"Страшный сон приснился Раскольникову. Приснилось ему его детство, еще в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с своим отцом за городом. Время серенькое, день удушливый, местность совершенно такая же, как уцелела в его памяти: даже в памяти его она гораздо более изгладилась, чем представлялась теперь во сне. Городок стоит открыто, как на ладони, кругом ни ветлы; где-то очень далеко, на самом краю неба, чернеется лесок. В нескольких шагах от последнего городского огорода стоит кабак, большой кабак, всегда производивший на него неприятнейшее впечатление и даже страх, когда он проходил мимо его, гуляя с отцом. Там всегда была такая толпа, так орали, хохотали, ругались, так безобразно и сипло пели и так часто дрались; кругом кабака шлялись всегда такие пьяные и страшные рожи… Встречаясь с ними, он тесно прижимался к отцу и весь дрожал. Возле кабака дорога, проселок, всегда пыльная, и пыль на ней всегда такая черная. Идет она, извиваясь, далее и шагах в трехстах огибает вправо городское кладбище. Среди кладбища каменная церковь с зеленым куполом, в которую он раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно, и которую он никогда не видал. При этом всегда они брали с собою кутью на белом блюде, в салфетке, а кутья была сахарная из рису и изюму, вдавленного в рис крестом. Он любил эту церковь и старинные в ней образа, большею частию без окладов, и старого священника с дрожащею головой. Подле бабушкиной могилы, на которой была плита, была и маленькая могилка его меньшого брата, умершего шести месяцев и которого он тоже совсем не знал и не мог помнить; но ему сказали, что у него был маленький брат, и он каждый раз, как посещал кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и целовал ее. И вот снится ему: они идут с отцом по дороге к кладбищу и проходят мимо кабака; он держит отца за руку и со страхом оглядывается на кабак. Особенное обстоятельство привлекает его внимание: на этот раз тут как будто гулянье, толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и всякого сброду. Все пьяны, все поют песни, а подле кабачного крыльца стоит телега, но странная телега. Это одна из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых лошадей и перевозят в них товары и винные бочки. Он всегда любил смотреть на этих огромных ломовых коней, долгогривых, с толстыми ногами, идущих спокойно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь целую гору, нисколько не надсаждаясь, как будто им с возами даже легче, чем без возов. Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая, саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка. Но вот вдруг становится очень шумно: из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками пьяные-препьяные большие такие мужики в красных и синих рубашках, с армяками внакидку. «Садись, все садись! — кричит один, еще молодой, с толстою такою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом, — всех довезу, садись!» Но тотчас же раздается смех и восклицанья:

— Этака кляча да повезет!

— Да ты, Миколка, в уме, что ли: этаку кобыленку в таку телегу запрег!

— А ведь савраске-то беспременно лет двадцать уж будет, братцы!

— Садись, всех довезу! — опять кричит Миколка, прыгая первый в телегу, берет вожжи и становится на передке во весь рост. — Гнедой даве с Матвеем ушел, — кричит он с телеги, — а кобыленка этта, братцы, только сердце мое надрывает: так бы, кажись, ее и убил, даром хлеб ест. Говорю садись! Вскачь пущу! Вскачь пойдет! — И он берет в руки кнут, с наслаждением готовясь сечь савраску.

— Да садись, чего! — хохочут в толпе. — Слышь, вскачь пойдет!

— Она вскачь-то уж десять лет, поди, не прыгала.

— Запрыгает!

— Не жалей, братцы, бери всяк кнуты, зготовляй!

— И то! Секи ее!

Все лезут в Миколкину телегу с хохотом и остротами. Налезло человек шесть, и еще можно посадить. Берут с собою одну бабу, толстую и румяную. Она в кумачах, в кичке с бисером, на ногах коты, щелкает орешки и посмеивается. Кругом в толпе тоже смеются, да и впрямь, как не смеяться: этака лядащая кобыленка да таку тягость вскачь везти будет! Два парня в телеге тотчас же берут по кнуту, чтобы помогать Миколке. Раздается: «ну!», клячонка дергает изо всей силы, но не только вскачь, а даже и шагом-то чуть-чуть может справиться, только семенит ногами, кряхтит и приседает от ударов трех кнутов, сыплющихся на нее, как горох. Смех в телеге и в толпе удвоивается, но Миколка сердится и в ярости сечет учащенными ударами кобыленку, точно и впрямь полагает, что она вскачь пойдет.

