Пробуждение было бесцеремонным. Не свет, пробивающийся сквозь щели ставней, ни петухи, оравшие на задворках, а настойчивое, требовательное тыканье мягкой, но упрямой лапой в щеку. Тыканье не прекращалось, обретая ритмичность метронома, отсчитывающего секунды до завтрака.
- Эй. Проснись. Есть давай.
Воронцов открыл затуманенные сном глаза. На груди сидел Вертяк. Его зеленые глаза смотрели ясно и невероятно деловито. Никакой вчерашней паники, взъерошенной шерсти или расширенных от страха зрачков. Только привычная кошачья наглость, помноженная на четкое осознание своих прав.
- Есть, - повторил кот таким тоном, каким объясняют очевидные вещи глупому ребенку. - Утро. Пора уже. Михалыч всегда кормил.
При упоминании Михалыча в горле у Воронцова встал колючий ком.
- Теперь его нет, - констатировал Вертяк. Его тон был не печальным, не скорбным. - Значит, ты. Двигайся, замерзну тут ещё. Сквозняк же.
И спрыгнул с кровати, мягко шлепнувшись на пол. Направился к двери, ведущей в кухню, высоко подняв хвост трубой. Его дело было требовать и контролировать исполнение. Дело человека - это исполнение обеспечивать. Иерархия проста и неоспорима.
Воронцов с трудом поднялся. Тело ныло, по ощущениям его всю ночь молотили цепями по всему, что только можно. Каждый мускул, каждое сухожилие напоминало о себе тупой болью. Заглянул в горницу - тихо, почти осязаемо тихо. Он прошел взглядом по комнате к пустому креслу в углу, у печки-лежанки. Оно стояло теперь островком немой пустоты в привычном уюте дома. На приставном столике рядом не было вечно закопченной кружки с чаем, не валялась на полу стоптанная домашняя тапка. Просто пустота. Маришка ещё спала и в этом угадывалось некое мимолетное благословение. Ему не пришлось бы сейчас, сию же секунду, встречаться с её понимающим, полным непрошенных вопросов и бездонной, общей для них обоих утраты, взглядом. У него был маленькая, кошачья отсрочка перед главным разговором. Он вышел на кухню. Вертяк уже уселся на своем месте - на столе, у своей пустой, вылизанной до блеска миски, обернул хвостом лапы, принял вид терпеливого сфинкса и уставился на Воронцова. Во взгляде читалась вся история одомашнивания человека кошкой.
Поеживаясь от холода, Воронцов подошёл к печи. Руки, еще не согретые, почти сами собой, на мышечной памяти, потянулись к лубяному коробу, к щепке и лучинке. Его пальцы сложились особым, каким-то очень конкретным образом, когда он брал лучину - не горстью, не зажав в кулак, а аккуратно, веером, большим пальцем отбирая самые сухие, смолистые сосновые щепки. Так. Именно так всегда делал Михалыч. Он чиркнул спичкой, резкий запах серы ударил в нос, и трепетное пламя осветило пальцы, подчеркнув каждый крошечный шрам. Он поднес огонь не к случайной щепке в печурке, а к той, что была чуть длиннее и лежала чуть правее, под определённым углом. Ровно так, как это делал старик, бормоча себе под нос: «Вот, сердцевинка, она, паря, жарче, ядрёней... с неё и начинать надо, чтоб дух у печи правильный был...»
Воронцов замер на корточках с горящей спичкой в руке, глядя на сложенные особым, не его образом, пальцы. Он никогда не обращал на эти мелочи внимания, всегда просто тыкал огонь куда попало, лишь бы разгорелось. Но теперь, в гнетущей тишине холодной кухни, эти мелкие, почти невидимые жесты обрели вес. Казалось, не он сам, не Сергей Воронцов, уставший и напуганный, а чья-то тень, призрак привычки, двигал его руками, передавая ему обязанности не только кормить кота, но и весь ритуал утра, весь распорядок жизни.
Он разжёг огонь. Маленький, жадный язычок пламени лизнул щепку, затрещал, начал набирать силу. Он положил в печь полено, но не первое попавшееся из поленницы, а то, что Михалыч всегда с любовью называл «пёрышком» - полено с длинными, прямыми, упругими волокнами, чтобы горело ровно, без треска и выбросов пламени. Он сделал это не думая, на автомате, и лишь потом, когда полено уже уверенно занялось, осознал, что снова, во второй раз, повторил жест, перенял привычку, впустил в себя часть того, кого не стало.
Вертяк, не отрываясь, наблюдал за ним с своего поста на столе, и в его глазах было одобрение.
