, пожирающие собственные хвосты. Когда человек двигался, татуировки шевелились, будто живые. Будто под кожей у него водились черви.

Человек стоял, расставив ноги. Глаза его были закрыты.

Колобок остановился. Меч он держал наготове, руны вспыхнули ярче.

Человек открыл глаза. Они были жёлтыми — как у зверя, с вертикальными зрачками.

— Богатырь, — сказал он. Голос был низким, горловым, с рычащей ноткой. — Я ждал тебя. Ты убил Косого. Она была слабой.

Он улыбнулся. Зубы были острыми — не человеческими.

— Я не такой. Я не жру мясо, чтобы стать сильным. Я беру силу. Сколько их было? Двадцать три? Двадцать четыре? Неважно.

Он провёл пальцами по шраму на груди.

— Этот мне подарил один дружинник. Я съел его сердце первым.

— А ты… ты глиняный. Твоё сердце, богатырь. Стальное сердце. Оно будет моим.

Колобок опустил головы на землю. Снял с плеча меч, взял его в обе руки. Руны вспыхнули ярче.

Человек закрыл глаза. Тело его начало меняться. Кожа лопалась по швам, из-под неё лезла шерсть. Кости хрустели, перестраиваясь. Позвоночник вытягивался, череп менял форму, челюсти выдвигались вперёд. Татуировки светились чёрным светом, перетекая с человеческой плоти на звериную.

Человек упал на четвереньки. Тело вздулось. И тогда — когда человеческое лицо исчезло, уступив место морде с жёлтыми глазами и клыками — Волк поднялся. Огромный, в холке выше Колобка.

Волк тряхнул головой. Слюна разлетелась в стороны, прожигая кости.

— Я ждал долго.

И бросился.

Удар лапой пришёлся по лезвию. Колобка отбросило на два шага. Волк развернулся, ударил второй лапой — по корпусу. Когти прошлись по левому боку, кольчуга лопнула. Три когтя вошли в глиняное тело. Колобок отшатнулся, но Волк уже был рядом. Пасть сомкнулась на левом плече.

Зубы вошли в глину. Клыки прошли сквозь плечо, упираясь в глиняный стержень. Волк тряс головой. Колобок чувствовал, как плечевой сустав начинает расходиться.

Он перехватил меч в правую руку, развернулся и вогнал лезвие в морду Волка. Меч вошёл в верхнюю челюсть, пробил нёбо, вошёл в носовую полость. Волк взвизгнул, челюсти разжались. Колобок вырвал плечо, оставив в зубах Волка кусок глины и клочья кольчуги. Он отступил. Левая рука висела плетью, из раны сочилась глина.

Волк бесился от боли. Меч всё ещё торчал из его морды. Колобок бросился вперёд, схватил рукоять меча, навалился всем весом. Меч пошёл дальше — сквозь нёбо, сквозь глотку, в позвоночник. Волк завалился на бок.

Колобок вынул меч. Лезвие вышло с мокрым хрустом. Волк ещё дышал.

Колобок перехватил меч обеими руками. Первый удар — по шее, рассек позвонок наполовину. Второй — позвонок лопнул. Третий — голова отделилась.

Колобок опустился на колено перед грудной клеткой Волка. Вонзил меч в грудину, раскалывая её. Рёбра лопнули, разошлись. Он отбросил меч, запустил руку внутрь.

Сердце Волка было огромным, чёрным, покрытым сизыми венами, пульсирующим. Колобок сжал его. Пальцы вошли в чёрную плоть. Он сжал сильнее — и сердце лопнуло. Гнилая кровь брызнула во все стороны.

Он вытер руку о шкуру Волка. Подобрал голову Волка за уши. На остатках кожи на шее всё ещё были видны обрывки сатанинских татуировок.

Колобок поднял меч. Поднял с земли голову Зайца. Теперь в левой руке он нёс две головы.

Он пошёл к выходу из оврага. Кости хрустели под сапогами. Он так и не узнал, сколько их было — больше двадцати трёх или меньше. Счёт потерялся в темноте.

Из оврага тянуло гнилью ещё три дня.

Лес ждал Колобка.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: МЕДВЕДЬ — ЛЕШИЙ

Колобок шёл дальше. Лес вокруг менялся — деревья становились выше, стволы толще, и на каждом проступали лица. Не вырезанные, не нарисованные — проступившие из коры, как из плоти. Они смотрели пустыми глазницами, рты раскрыты в беззвучном крике.

В левой руке Колобок нёс две головы. Меч лежал на плече. Тропа расширилась, деревья расступились, и он вышел на поляну.