— Пусти и меня, братцы! — кричит один разлакомившийся парень из толпы.

— Садись! Все садись! — кричит Миколка, — всех повезет. Засеку! — И хлещет, хлещет, и уже не знает, чем и бить от остервенения.

— Папочка, папочка, — кричит он отцу, — папочка, что они делают? Папочка, бедную лошадку бьют!

— Пойдем, пойдем! — говорит отец, — пьяные, шалят, дураки: пойдем, не смотри! — и хочет увести его, но он вырывается из его рук и, не помня себя, бежит к лошадке. Но уж бедной лошадке плохо. Она задыхается, останавливается, опять дергает, чуть не падает.

— Секи до смерти! — кричит Миколка, — на то пошло. Засеку!

— Да что на тебе креста, что ли, нет, леший! — кричит один старик из толпы.

— Видано ль, чтобы така лошаденка таку поклажу везла, — прибавляет другой.

— Заморишь! — кричит третий.

— Не трожь! Мое добро! Что хочу, то и делаю. Садись еще! Все садись! Хочу, чтобы беспременно вскачь пошла!..

Вдруг хохот раздается залпом и покрывает всё: кобыленка не вынесла учащенных ударов и в бессилии начала лягаться. Даже старик не выдержал и усмехнулся. И впрямь: этака лядащая кобыленка, а еще лягается!

Два парня из толпы достают еще по кнуту и бегут к лошаденке сечь ее с боков. Каждый бежит с своей стороны.

— По морде ее, по глазам хлещи, по глазам! — кричит Миколка.

— Песню, братцы! — кричит кто-то с телеги, и все в телеге подхватывают. Раздается разгульная песня, брякает бубен, в припевах свист. Бабенка щелкает орешки и посмеивается.

…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает всё это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.

— А чтобы те леший! — вскрикивает в ярости Миколка. Он бросает кнут, нагибается и вытаскивает со дна телеги длинную и толстую оглоблю, берет ее за конец в обе руки и с усилием размахивается над савраской.

— Разразит! — кричат кругом.

— Убьет!

— Мое добро! — кричит Миколка и со всего размаху опускает оглоблю. Раздается тяжелый удар.

— Секи ее, секи! Что стали! — кричат голоса из толпы.

А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаху ложится на спину несчастной клячи. Она вся оседает всем задом, но вспрыгивает и дергает, дергает из всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти; но со всех сторон принимают ее в шесть кнутов, а оглобля снова вздымается и падает в третий раз, потом в четвертый, мерно, с размаха. Миколка в бешенстве, что не может с одного удара убить.

— Живуча! — кричат кругом.

— Сейчас беспременно падет, братцы, тут ей и конец! — кричит из толпы один любитель.

— Топором ее, чего! Покончить с ней разом, — кричит третий.

— Эх, ешь те комары! Расступись! — неистово вскрикивает Миколка, бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом. — Берегись! — кричит он и что есть силы огорошивает с размаху свою бедную лошаденку. Удар рухнул; кобыленка зашаталась, осела, хотела было дернуть, но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю, точно ей подсекли все четыре ноги разом.

— Добивай! — кричит Миколка и вскакивает, словно себя не помня, с телеги. Несколько парней, тоже красных и пьяных, схватывают что попало — кнуты, палки, оглоблю, и бегут к издыхающей кобыленке. Миколка становится сбоку и начинает бить ломом зря по спине. Кляча протягивает морду, тяжело вздыхает и умирает.

— Доконал! — кричат в толпе.

— А зачем вскачь не шла!

— Мое добро! — кричит Миколка, с ломом в руках и с налитыми кровью глазами. Он стоит будто жалея, что уж некого больше бить.