Пока печь оживала, наполняя кухню теплом и светом, Воронцов взял с полки тяжелый чугунок со вчерашними щами. Поставил на шесток, но не прямо в набирающий силу жар, а сбоку, на край, чтобы прогревалось медленно, томясь. Как делал Михалыч, приговаривая, наставляя: «Кашу, Серёж, огонь любит, ярый да жадный. А щи - они ласку любят, томление. Спешить тут грех». Он стоял у печи, слушая, как потрескивают «пёрышки», как гудит в трубе набирающая тягу печь, и чувствовал странное, двойственное ощущение. Он был здесь один, в холодном, тихом, ещё спящем доме, но он был не один. Призраки привычек, мелких уловок, тысячи незаметных телодвижений ушедшего старика витали вокруг, входили в него через руки, через мышцы, через подкорковую память. Он не растапливал печь, чтобы согреться. Он исполнял память о нём. Он становился хранителем ритуала.
Когда щи начали подавать с краёв чугуна тихое, ленивое бульканье, он снял крышку, налил в миску Вертяку, сняв сверху самый жирный, самый лучший кусок мяса и размяв его вилкой - старик всегда оставлял ему самое лучшее, приговаривая: «Ты, охальник, у нас главный мышелов, тебе и почёт». Вертяк, не дожидаясь, пока миску поставят на стол, уже громко мурчал. Его хвост вилял, как у щенка.
Он выпрямился, почувствовав, как ноет спина. В этой простой обязанности, накормить кота, было куда больше правды о потере и о безмолвном продолжении жизни, чем во всех словах, объяснениях и оправданиях, которые можно было бы придумать.
Он налил щей и себе в глубокую глиняную миску, отрезал ломоть черного хлеба, отломил кусок и, обмакнув в густой бульон, отправил в рот. Есть не хотелось, комок в горле мешал, но он делал это механически, потому что надо было делать что-то нормальное, привычное. Потому что печь была растоплена, щи подогреты, и это нужно было съесть.
Вертяк, тем временем, расправился со своей порцией. Закончив, тщательно вылизывал морду, потом лапу, провел лапой по усам, привёл себя в порядок и запрыгнул на свободный стул напротив Воронцова. Уселся, подобрав под себя лапы. Сытый, довольный взгляд стал более философским.
- Ну и ночка была, -не выдержал Воронцов. Он сказал это в пустоту, больше самому себе, не ожидая ответа.
Вертяк взглянул на него, и в зеленых глазах отразилась глубокая серьезность.
- Ночь как ночь, - промурлыкал он мягко. - Первая ночь. Так и положено.
- Святки. Начались вчера. С вечера. Как солнце зашло, так и начались.
Воронцов покачал головой, чувствуя, как в висках начинает стучать.
- Как святки? Рано же еще.
Вертяк мягко мотнул головой, без тени презрения.
- Ты календарь-то по какому живёшь? По-городскому? По тому, что на стенке висит? - он кивнул в сторону горницы. - Нет. Настоящие святки - они не от числа зависят. Они от звёзд и от солнца зимнего. Вчера солнце на весну повернуло. Вот и начались. Двенадцать дней коляда идёт. «От звезды и до воды», как Михалыч говорил.
Лёд нарастал внутри.
- Двенадцать дней? - переспросил Воронцов и голос его снова стал скрипучим. - Но... но то, что вчера было... это что, колядовщики? Ряженые?
Вертяк старательно подбирал слова.
- Можно и так назвать. Это те, кто приходит, когда врата между мирами открыты. И Михалыч... - кот замолчал, глядя куда-то мимо. - Михалыч нас не бросил, это ты должен уяснить и не держать камня на душе. Его время вышло. Он просто... ушёл. К своему Хозяину. В свой час и в свой день, как и положено старому стражу. Он знал, что пора.
Тишина. Только огонь в печи жадно пережевывал поленья, громко чавкая.
- Теперь его дело - наше с тобой дело, - Взгляд Вертяка прям и спокоен. - Маришку нельзя в такое брать с собой. Она не для этого. Её путь другой. А наш путь - дозор. Теперь нам вдвоём придётся следить, чтобы те, кто гуляет в эти дни, не переходили черту. Не позволять пугать и губить людей. Чтобы святки для них оставались просто святками. С песнями да гаданиями.
После завтрака Воронцов помыл посуду, сполоснув миски ледяной водой из ковшика. Вытер руки о грубое полотенце, висевшее на гвозде. Тишина в доме давила, и он инстинктивно начал заполнять ее привычными, уютными звуками. Не думая, на автомате, он подбросил в ненасытную утробу печи еще пару поленьев, чтобы в доме было тепло. Проверил заслонку, подправил горящие головешки кочергой.