Это была арена. Круглая, вытоптанная в камень. По краям стояли берёзы со скрученными стволами. На ветвях висели человеческие черепа, покачиваясь и ударяясь друг о друга. В центре стоял трон из костей — бедренные кости, черепа, позвоночник.

На троне сидел Леший.

Он не был похож на медведя. Он был лесом, принявшим форму зверя. Высота его — три роста человеческих. Шерсть — кора, толстая, потрескавшаяся, из трещин сочилась янтарная смола, пахнущая кровью. Глаза горели зелёным — без зрачков, без век. Пасть — щель в стволе, полная щепок вместо зубов. Лапы — коряги, на концах которых шевелились корни-пальцы.

Он жевал берцовую кость. Кость хрустела, как сухарь.

— Пришёл, — сказал Леший. Голос — как скрип деревьев в бурю. — Я чуял тебя. Ты пахнешь глиной и железом. И кровью. Моих кровью.

Он бросил кость. Она покатилась, стуча о черепа.

— Ты убил Косого. Ты убил Серого. Они были моими. Теперь они прах. Ты думаешь, что победил? Ты только разбудил то, что спало.

Он встал с трона. Кости хрустнули, черепа скатились на землю. Леший выпрямился во весь рост — три роста, четыре.

— Я Леший. Я этот лес. Ты пришёл на мою землю. Теперь ты заплатишь.

Колобок опустил головы на землю. Снял меч с плеча, взял его в обе руки.

Леший ударил первым. Лапа опустилась, как падающее дерево. Колобок откатился. Лапа врезалась в землю, камень разлетелся осколками.

Колобок бросился вперёд, рубанул по лапе. Меч вошёл в кору — на два пальца. Из раны хлынула смола. Леший взревел, дёрнул лапой, отбросил Колобка.

Колобок ударился спиной о берёзу. Череп, висевший на ветке, сорвался и разбился о плечо. Колобок встал. Левая рука висела плетью после укуса Волка, но правая держала меч крепко.

Леший лизнул рану.

— Острый, — сказал он. — Княжий меч. Но меня он не рубил. Никто не рубил.

Он шагнул вперёд. Колобок бросился под удар, рубанул по колену — там, где кора тоньше. Меч рассек сухожилия, хлынула смола. Леший рухнул на колено. Земля под ним просела.

Колобок вскочил на спину Лешего, вцепился в кору левой рукой. Правой вонзил меч в основание шеи. Меч вошёл по рукоять.

Леший замер. Потом встал. Выпрямился, тряхнул плечами. Колобок удержался, вонзил меч глубже. Смола хлестала из шеи. Леший зашатался, сделал шаг, другой, третий. Дошёл до центра поляны, до трона из костей, и рухнул на него. Кости затрещали, черепа разлетелись.

Колобок вырвал меч, спрыгнул. Леший лежал на груде костей, и тело его начало меняться. Кора осыпалась, обнажая древесину — чёрную, гнилую, источенную червями. Глаза потускнели.

— Ты… — прохрипел он. — Ты не человек. Ты… глина… и железо. Кто тебя… создал?

Колобок не ответил.

— Мать… Земля? — Леший усмехнулся. — Она всегда… хотела избавиться от нас… от старых…

Он замолчал.

Колобок подошёл. Поднял меч.

Первый удар — по шее, рассек позвонок. Второй — позвонок раскололся наполовину, из раны хлынула чёрная вода. Третий — голова отделилась.

Тело Лешего забилось в агонии. Лапы-коряги дёргались, корни-пальцы извивались. Потом тело съёжилось, превратилось в груду гнилой древесины, в труху.

И тогда голова Лешего начала меняться. Кора осыпалась, обнажая шерсть. Густую, бурую, с седыми прожилками. Морда сжалась, превратилась в обычную медвежью пасть — с жёлтыми клыками, с чёрным носом. Глаза стали карими, мутными, мёртвыми.

То, что лежало у ног берёзы, было головой медведя. Огромного, старого медведя, который когда-то был лесным духом.

Колобок подобрал голову за уши. Подобрал головы Зайца и Волка. Теперь в левой руке он нёс три головы.

Он пошёл через поляну. Берёзы с человеческими лицами провожали его пустыми глазами. Поляна замолчала.

Лес ждал Колобка.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ: ЛИСА — МОРА

Колобок шёл долго. Лес за спиной остался. Земля стала мягкой, податливой. Трава исчезла — вместо неё мох, серый, вымокший. Деревья не росли — только кривые коряги, торчащие из воды, покрытые слизью.

В левой руке Колобок нёс три головы. Меч висел на поясе — рукоять торчала из-за пояса, руны светились тускло.

Тропа оборвалась. Колобок вышел к болоту.

Вода чёрная, неподвижная, ничего не отражает. Над водой стоял туман — молочный, плотный, тяжёлый. В нём, в глубине, что-то шевелилось.