— Ну и впрямь, знать, креста на тебе нет! — кричат из толпы уже многие голоса.

Но бедный мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее, целует ее в глаза, в губы… Потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается с своими кулачонками на Миколку. В этот миг отец, уже долго гонявшийся за ним, схватывает его наконец и выносит из толпы.

— Пойдем! пойдем! — говорит он ему, — домой пойдем!

— Папочка! За что они… бедную лошадку… убили! — всхлипывает он, но дыханье ему захватывает, и слова криками вырываются из его стесненной груди.

— Пьяные, шалят, не наше дело, пойдем! — говорит отец. Он обхватывает отца руками, но грудь ему теснит, теснит. Он хочет перевести дыхание, вскрикнуть, и просыпается.

Он проснулся весь в поту, с мокрыми от поту волосами, задыхаясь, и приподнялся в ужасе.

— Слава богу, это только сон! — сказал он, садясь под деревом и глубоко переводя дыхание."

Ф. М. Достоевский "Преступление и наказание" (1866).

В свое время Макс Граф (1873-1958) был известным музыкальным критиком и видным исследователем в области истории и теории музыки. В наши дни он, пожалуй, более известен как близкий друг Зигмунда Фрейда (1856-1939). Он был отцом маленького Ганса.

Граф познакомился с Фрейдом благодаря тому, что его жена была одной из первых пациенток, лечившихся методом психоанализа. Она стала пациенткой Фрейда еще до свадьбы с Графом, и считается, что именно Фрейд способствовал заключению их союза. Эта пара часто посещала вечерние групповые исследования, проводившиеся каждую среду в венском доме Фрейда. Другими известными членами этой группы были Альфред Адлер и Карл Юнг. Всех их можно было бы назвать ранними учениками Фрейда. Позднее эта группа составила костяк Венского общества психоанализа. Фрейд надеялся, что психоанализ сможет преодолеть междисциплинарные барьеры, и поэтому особенно приветствовал таких людей, как Граф, который работал в области музыкального искусства.

Маленький Ганс родился в Вене 10 апреля 1903 года. Его описывали как жизнерадостного и откровенного ребенка, которого заботливо воспитывали родители — типичные представители среднего класса. Он был веселым и разговорчивым мальчиком, одинаково любившим отца и мать. Родители Ганса были близкими друзьями Фрейда.

Граф знал по собственному опыту, как ненавидели евреев в Вене в начале двадцатого века, и пытался получить от Фрейда совет о том, как ему надежнее защитить своего маленького сына. Хотя Фрейд и осознавал возможные негативные последствия своего совета, он все же заявил, что воспитание в иудейской вере в условиях религиозной дискриминации поможет выработать у Герберта (прим. настоящее имя Ганса) внутренний динамизм, который очень пригодится ему в дальнейшей жизни; в результате, мальчик так и не перешел в католичество.

Сам Фрейд лишь однажды принял непосредственное участие в лечении Ганса, проведя с ним получасовую беседу в марте 1908 года, когда анализ состояния мальчика уже подходил к концу. Аналитические методы включали в себя анализ фантазий, анализ общего поведения Ганса и его фобий, а также анализ сновидений.

Однажды в течение всего лета отцу Ганса приходилось часто и подолгу отсутствовать дома, и Ганс понял, что ему нравится, когда его мать принадлежит только ему. Сначала Ганс хотел, чтобы отец просто «уехал», но затем он захотел, чтобы отец уехал навсегда, т. е. умер.

Однажды, находясь на улице, он испытал внезапный приступ беспокойства. Хотя он не мог назвать источник охватившего его страха, впоследствии оказалось, что поводом для возникновения этого болезненного состояния стало желание находиться дома и быть ближе к своей матери. Временами его страх усиливался до такой степени, что он ощущал его даже тогда, когда находился рядом с матерью. Ганс рассказывал также и о своем довольно специфическом страхе: он боялся, что его укусит белая лошадь. Сегодня такой источник страха может показаться довольно экзотическим, но в Вене, которую знал Ганс, было полно лошадей, перевозивших по городу людей и всевозможные грузы.