Потом подмел пол на кухне старым веником, сметая крошки хлеба и следы вчерашней суеты в углы. Пыль закружилась в луче света, пробившемся сквозь небольшое окошко. Убрал со стола, поставил чугунок со щами в прохладную кладовую, накрыл чистым льняным полотенцем. Каждое движение было простым, механическим, но в этой рутине была своя терапия.
Только наведя вокруг этот минимальный порядок, он снова подошел к двери в горницу, прислушался и тихо вошел.
Маришка не спала. Она лежала на спине, укрытая лоскутным одеялом, и смотрела в нарисованный инеем мороз на стекле. Ее глаза были широко открыты, сухие и слишком яркие.
- Мария Павловна? - тихо позвал, замирая на пороге. Рука сама потянулась поправить занавеску у двери. - Как вы?
Она медленно перевела на него взгляд, стараясь, чтобы в нем читалась только усталость.
- Ничего. В порядке, - голос ее был ровным, натянутым, как струна. - Просто полежу ещё немного и встану.
Он знал, что это неправда. Знакомый, едва уловимый блеск в уголках ее глаз, легкая дрожь в сжатых губах. Она держалась из последних сил.
- Ладно, - кивнул он, делая шаг назад. - Я натопил. Тепло. Как захотите чаю, я вам налью.
Она слабо кивнула, снова уставившись в окно.
Воронцов вернулся на кухню. Ополоснул кипятком маленький, фаянсовый чайник в синий горошек, насыпал заварки из жестяной баночки и залил водой. Накрыл грелкой-бабой в виде петуха. Ритуал. Михалыч всегда сам ставил чай.
Пока чай настаивался, он прошел в сени, к своей брошенной сумке. Вытащил оттуда фолиант. Вернулся, поставил чайник на стол и только тогда опустился на лавку, положив книгу перед собой. Провел ладонью по потертой обложке, смахнул невидимые соринки и открыл ее. Страницы пахли старой пылью.
Вертяк, дремлющий на печке, приоткрыл один глаз, наблюдая. Свет от огня играл на стенах, отбрасывая тени. Тихо, уютно и по-деревенски обжито. И лишь эта книга на столе, полная странных символов и убористого почерка, напоминала, что этот уют - хрупкий, и что его теперь нужно защищать.
Фолиант лежал на столе, тяжелый и безмолвный, как спящий зверь. Он не походил на обычную книгу; это была вторая, сокровенная жизнь Михалыча, втиснутая в толщину шершавых, пожелтевших от времени и прикосновений страниц. Переплет из грубой, почти невыделанной кожи был стерт до белизны на углах, а массивная железная застежка, когда Сергей ее отстегнул, издала негромкий, ноющий звук - точь-в-точь как вздох старого человека, пробудившегося от долгого и тяжелого сна.
Пахло от книги сложно и многослойно: горьковатой пылью сухих трав, втоптанных между листов, старой смолой, дегтем и чем-то еще неуловимым - может быть, самым духом времени, запахом ушедших лет и запечатанных знаний. Сколько раз он начинал читать его в зимнике, но сейчас, в другой обстановке, словно первый раз взял его в руки.
На первой странице был не текст, а рисунок. Выполненный выцветшей тушью, с тщательностью и нежностью иконописца, он изображал избу. Но не обычный сруб с окнами, на картинке было живое, одухотворенное существо. Резные кони на крыше замерли в вечном скачке, два окна-глаза смотрели - одно в глухую чащу леса, другое в широкое поле. У избы были мощные корни, уходящие глубоко в землю, а дым из трубы клубился, сплетаясь в знакомые по резным наличникам обережные узоры - громовые знаки, символы солнца и бесконечника. Внизу, под рисунком, рукой Михалыча выведено: «Дом - не стены. Дом - порог, печь и межа. Храни их, и они сохранят тебя. Слушай их, и они тебе расскажут».
Это было предисловие и завещание, ключ ко всему, что следовало дальше. Сергей начал медленно перелистывать страницы, и целый мир тихих, бытовых чудес, суровых правил и глубокой, языческой мудрости начал разворачиваться перед ним, как свиток.
Он водил пальцем по строчкам, вчитываясь. Раз уж на него легла эта ответственность, значит, он должен быть ответственным. Он должен был понять правила, по которым жил этот дом, этот мир и теперь он сам.
Часть первая: Круг Годовой. По солнцу да по звездам.
Книга была разделена не по главам, а по великому круговороту солнца. Первый большой раздел, испещренный пометками на полях, назывался «От Коляды до Купалы», второй - «От Спасов до Казанской».