Колобок остановился на берегу. Опустил головы на землю. Вытащил меч из-за пояса, взял в правую руку. Левая висела плетью, глина на плече треснула, из трещин сочилась жидкая глина.

Он сделал шаг в воду. Она расступилась. Он шёл по болоту, и вода не поднималась выше щиколоток. Туман расступался перед ним, коряги тянулись, но не касались.

В центре болота было свободное пространство. Круг чистой воды, чёрной, гладкой. И в этой тишине кто-то пел. Голос тихий, тягучий, как мёд. Женский.

Из тумана вышла она.

Лиса была женщиной — молодой, красивой, в белом сарафане, босая, с распущенными чёрными волосами. Лицо белое, как снег, губы алые, как кровь. Глаза чёрные, без белков, без зрачков — два провала.

Она шла по воде, и вода не колебалась.

— Богатырь, — сказала она. Голос — как шёпот матери, как колыбельная. — Как же ты изранен. Как же ты устал. Три головы нёс. Три смерти на своих плечах. А зачем?

Она протянула руку.

— Иди ко мне. Я обниму. Я вылечу. Забудешь всё. Заснёшь.

Руны на мече вспыхнули ярче. Серебряный свет ударил в её лицо, и на миг Колобок увидел то, что скрывалось под белой кожей. Черноту. Пустоту. Бездну.

Она улыбнулась.

— Не хочешь? Тогда смотри.

Она подняла руки к лицу. Пальцы вцепились в кожу и потянули.

Кожа сползла лоскутами. Вместо лица — чёрная плоть, утыканная иглами. Глаза выпали, из пустых дыр вылезли длинные щупальца, покрытые слизью. Рот раздирался до ушей, челюсти ломались, превращаясь в пасть, раскрытую на три стороны, полную игл вместо зубов.

Сарафан упал. Тело — улей из плоти, из которого торчали десятки паучьих лап. Из спины выросли два длинных отростка, похожих на крылья, но без перепонок — просто кости, покрытые слизью.

Она не стояла на воде. Она висела над ней, поддерживаемая сотнями лап.

Голос стал нечеловеческим — скрежет металла, вой ветра, крик умирающего.

— Ты умрёшь, глиняный. Твоё сердце будет моим.

Она бросилась на него.

Колобок не успел поднять меч. Лапы обвили его руки, ноги, шею, тело. Иглы вонзились в глину, проходя насквозь. Она тянула его к пасти. Пасть раскрылась, показывая глотку, уходящую в бесконечность, полную переваренных человеческих останков.

Когда пасть оказалась в двух ладонях от его лица, Колобок выпустил меч — тот упал в воду. И схватил её за голову обеими руками.

Левая рука заныла, глина треснула, но он сжал. Пальцы вонзились в чёрную плоть, в иглы. Череп Лисы трещал. Сначала тихо — трещина на лбу. Потом громче — трещина пошла к глазницам, к пасти.

Она взвизгнула. Вода вскипела, коряги лопнули, туман разорвало.

Колобок сжал сильнее.

Череп лопнул. Пальцы вошли в мозг — чёрную слизь. Колобок тянул. Голова отделилась от тела. С мясом, с позвонками, с длинным хребтом, который вытягивался из туловища, как змея.

Колобок отбросил голову. Она упала в воду и начала тонуть.

Тело Лисы корчилось. Лапы дёргались, иглы выстреливали. Колобок нагнулся, поднял меч правой рукой. Рубил лапы — одну за одной. Каждый удар — отсечённая конечность падала в воду, дёргалась, замирала. Он рубил, пока тело не превратилось в груду обрубков.

Потом он выпрямился. Сила уходила. Трещины шли по телу, из трещин текла жидкая глина.

Левая рука отвалилась по локоть — упала в воду. Вместе с рукой упали три головы — Заяц, Волк, Медведь ушли на дно, туда же, где утонула Лиса.

Колобок вытащил иглы из груди, из плеч, из живота. Они выходили с влажным хрустом. Он вытащил их все — десятки, сотни — и бросил в воду.

Потом поднялся. Шатаясь. Меч держал в правой руке. Левой не было.

Он пошёл к берегу. Вода расступалась, но уже не так охотно. Он вышел на берег. Меч засунул за пояс — правой рукой.

Стальное сердце билось в его глиняной груди. Билось ровно. Но тело трескалось, и свет сердца пробивался сквозь трещины алым, слабеющим светом.

Лес расступался. Деревья кланялись. Черепа на ветках молчали.

Колобок шёл, и тело его рассыпалось. Кусок глины отвалился от щеки, рассыпался в прах. Плечо осыпалось, обнажая стальной стержень. Грудная клетка треснула, и сквозь трещину стало видно сердце — стальное, алое, пульсирующее.