Ганс сообщал и другие детали своей фобии (которые он называл «чепухой»). Он боялся, что лошадь «не потянет» груз, и поэтому у него вызывали страх тяжело нагруженные телеги и повозки. Однажды он увидел, как упавшая лошадь судорожно перебирает ногами. Он был страшно напуган и решил, что лошадь агонизирует.

https://psy.wikireading.ru/66658

Творческая деятельность Ницше оборвалась в начале 1889 года в связи с помутнением рассудка. Оно произошло после припадка, вызванного избиением лошади на глазах у Ницше.

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9D%D0%B8%D1%86%D1%88%D0%B5...

Культ Зервана (Зурвана, Зрвана), изначального несотворённого бога, властелина времени и судьбы, родившего братьев — Ормазда и Ахримана, сложился к концу VIII или в первой половине VII в. до н. э. в Мидии, в жре­ческой среде магов. Большинство исследователей связывают возникновение этого культа с «гатическим» мифом о двух Духах-близнецах, так, например, строки 2—3 заратуштровской гаты:

...Оба Духа, которые уже изначально в сновидении

были подобны близнецам,

И поныне пребывают во всех мыслях, словах и делах,

суть Добро и Зло,

— М. Бойс считает исходным посылом зерванитского учения. «Размышляя над этим стихом, — пишет она, — [зерваниты] со схоластической изобрета­тельностью пришли к выводу, что у близнецов должен быть и отец, а раз это так, то единственным возможным отцом Ахура Мазды и Ангхро Майнью, зая­вили они, может быть Зерван. Сначала, видимо, это было лишь умозритель­ным заключением, но впоследствии предположение развилось в откровенную ересь».

Термин «ересь» в отношении зерванизма общепринят в иранистике, однако» употребляя его, надо помнить, что он во многом условен. Безоговорочно он справедлив лишь для позднесасанидской эпохи, когда зерванитов было уже очень мало, ортодоксальное богословие было настроено к ним враждебно, рез­ко их осуждало и может быть даже преследовало, — но для ахеменидского, парфянского и раннесасанидского времени слово «ересь» применительно к зерванизму — это скорей дань традиции, или даже сразу двум традициям, поздней зороастрийской и — общечеловеческой: именовать еретиками тех, кто потерпел поражение при расколе...

В «Авесте» Зерван почти всегда фигурирует нарицательно — как «бесконечное время» (зерван акарана) и «конечное время» (в течение которого свершается миро­вой исторический цикл — зерван даргахвадата), и только дважды упоминается как божество — олицетворение времени (или, возможно, некая «божественная субстанция» — Время), причём в «Ясне» он упоминается в паре с Твашей (Тхвашей) — олицетворением мирового пространства, но не характеризуется ни как родитель Духов- близнецов, ни как могущественный бог. В пехлевийских источниках, восхо­дящих к традиции III — IV вв. н. э. — времени становления зороастрийской ортодоксии, когда зерванизм переживал свой расцвет, — фрагменты с упоми­наем Зервана встречаются, но их ничтожно мало: собранные вместе, они, по­жалуй, не заполнили б и трёх машинописных страниц.

Зерванитский миф известен только один (очевидно, центральный в уче­нии); его сюжет восстанавливается по источникам неиранского происхождения главным образом, по сочинениям христианских священнослужителей и монахов, враждебных всем «омерзительным учениям персов и Зарадеса [Заратуштры]». Прямые цитаты (курсивом) — из сочинений V в. н. э.: ар­мянского философа и просветителя, монаха Езника Кохбади и сирийского ав­тора Феодора Бар Конаи; в круглых скобках — употребляемые этими автора­ми написания имён Зервана, Ормазда и Ахримана.

В начале, когда не существовало ничего: ни неба, ни Земли, ни каких-либо тварей на небе или на земле, — во Вселенной уже был и царил вечный изначальный Зерван, бог судьбы и вре­мени. Но никто не почитал его и не называл Творцом — ибо мир был пуст. Поэтому Зерван решил родить сына, бога-Творца, который соз­даст небо и Землю и всё, что есть на них. Зерван знал, что имя его сыну должно быть — Ахура Мазда (Ормизд).