Зимнее солнцестояние. На странице, посвященной самому короткому дню, Михалыч вывел размашистым, но аккуратным почерком: «Солнце на весну поворачивает. Сила тьмы на пику, пьет последние соки. Не спать эту ночь. Сидеть у окна, слушать тишину. Она гудит, как проволока. Кто постучится - не отворять, пока трижды петух не пропоет. Не из страха, а из уважения к их времени. На стол крошки хлеба посыпать да ложку деревянную положить - для тех, кто с холода. Они голодны, но зла не помнят, если уважить. Не наши они, но и не чужие до поры». Рядом была аккуратно приклеена засушенная веточка можжевельника, а ниже пояснение: «Ягоды смолоть, на углях жарить. Окуривать углы, от дурных снов и пустых мыслей. Дым густой, правдивый».
Масленица. «Гори, гори, масленица, чтобы не потухла! Не пепел важен, а огонь. Сжигать надо зимушку-зиму, всю хворь да кручину, все обиды старые. Через костер прыгнуть - год здоровым быть, душу очистить. Пепел по полю развеять - землю разбудить, к урожаю».
Весеннее равноденствие. «Жаворонков из теста печь. Крылья им загибать, чтобы летели высоко, весну звали. Ключи от земли искать - подснежники первые. В дом принести - свет да радость. Да смотреть, чтобы последний снежок из дома вслед за ними вымести, всю зиму выносить».
Иван Купала. Целый трактат о травах, сопровождаемый удивительно точными, детальными рисунками.
«Папоротник искать - дело пустое, для молодух да парубков. А вот собери в эту ночь зверобой - кровь земли, череду - от семи недуг, одолень-траву - силу тихую. Суши в тени, в пучки вяжи. Подвесь у печи. От хвори телесной, от сглазу, от тоски сердечной».
На полях заметки: «Зверобой рвать только на опушке, где солнце его целует», «Череду у самой воды, до восхода».
Часть вторая: Лесной Хозяин.
Это был самый объемный раздел. Михалыч не писал о нем, как о сказочном персонаже. Он описывал его сурового и справедливого соседа, с которым нужно было выстраивать осторожные, уважительные отношения.
Правила входа. «В лес заходи - попросись. Стой на опушке, скажи: «Хозяин лесной, пусти в свои владения, по нужде своей, не на пакость. Гриба-ягоду взять, зверя увидеть». Выйдешь - обернись, поблагодари: «Хозяин, спасибо, что приют дал, что зверя лютого отвёл, что тропу указал. Домой иду». Не забудь, а то обидится. Молча уйдешь - назад дорогу забудешь».
Что нельзя делать. «Свистеть в лесу. Он свист принимает, думает, зовут. Заманит в самую чащу, выйдешь седой. Смеяться громко - разгневается, шум да пустоту не любит. Грибы последние не забирать, ему на долю оставить. Муравейник разорять - смертельно согрешить. Он за своих заступник, они его глаза да уши».
Если заблудился. «Остановись. Дыши глубже. Выверни одежду наизнанку. Правый сапог на леву ногу надень. Скажи четко: «Шел, да зашел, путь-дорожку потерял. Хозяин лесной, не ради хитрости, ради спасения, путь-дорожку покажи». И иди, не оглядываясь, куда нога сама понесет. Выведет на знакомое».
Дар и обмен. «В лес всегда с гостинцем. Корочку хлеба посолить, блинчик намаслить. На пенек положи или под молодую елочку. Грибы-ягоды берешь - монетку медную под корень положи, либо ленточку красную на ветку повязать. Он любит, когда его помнят, когда честь оказывают. Тогда и урожай в лукошке будет, и зверь не тронет, и тропа не запутается».
Его метки. «Круг из грибов его хоровод. Не входить, закружит, затанцует до упаду. Дерево с вывороченными корнями его трон. Не приближайся, не садись - в немилость попадешь. Ветер внезапный подует, хотя день тихий - это он прошел, спешит по делам. Стой смирно, голову склони, пропусти».
Часть третья: Дом и Порог. Уклад и оберег.
Здесь были собраны прикладные, бытовые знания. Как построить, защитить и вести хозяйство, чтобы жить в ладу с миром, чтобы дом был не просто строением, а живым организмом.
Строительство. «Под красный угол монетку серебряную класть - к богатству не денежному, а к богатству души. Под порог шерсть овечью да горсть ржаного зерна - к теплу и сытости, чтобы голод не переступал. Матицу никогда не ругай, на нее не указывай, она дом держит, она хребет его».
Порог. «Порог - граница меж мирами. На пороге не разговаривают, слово может потеряться. Не передают ничего, передашь ссору. Через порог ребенка передавать - свою судьбу и силу ему отдаешь. Подметать от углов к порогу, да наружу, чтоб сор из избы, а не в нее».