Он шёл. Не останавливался.

На опушке леса, у самой околицы, его ждали.

Старик сидел в кресле. Старуха стояла рядом, держась за спинку. Они смотрели на лес.

Они увидели его не сразу. Сначала — алый свет, слабый, мерцающий. Потом — фигуру. Глиняную, разваливающуюся на ходу.

Колобок вышел из леса. Остановился. Лицо обвалилось наполовину. Левая рука отсутствовала. Грудная клетка проломлена, сквозь неё билось алое сердце. Ноги ещё держали, но глина осыпалась.

Руки были пусты. Ни голов, ни трофеев. Только меч за поясом и сердце в груди.

И тогда — в тот самый миг, когда Колобок вышел из леса — старик почувствовал ноги. Тепло пошло от позвоночника к бедрам, от бедер к коленям, от коленей к ступням. Мышцы сжались. Пальцы на ногах шевельнулись.

Старуха обернулась. Сила вернулась в её руки — пальцы перестали болеть, спина распрямилась, глаза прояснились.

Они переглянулись. Они знали — это сердце. Оно было рядом. Оно билось.

Старик медленно начал подниматься. Кости хрустнули, мышцы заныли. Он встал. Сделал шаг. Второй. Подошёл к краю крыльца, держась за косяк. Старуха встала рядом — сильная, молодая.

Колобок смотрел на них. На то, как старик стоит. На то, как старуха выпрямилась.

И он заговорил. Впервые за всё время.

— Лес… чист. Нечисть… мертва. Земля… теперь ваша.

Он опустился на колени. Глина треснула.

— Я… сделал.

Старик стоял. Слёзы текли по его лицу.

— Три дня… не спала. Печь… стерегла. Спасибо, — сказал Колобок старухе.

Она хотела спуститься, обнять, но старик остановил:

— Нельзя. Он рассыпается. Дай ему договорить.

Колобок смотрел на них. На старика, который стоял на своих ногах. На старуху, к которой вернулась сила.

— Теперь… вы будете… Сердце… останется. Оно… рядом. Вы… будете целы. Пока… оно бьётся.

Он закрыл глаза. Голова склонилась на грудь.

И тело начало рассыпаться. Голова упала, разбилась. Плечи, грудь, ноги — глина сыпалась, как песок, как пепел.

На земле осталось только сердце. Стальное, алое, пульсирующее. Рядом — меч-кладенец, руны на клинке потускнели, но не погасли.

Старик медленно спустился с крыльца. Ноги держали. Подошёл к тому месту, где рассыпался Колобок. Опустился на колени. Поднял сердце.

Оно было тёплым, тяжёлым, билось в ладонях. Свет его проникал сквозь пальцы, и старик чувствовал, как сила входит в него.

— Будет жить, — сказал старик. — Пока земля Русская помнит.

Он поднялся. Повернулся к старухе. Та стояла на крыльце — молодая, сильная, с распрямлённой спиной. Он протянул ей сердце. Она взяла. Свет омыл её, и она почувствовала, как возвращаются силы.

Они вместе вошли в избу. Старик поставил сердце на алтарь. Старуха зажгла свечу. Свет сердца смешался со светом свечи.

Сердце билось. Ровно, сильно.

Они вышли на крыльцо. Старик — стоя. Старуха — рядом, сильная, молодая.

На земле, где рассыпался Колобок, пробивалась трава. Зелёная, молодая, живая.

Старик смотрел на лес. Лес молчал.

— Спи, — сказал старик. — Ты сделал.

ЭПИЛОГ

Говорят, в ту ночь в лесу перестали выть волки. Затихла нечисть. Вода в ручье, где был убит Заяц, стала чистой. Овраг, где погиб Волк, зарос травой. Поляна, где стоял трон Лешего, стала обычной поляной — с цветами, с ягодами, с грибами. Болото, где утонули Лиса и три головы, высохло, и на его месте теперь растёт молодой лес.

А в избе на окраине леса живут старик со своею старухой. Старик ходит своими ногами, рубит дрова, пашет землю. Старуха собирает травы, лечит людей, и сила её вернулась — та самая, что была в молодости. Сердце на алтаре бьётся ровно, и пока оно бьётся, они будут здоровы и сильны.

И если на Русь приходит беда — мужики говорят:

— Пойдём, разбудим Колобка.

Но пока не пришла беда. Пока тихо. Пока сердце ждёт.

КОНЕЦ БЫЛИНЫ

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

В съёмке участвовали: Елена Вересова и Мария Рыжая. | За съёмку отвечала: Ольга Канюшкина.