Век за веком бог времени совершал жертвоприношения, чтобы Судьба даровала ему сына, но Ахура Мазда не появлялся на свет. Минула тысяча лет, а всё оставалось как прежде. И Зерван стал сомневаться.

— Есть ли какая-нибудь польза в этих жертвоприношениях, которые я совершаю? — подумал он. — Вот уже тысячу лет я совершаю их, и сколько же мне ждать ещё? И ждать ли вообще? Мо­жет быть, я стараюсь понапрасну? — размышлял Зерван, и от этого сомнения в чреве бога вместе с Ахура Маздой зародился Ангхро Май­нью (Ахриман) ( Мотив о жертвоприношениях и сомнениях засвидетельствован и в индийской ми­фологии (в одном из мифов о боге Праджапати).).

Когда Зерван узнал, что у него будет два сына, а не один, он ре­шил, что отдаст власть над миром тому из них, кто родится первым, и поклялся в этом нерушимой клятвой.

Всеведущий Ахура Мазда предугадал мысли отца и несколько про­стодушно рассказал всё Ангхро Майнью.

Ангхро Майнью слушал брата — и торжествовал. Ещё не наступил срок им обоим выйти из чрева Зервана. Первым должен был родиться Ахура Мазда — ему и предназначалось сделаться владыкой мира. Но Ангхро Майнью решил, что наперекор Судьбе владыкой будет — он.

Он разорвал чрево, вышел наружу и явил своё отврати­тельное обличье своему отцу Зервану.

Сравн. в древнеегипетской мифологии: Сет рождается в неположенный срок и вы­ходит через бок матери, богини неба (версия Плутарха). Сюжет, впрочем, «бродячий», зафиксированный даже у народов, не имевших никаких контактов ни с европейскими, ни с азиатскими культурами: например, в одном из космогонических мифов североамериканских индейцев добрый и злой братья спо­рят в утробе богини-праматери, кому выйти первым, и первым выходит злой, разорвав материнский бок и погубив богиню.

— Я твой сын Ахура Мазда! — объявил он.

Зерван отшатнулся в гневе.

— Сгинь, нечистый! — закричал он. — Ты не мой сын Ахура Мазда! Ты — часть Тьмы, смердишь и любишь творить зло! Сгинь, я отвергаю тебя!

Бог зарыдал. И тут родился Ахура Мазда, светлый и благоухан ный. И Зерван понял, что это его сын.

— Изыди! — крикнул он Ангхро Майнью. — Вот мой сын Ахура Мазда, благословенный, владыка мира, а тебя я не знаю!

Ангхро Майнью приблизился к Зервану.

— Берегись! — пригрозил он. Ты ведь поклялся нерушимой клятвой, что отдашь власть над миром тому, кто родится первым.

Зерван содрогнулся. Он всё вспомнил. Kлятва была дана, и нару­шить её нельзя.

— Я сделаю тебя владыкой, — проговорил он. — Но царствовать ты будешь только девять тысяч лет. А потом ты сгинешь в небытие, и тогда навечно воцарится мой сын Ахура Мазда, который исправит всё зло, содеянное тобой.

С тех пор мир находится во власти Ангхро Майнью, и Зло будет править миром, покуда не истечёт назначенный Зерваном срок — де­вять тысяч лет, по прошествии которых Дух Зла сгинет и воцарится Ахура Мазда.

Зафиксировано несколько вариантов этого мифа — вариантов не столько сюжетного, сколько идейного характера, — убедительное свидетельство, что зерванитское учение не канонизировалось (либо все попытки утвердить догмы потерпели неуспех) и представляло собой нечто вроде конгломерата сект.