Печь. «Печь - душа дома, живот его теплый. На печи не ругаются, у печи не спорят. Огонь в ней живой, все слышит. Первую лучину от нового полена всегда в печь - на счастье, чтобы огонь новый принял. Золу по четвергам на огород носить - от тли и дурного глаза».
Защита. «Нож тупой на ночь на порог класть. Он не пустит того, кто со злом, железо боится. Веник у двери ручкой вниз, следы злые заметает, запутывает незваного. Полотенце вышитое, красное, на окне вешать - не пускает дурные вести в дом. И красиво».
Семья и здоровье. Десятки рецептов:
Настой от простуды - малина да липа, настаивать под овчинным тулупом, чтобы пропотело.
От тоски сердечной - зверобой, настоянный на июльском солнце, пить с медом.
Приговоры-шепотки при родах, чтобы легче было - разомкнись, земля, прими дитя, легко его пусти.
Как ребенка купать, чтобы «не сглазили» - воду через решето лить, говорить: «Как вода сквозь дырочки утекает, так и худое с дитятка скатывается.
«После гостей воду из кружки, с которой пили, выплеснуть за порог со словами «с чем пришли, с тем и ушли. Мир вашему дому, а моему покой».
Часть четвертая: Шепотки и Приговоры.
Это был самый личный, почти интимный раздел. Короткие, ритмичные фразы, похожие на стихи-заклинания. Михалыч собирал их, видимо, всю жизнь, записывая то, что слышал от стариков, и то, что рождалось в его собственной душе.
На удачу в пути: «Еду я по белу свету, небо - шатер, земля - постель. Колесо катится, дело делается, все худое прочь сторонится. Лес мне брат, ветер - вестник, дорога - судьба».
От ссоры, чтоб в доме лад был: «Вода-водица, смой злобу с ресниц, с очей ясных, с уст сахарных. Унеси её в сыру землю, на камни холодные, а нам оставь тишину да лад, слово доброе да взгляд любящий».
На хороший урожай, обращение к земле: «Земля-кормилица, мать сырая, прими семя-дитя, напои его росными соками, солнцем согрей. А мы тебе труд свой принесем, руки свои да спины свои».
При болезни ребенка, шепоток над колыбелью: «Сон-дрема, приходи, дитятко мое обойди, хворь-скорбь из него вынеси, в темный лес за тридевять земель унеси, на колючую елку повесь, чтобы ветром болтало, солнцем сушило».
Просто так, для души, утром на восходе: «Утро ясное, день прекрасный, вечер тихий, ночь темная. Обойди меня, кручина, стороной дальней. Не заходи в мой дом, не ложись на мою постель. Ступай в чисто поле, там тебе место».
Воронцов листал страницу за страницей, и перед ним раскрывалась причудливая коллекция деревенских суеверий, свод законов, глубокий и стройный, подробнейший диалог с миром, полным не только видимых вещей, но и незримых, но могущественных сил, с которыми нужно было договариваться, которых нужно было понимать и уважать. Каждое действие, от растопки печи до выхода в лес, имело здесь сакральный смысл, свою ритуальную значимость, вплетаясь в единый узор бытия.
Чем дальше он углублялся в чтение, тем больше его брови поднимались вверх. Это была четкая, пугающая своей внутренней логикой система мироздания, где у всего был свой порядок, свои причины и следствия, свои невидимые, непреложные законы. И самым большим, самым подробным и самым испещренным пометками разделом в этой книге был раздел, посвященный Святкам.
Страницы, отведенные двенадцати дням между Рождеством и Крещением, были исписаны так густо, что между строчками едва оставалось место для белого. На полях теснились дополнительные заметки, сделанные то более острой, то, наоборот, дрожащей от старости рукой, схемы, странные знаки, отдаленно напоминающие сельскохозяйственные календари, но с куда более мрачным и эзотерическим подтекстом. Михалыч скрупулезно расписал все двенадцать дней, разделив их на «светлые» и «темные» с точностью ученого-естествоиспытателя.
Воронцов водил пальцем по пожелтевшей бумаге, вчитываясь в строки, написанные чернилами, которые со временем побурели.
«С шестого по четырнадцатое - святки светлые. Мир на перепутье, небеса отверсты. Души предков на пороге. Не страшные они, а жаждущие памяти. Помянуть добрым словом, блин на окно выставить, кружку киселя - особо дедушке Объедалу. Не забывай. С пятнадцатого - святки страшные. Нечисть разгульная, шкура да рога, души непокрещеные да удавленики. Порог земной слаб, ямы до самого низа открыты. Не ходить одним по лесу после заката - не за версту услышит, по следу почует. На дверь чесноком крест нарисовать, веник у порога ручкой вовнутрь положить - следы путает, не войдет. Коли ряженый постучал - не гнать, гневен он, но и в дом не звать. Смерти накличешь. Пирожок дать да кружку молока на крыльце оставить. Скажи: «На, прохожий, с дороги подкрепись, а нам спокойной ночи пожелай». Уйдет. Не твой он гость. Его дорога в ином месте».
День первый, 6 января. Сочельник. «Начало пути. Первая звезда - ключ. До первой звезды ни крошки. Пост не только телу очищение, но и щит душевный. Голодный человек для них невкусен, запах постный от него. Коли первым в дом войдет женщина - весь год в болезнях пройдет. Мужик - к достатку. Вечером кутью варить. Зерно жизнь, мед сладость бытия, мак чтобы сны были глухими и не выпускали на волю лишнего. Первую ложку кутьи - морозу на окно: «Мороз, мороз! Иди кутью есть, а нас не трогай!». Сноп соломы под скатерть это предкам постель. Не убрать до самого Крещения».
День второй, 7 января. Рождество. «Светлый. Самый сильный. Небесные врата открыты, молитва прямо доходит. Но и земля кипит. Рожденные сего дня - либо под особой защитой, либо с меткой на всю жизнь. Смотреть в ночное небо к вещему сну. Гадать нельзя, и так все видно, грех лишнее знать. Хороший день для начала большого дела, да не мирского. Дела семейного, душевного. Мириться, прощать. Коли сегодня простишь врага, сам навек от греха очистишься. Ворон каркает на дворе - к покойнику. Снег густой - год хлебородный, иней на деревьях - к добрым вестям из дальних краев».
«Рожденные с меткой…» — прошептал Воронцов. Он родился в мае, но его младшая сестра появилась на свет как раз в Рождество. Соседские старушки потом шептались, что это неспроста, что она была «не от мира сего». Он всегда гнал эти мысли прочь, считая их дикостью. Теперь эта дикость, запечатленная рукой человека, которого он уважал, заставляла его содрогнуться.
День третий, 8 января. Бабьи каши. «Продолжение света. Честь повитухам воздать. Без них бы и рода не было. Им пироги, им и почет. Бабам в этот день воля. Мужикам помалкивать да слушаться. Со стороны глядеть - смех, да не до смеху. Бабья сила сегодня не земная, а от самого рода. Кто бабу сегодня обидит - весь род его на три колена проклят будет. Детей на порог не пускать - бабий праздник, детскому уму не понять. Девкам на замужество гадать, на печной золке, по крику петуха».
День четвертый, 9 января. Степановы труды. «Еще светел. Конь под Степана в почете. Его поить серебряной водой (монетку в ведро бросить). Гладить по шее, сено отборное дать. Конину не есть, грех великий. Коли конь заржет невпопад - жди беды из-за леса. Пастухи особо чтимые. С ними договор старый, они и с Хозяином в ладу. Пастуху пирог от всей деревни. Он обойдет дворы, посохом по воротам постучит, скот от порчи убережет. Начать дело новое, связанное с землей - доброе дело. Строить забор, ладить сарай, колоть дрова на зиму. Сила земная в помощь».
День пятый, 10 января. Домочадцев день. «Семья. Последний день полного света. Вечером поворот. С утра весь род вместе. Из дальних углов все, все должны собраться. И стар, и млад. Общая трапеза. Вспоминать предков до седьмого колена. И хорошее, и плохое. Прощать обиды умершим. Коли в семье ссора - сегодня мириться. Не помирятся - до следующих Святок в раздоре проживут. После ужина общий круг. Взявшись за руки, молча постоять. Сила рода круг замкнет. Никуда из дома не ходить, гостей не звать. Свой круг беречь».
Воронцова внезапно ощутил укол тоски. Его собственная семья была далеко, в городе. Мать с отцом ни за что не поехали бы в такую глушь. А Светлана… Она и вовсе отреклась от него, как от ненужной вещи, от сломанного табурета. Ни о каком сплочении, ни о каком молчаливом круге, теплом и прочном, не могло быть и речи.
Он с болезненностью представил себе эту картину: тесная, уютная изба, потрескивание поленьев в печи, знакомые лица, озаренные общим теплом, и эта особая тишина, наполненная чувством принадлежности друг к другу.
И на фоне этого воображаемого единства его собственное одиночество обрело пугающую силу. Он почувствовал себя бесконечно одиноким и лишенным чего-то самого главного. А тут еще и Михалыч их оставил. Человек, к которому он успел прикипеть всей душой, бросил его одного с огромными проблемами и давящей пустотой.