Религии, в которой первоважными объектами поклонения стали Судьба и Время, естественно было перенять у Вавилона то, что с таким трудом и мо­жет быть даже сопротивлением усваивал ортодоксальный зороастризм — аст­рологию. Вавилонское звёздное искусство издревле делилось на два направления, две школы: одна исповедовала, что небесными знамениями боги лишь пред­возвещают возможность тех или иных событий, но эти события могут и не свершится, ибо людям дано отвращать рок, менять судьбу; приверженцы вто­рой школы учили, что — нет, земную историю творят не люди и боги совме­стно, а только боги; с помощью небесных знамений они являют свою волю, и человек не может избегнуть того, что предначертали бессмертные: сколько бы люди ни противились, а судьба всё равно свершится (как в мифе об Эдипе). Зерванитское учение впитало, главным образом, вторую — догматическую идею: отсутствие свободы воли, полная зависимость от судьбы, от звёзд и пла­нет, Великий год и повторяемость мировой истории.

Великий (или Мировой) год (эпоха) — в вавилонской астрологии период времени, по прошествии которого все планеты занимают в Зодиаке свои «исходные положения» (какие они занимали в момент сотворения мира), и все исторические события начинают повторяться вновь. Представление о Великом годе как о периоде обращения равноденственной точки по Зодиаку (= период прецес­сии) вошло в астрологию значительно позднее — в первые века н. э.

Большинство исследо­вателей считает, что зерваниты первыми ввели в астрологическое обращение Зодиак (так называемая «примитивная зодиакальная астрология»). Отголоски зерванитских взглядов, проникшие в пехлевийские ортодоксальные тексты, почти всегда сопровождаются астрально-фаталистическими воззрениями: Тво­рец Ормазд создал творения, мир, Амахраспандов <...> с помощью своего собственного величия и с благословения бесконечного времени [Зервана], поскольку бесконечное время нетленно, не знает боли и голода, жажды и тревог, и во веки вечные никто не сможет восторжествовать над ним или сделать так, что оно перестанет господствовать <...> Всё благое и недоброе, что происходит с родом людским, а также с прочихни творе­ниями, происходит из-за семи [планет] и двенадцати [созвездий].

Лояльное отношение к зерванизму при Ахеменидах и Аршакидах во мно­гом объясняется веротерпимостью, свойственной языческим религиям вообще. Но не только: в парфянское время, при полном разброде вер и культур, трудно представить религиозные гонения, организованные и поддерживаемые властями — психологическая ат­мосфера могла способствовать лишь стихийным неподконтрольным междуусобным стычкам на религиозной почве. Как уже говорилось, зороастрийские общины при ранних Аршакидах существовали обособленно, почти не вступая в контакты друг с другом, и каждая вырабатывала свои собственные теологи­ческие доктрины, — именно в это время и должны были укрепиться в импе­рии первые форпосты зерванитского культа. Во всяком случае, к воцарению Сасанидов (III в. н. э.) зерванизм уже — мощное течение.

Но при Шапуре I и его преемниках, когда вырабатывался зороастрийекий ортодоксальный канон и жестоко искоренялись все «ереси», терпимость сто­личной власти к зерванизму кажется весьма странной.

М. Бойс объясняет терпимость к зерванизму тем, что сами Сасаниды яко­бы были зерванитами. Вряд ли есть основания утверждать это столь категорично. Судя по тому, что Зерван не упоминается ни в одной из декларативных надписей; что представление о божественном происхождении власти шахан­шахов никак с этим богом не связывалось и что его имя не входило в офици­альную титулатуру иранских владык, — Сасаниды почитали Зервана не вер­ховным богом, а просто одним из язатов.

«Эта ересь значительно ослабила зороастризм в его дальнейших столкновениях с христианством и исламом. Ведь объявляя <...> что „Ормазд и Ахриман - братья“, зерваниты исказили основную идею Заратуштры, утверждавшего, что Добро и Зло совершенно обособленны и отличны и по своему происхож­дению, и по своей природе. Они также преуменьшали величие Ахура Мазды, провозглашённого Заратуштрой несотворённым Богом, единственным божест­венным существом, достойным поклонения, существующим вечно. Зерваниты смешали ясное вероучение с нудными теоретизированиями и низменными ми­фами. Кроме того, зерванитские заблуждения относительно судьбы и неумо­лимой власти времени затемнили главное в зороастрийском учении — идею о свободе воли, о возможности для каждого человека решить свою собственную судьбу путём выбора между Добром и Злом».