Вертяк, почувствовав его отчаяние, громко замурлыкал. Обычно едкий и язвительный, он, понимая состояние человека и груз ответственности, свалившийся на его плечи, стал мягче. Стал тихим помощником.
День шестой, 11 января. Страшной вечер. Первый вечер темных святок. «Перелом. Свет уходит, тьма приходит. Небесные врата закрываются. Души предков ушли. Пришли другие. С этого дня до самого Крещения власть иная. После заката детям за печь, бабам на полати. Мужикам у порога дежурить. На окнах свечи жечь до утра, чтобы светом дорогу им перекрыть. На стол горшок с кашей пустой, ложки воткнуть кругом. Пусть думают, что их ждали, кормят. Они обидчивы. Не свистеть в доме - свистом их зовешь. Не плевать на пол - плевком на их след наступишь. Сны в эту ночь вещие, но слушать о них нельзя. Услышит не тот».
Текст становился все мрачнее. Воронцов машинально посмотрел на окно, за которым кружил колкий снег. Показалось или там на мгновение мелькнула тень?
День седьмой, 12 января. Анисья-желудочница. «Темный. Силы тьмы набирают мочь. Но и человек может защититься знанием. Сегодня знахарки коренья запаривают, травы заготавливают для оберегов на весь год. Сила в них великая, ибо выросли они на грани света и тьмы. В бане париться в этот день - смыть с себя полуденный страх. Веник дубовый, да не свой, а новый, купленный у соседа. После бани веник сжечь на камнях, весь страх в дым обратится. Гадать на суженого, но не одной, а толпой, со смехом и шумом, чтобы смехом страх задавить. Снимать с себя крест для гадания страшный грех, но кто сделает - тому правду покажут, да и возьмут за это дорого.
День восьмой, 13 января. Маланья. «Канун Нового года по-старому. Самый темный день. Нечисть разгуляется перед уходом. Веселится, чует свой конец. Людям веселиться нельзя, это не наше веселье. Тихо сидеть по домам. Старцы говорят, в эту ночь сам дьявол с комариный нос рождается. И ищет ему мать. Беременным из избы не выходить. На порог не наступать. На дверной косяк смолой чертить знак (прилагается). Старую одежду жечь, хворь всю с ней сгорит. Не давать в долг - вместе с деньгами удачу отдашь. Нельзя ничего одалживать - принесешь в дом чужие беды».
«Сам Сатана с комариный нос рождается…» — Воронцов с отвращением прочел эту строку. Это была уже не абстрактная «нечистая сила», а нечто олицетворенное, рождающееся в муках. Жестокий и примитивный образ, но от этого не менее пугающий.
День девятый, 14 января. Васильев вечер. Новый год. «Темнота крепка. Но человек может ее обмануть.
Вся деревня сбивается в одну ватагу, рядится в шкуры, маски, рожи. Чем страшнее, тем лучше. Кричать, шуметь, бить в сковороды, бегать по улицам с огнями. Надо перепугать тьму, показать, что люд живой страшнее ее. Заходить в дома, требуя угощение. Не дашь - хуже будет, но и давать надо с умом, не в руки, а на пол. Рук не подавать. Не смотреть в глаза ряженым. После ухода сор из избы мести след в след. Обрядовые песни петь, чтобы все плохое в уходящий год осталось».
День десятый, 15 января. Сильвестров день. Куриный праздник. Тьма начинает отступать, но злится. Мелочь нечистая, последняя, бесится. Особый вред курам чинят. Курятники окуривать зверобоем. На насест чертополох класть. Яйца, собранные сегодня, не в пищу. Выкатить на перекресток, на них всю пакость заберут. Бабам волосы не распускать - бес запутается и в них останется. Детям на улице одиноким не играть - могут увести, подменить. В этот день особенно злы кикиморы и банники. В баню не ходить. Воду после купания ребенка не выливать на двор, вылить под старое дерево, пусть корни заберут».
Мир Михалыча был населен до отказа. В нем не было пустого пространства. В каждом углу, в бане, на воде, под порогом, на перекрестке кто-то обитал. И с каждым из этих существ нужно было найти свой способ общения - либо задобрить, либо обмануть, либо прогнать. Это была непрерывная борьба за место под солнцем, а точнее, за теплый и безопасный угол в избе.
День одиннадцатый, 16 января. Гордеев день. Нечисть сходит на нет, но оставляет последние, самые горькие подарочки. День сплетен, ссор, обид. Гордость человеческая вылезает наружу. Не поддаваться. Кто сегодня поругается, тот до будущих Святок мириться не будет. Молчать. Не хвалиться, не хвастаться. Удача отвернется. Не замечать чужих успехов - свое сердце червивой завистью точить. Особо беречь лошадей - нечистый последний раз пытается их испугать, извести. Нашейной сбруе пшеничное зерно подкладывать.
День двенадцатый, 17 января. Зосима-пустынник. Канун Крещения. Последняя ночь. И самая отчаянная. Нечисть знает, что ей конец, и потому особенно опасна. Но и защита крепка. В церквях воду святят. Этой водой окропить каждый угол, каждую щель. На дверях, окнах кресты нарисовать. Снег сегодня имеет особую силу. Умыться крещенским снегом - красоту и здоровье на весь год заполучить. Водой, растопленной из этого снега, болезни лечить. В эту ночь самое сильное гадание, самое опасное и самое правдивое. Но лучше не надо. Достаточно пережить. До первого удара колокола на заутрене выстоять, тогда и вздохнуть можно.
И на следующей странице, уже под датой «18 января. Крещение», было написано крупно: Все. Кончилось. Мир в свою колею вошел. Небеса закрылись. Земля замерзла накрепко. Можно жить. До будущего года.
Воронцов закрыл фолиант. Застежки щелкнули с тихим звуком. Он подошел к окну. В тот миг он почувствовал необъяснимую потребность найти кусок мела и нарисовать маленький крест на косяке входной двери. Хотя бы просто на всякий случай. Просто потому, что так завещал Михалыч. Человек, знавший в этом толк.
- Не переживай, - едкий тон Вертяка сменился на удивительно мягкий. - Это только сначала сложным кажется. Я тебе помогать буду. Не зря же мы десять жизней имеем. Девять как кот и одну как свою. Точнее одну свою и девять на выручку дуракам.
Воронцов улыбнулся, проводя рукой по теплой кошачьей спине. Острая, режущая тоска притупилась, отступила на шаг, дав передышку. Она не исчезла совсем, нет. Он по-прежнему чувствовал себя одиноким и покинутым, но теперь в этой пустоте появилась крошечная точка опоры. Тихое, мурлыкающее «я с тобой». Возможно, именно так и начинается тот самый круг - не с большого и шумного родства, а с тихой верности того, кто оказался рядом, когда все остальные ушли.
Воронцов, всё ещё теребя пальцами шерстку на загривке Вертяка, тихо спросил:
- Но почему тогда в книге говорится, что всё это начинается шестого января? Да и вообще… поначалу все дни должны быть светлыми, тихими. А вчерашний этот… этот страшный балаган с ряжеными, он был так рано. Почему?
Вертяк помолчал, и только его хвост чуть вздрагивал кончиком, отгоняя невидимые мысли. Затем он прищурил глаза, и серьёзно, без намёка на привычную насмешку, ответил:
- Они для людей пишутся. Для их удобства. По их календарю, отмерянному числами и церковными праздниками. Для них границы должны быть чёткими: вот здесь - святочная неделя, здесь - Святки, тут они начинаются, тут кончаются. Аккуратно, как в расписании поездов. А на самом деле… Всё не так.
Он помолчал, прислушиваясь к тишине снаружи.
- Двери между явью и навью, меж нашим миром и тем, что по ту сторону, они не на железных петлях висят, чтобы по расписанию скрипеть. Они живые. Или почти живые. Они начинают приоткрываться потихоньку, с самого солнцеворота, с той самой длинной ночи. Сама темнота, длящаяся дольше обычного, истончает завесу. И с каждым днём эта щель становится всё шире. И выходят все, кто стремится. Кто жаждет хоть на миг вдохнуть воздух нашего мира, почуять его тепло или наш страх.
- Пока ещё это лишь тени, отголоски, блёклые копии. Они могут напугать, могут нашептать дурное, наслать тревожный сон, но навредить по-настоящему, дотронуться не могут. Не их время. Они лишь своего настоящего часа ждут, набираются сил из темноты, из страха и суеты. Оттого и тебя вчера не тронули - были ещё призрачны, не воплощены, как дым. Смотреть на них, всё равно что смотреть сквозь мутное стекло. Но расслабляться нельзя ни на минуту.
Голос кота стал ещё тише, суше, и Воронцов наклонился к нему.
- Самое главное правило - не звать их самому, не давать им имён, не отвечать на их шёпот. Если начнёшь с ними играть, подражать им, надевать личину, даже в шутку! Если начнёшь призывать из любопытства или от скуки, вот тогда щель распахнётся настежь. И они войдут. Уже в своей настоящей силе. А тогда справиться будет невозможно. Их уже не остановить ни крестом, ни железом, ни словом заговора. Они придут по зову. Так что будь внимателен. Слушай тишину. И не зови то, чьего имени не хочешь услышать в ответ прямо за спиной.