Возможно, одной из причин «уживчивости» двух вер было то, что в годы, когда складывалась и утверждалась зороастрийская ортодоксия, весь запал го­нений и борьбы с ересями выплеснулся на манихейство — расходящиеся друг с другом зороастризм и зерванизм «объединились» в этой борьбе. Размежева­нию суждено было наступить поздней — и под закат сасанидского Ирана оно наступило; но покуда канон вырабатывался, придворная знать успела напи­таться зерванитскими идеями, а ещё больше, наверно, зерванитской практи­кой: заманчивой возможностью предсказывать будущее по звёздному небу.

«Благосклонное отношение правителей, а также наличие преданных при­верженцев помогли зерванизму выжить. Однако другие члены общины про­должали стойко отвергать его, что нашло отражение в одном из пехлевийских сочинений («Денкарт» IX. 30.4). Спустя несколько столетий после появления ислама зерванизм исчез окончательно».

Влияние зерванизма прослеживается в некоторых средневековых христианских ересях.

https://www.zoroastrian.ru/node/1857

К IV веку манихейские общины существовали почти на всей территории Римской и Сасанидской империй и в окрестных странах.

Первое исследование манихейства выпустил в 1578 году К. Шпагенберг— лютеранский теолог, который задался целью опровергнуть обвинения в адрес Лютера, что он возрождает к жизни манихейскую ересь. В XVIII веке французский протестант Исаак де Бособр выпустил фундаментальную работу, основанную на западной ересиологической традиции, но преследовал при этом прямо противоположную цель: он попытался доказать, что манихейство не противоречило христианской доктрине и являлось своего рода «протестантизмом древности» — сознательной оппозицией ортодоксальной церкви.

В 1949 году в своей монографии французский историк ранней церкви и раннехристианской литературы Анри Шарль Пюэш показал, что манихейство имеет три характеристики:

Манихейство претендовало на статус универсальной религии, объединяющей всё то, что было и есть в других религиях;

Манихейство — миссионерская религия, которая в идеале стремилась стать единственной в мире;

Манихейство — «религия книги» par excellence, которая осуществляла переводческую деятельность в масштабах, неведомых ни одной современной ей религии.

Шведский исследователь Гео Виденгрен последовательно отстаивал иранское происхождение манихейства. Он доказывал, что в основе доктрины Мани лежал зурванизм, который в свою очередь многое позаимствовал из древнемесопотамской религии. Серьёзной его инновацией было то, что старые идеи Мани выражал языком, почерпнутым из современной ему гностической литературы.

Согласно арабским источникам, в V—VI веках в манихейской церкви произошёл раскол, который удалось преодолеть с большим трудом. В начале V века усилиями римских властей и епископата Египетской церкви, манихейская община прекратила своё существование, а большинство её членов было обращено в христианство.

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%85...

Большинство коптов исповедуют христианство, составляя крупнейшую христианскую общину на Ближнем Востоке; принадлежат, главным образом, к Коптской православной церкви из числа дохалкидонских церквей. Часть коптов принадлежит к Коптской католической церкви. Копты — египетские христиане, представители одной из самых древних ветвей христианства, сохранившие в своей истории и культуре черты, уходящие корнями в глубину веков.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Копты

Рами Малек родился в Лос-Анджелесе. Его родители, Саид Малек и Нелли Абдель-Малек, — копты родом из Египта, эмигрировали в США в 1978 году.

У Рами есть брат-близнец по имени Сами, который младше его на 4 минуты.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Малек,_Рами

За более чем 400-летнее пребывание предков европейских цыган на территории Ирана их религия испытала на себе влияние зороастризма, для которого характерна монотеистическая тенденция, выраженная в вере в единого бога Ахурамазда, и дуализм, противопоставляющий два вечных начала — силы добра, во главе которых стоят Ахурамазда и его святой дух (Спента-Майнью), и силы зла во главе с враждебным духом-разрушителем Анхра-Майнью. В мире религиозных представлений цыган при общей монотеистической тенденции, выраженной в вере в единого бога (Дэвэл), прослеживается в завуалированной форме и тенденция того дуализма, идея которого также неразрывно связана с образом Шивы. Вошедшее в индуизм представление доарийских народов о женском начале как существующей во вселенной реальности, без которой немыслимо проявление созидательной энергии мужского начала, постоянно сохранялось и в религиозном сознании цыган. Рядом с образом цыганского бога Дэвэла в их сознании всегда присутствовал и образ его женского воплощения — образ богини-матери.

Лекса Мануш. "Культ Шивы и цыгане". Советская этнография 1979г. №6.

Если бы дворник спросил его: «что надо?» — он, может быть, так прямо и подал бы ему топор. Но дворника опять не было, и он успел уложить топор на прежнее место под скамью; даже поленом прикрыл по-прежнему. Никого, ни единой души, не встретил он потом до самой своей комнаты; хозяйкина дверь была заперта. Войдя к себе, он бросился на диван, так, как был. Он не спал, но был в забытьи. Если бы кто вошел тогда в его комнату, он бы тотчас же вскочил и закричал. Клочки и отрывки каких-то мыслей так и кишели в его голове; но он ни одной не мог схватить, ни на одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия…

Рапсодия (греч. ραψωδια) - в музыке обозначает произведение в свободной форме на основе народных мелодий. Жанр рапсодии близок жанру фантазии, поэмы.

В Древней Греции рапсодами называли певцов-сказителей, которые слагали эпические поэмы и исполняли их нараспев. Одним из них был Гомер, а одними из античных рапсодий были его «Илиада» и «Одиссея».

Затем, в 19 веке, венгерский композитор и пианист Ференц Лист создал инструментальные рапсодии – фортепианные сочинения на народные темы. Листу принадлежит 19 «Венгерских рапсодий» с использованием цыганских мотивов, а также «Испанская рапсодия»

Черты жанра: эпическое изложение, свободная форма, состоящая из разнохарактерных эпизодов, в основе – народные темы.

http://www.rhapsody.ru/rhapsody.html

Считается, что именно Лист стал основоположником жанра рапсодии. Тем не менее, до него некоторые собственные произведения так называл знаменитый чешский композитор Томашек. Создание жанра приписывается Листу, потому что он сумел создать не только определенную структуру рапсодии, но и классифицировал конкретные характерные черты сочинений, у Томашека же это были простые произведения, не имеющие логического основания и схожести между собой.

Необходимо отметить, что Ференц Лист не проживал в Венгрии, его судьба была прочно связана с другими европейскими странами. Но на протяжении всей жизни он сохранил в себе уважение к Родине. Он постоянно вспоминал детские годы, когда часами мог слушать цыганские народные песни.

На создание рапсодий Листа подтолкнуло историческое событие, связанное с Венгрией. В родных краях для композитора произошла революция против феодально-помещичьего строя Австрийских властей. К сожалению, восстание не одержало победы и было жестоко подавлено. Венгрия вновь стала частью Австрии.

Патриотичная душа композитора была глубоко поражена этим фактом. Тогда появились первые задумки о создании рапсодий на венгерские народные мелодии.

Культура стиля – это музыка схожая с музыкой ухода в рекрут. Этим и объясняется горделивое, героическое настроение произведений.

https://soundtimes.ru/kamernaya-muzyka/udivitelnye-muzykalny...

«Я черпал богатство там,— писал об этих темах Лист,— где находил: сначала в собственных детских воспоминаниях, которые восходят к Бихари и другим цыганским знаменитостям, а затем в полях, в самой толще цыганских оркестров Эденбурга, Пресбурга, Пешта и т. д., наконец, я запомнил и по-своему воспроизвел много мотивов, характерных черт, которые с редкой щедростью сообщали мне либо на фортепиано, либо в записи...»

https://www.belcanto.ru/liszt_rhapsodies.html

"Вы попали, мистер Грин. Мы выручим."