SallyKS

Но правды нет и выше

- Угу. Надо спать ложиться…

- Да, надо отдыхать, - подтвердила моя соседка.

«Какая разумная девушка», - подумала я умиротворенно… Через пятнадцать минут до меня дошло, что Ангелина сидит на моей кровати и рассказывает историю своей жизни, причем слова у нее так плотно и густо лепятся друг к другу, что вставить между ними хотя бы краткое «брысь» совершенно некуда. Ангелина решила мной питаться, и остановить ее оказалось невозможно.

Жизнь ее была короткая, всего двадцать пять лет, но история оказалась длинная, на старинную завывательную тему «он уехал, он уехал!». Девушка вышла замуж по большой любви, и все было прекрасно. Муж сначала долго пил, изменял, расхищал семейные накопления, сидел без работы, так что она была вынуждена его содержать, а потом вдруг взял и осквернил семейное гнездо – улетел из него, оставив жене долги и страдания...

Поняв, что слово вставить по-прежнему некуда, я попыталась просто молча спихнуть Ангелину с кровати, но она, по ходу, пустила задом корни примерно на метр в глубину и уже колосилась, радуясь, что я так внимательно ее слушаю. По стеночке я выбралась из кровати сама и укрылась в ванной, чувствуя, что от усталости клонюсь набок, как та известная башня. Но мой пизанский вид не смущал соседку, которая следовала по пятам и прямо под дверями санузла повествовала, как пыталась всякими способами вернуть мужа обратно к счастливой семейной жизни, но он блокировался.

Как женщина с такой мертвой хваткой не смогла удержать одного мужика, непонятно, но факт: настичь его она смогла только когда он устроился на какую-то вредную и опасную работу, там серьезно травмировался и оказался, беззащитный и неисправный, на больничной койке. Семейные скрепы с лязгом пригвоздили его обратно к Ангелине. Но страдалец, у которого так счастливо сложилось, все равно был чем-то недоволен…

В половине второго на словах «и тут я попыталась воззвать к его разуму» я подскочила и закричала:

- Геля, пожалуйста, давай спать!

- Да, да, - с испугом («оно разговаривает!») согласилась Ангелина. – Я еще минуточку, только хотела у тебя спросить… Я уже поняла, что ты очень умная интеллигентная женщина… Мне от бабушки досталась квартира, я там сделала хороший ремонт, взяла большой кредит. А муж требует, чтобы я поменяла мебель на такую, как хочет он. Но еще один кредит я не потяну.

- Так в чем вопрос?!

- Мне все-таки менять мебель или оставить как есть, чтобы муж не думал, что все в жизни будет как он хочет?

То есть коммуникация в коллективе нарушена, невозможно достичь взаимопонимания по ряду существенных вопросов. Раньше, просматривая верстку рекламных буклетов, старший дизайнер мог сказать: «Что это тут торчит, как залупа?» - и верстальщик сразу понимал, что в макете есть элемент, сильно выдающийся из общей картины. И вот, дожили, приходится вспоминать цивилизованную человеческую речь, которая некоторым сотрудникам, особенно тем, кто десятый месяц без отпуска, не дается. На поиск синонимов отправляют меня.

Например, звонит маркетолог:

- Салли, в два у шефа анал-карнавал.

- По какому поводу?

- С фирмой N Отсос Петрович.

- Ну, блин…

- Да не говори, как задолбали эти мудовые рыдания.

Кладу трубку, кошусь в сторону ангельских кудряшек и сообщаю остальным:

- В два совещание у директора.

- По поводу? – недовольно спрашивают вовлеченные коллеги.

- С фирмой N договоренности слетели, заказа не будет.

- Ну, блин!

- И не говори, маркетологи три презентации подготовили и два раза ездили в командировки. Видимо, будем искать новые варианты.

А сотрудница, у которой любимое выражение было «грёбаный Экибастуз» спустя два часа работы над собой уже бодро выговаривала «греческий экстаз».

Мы тогда вообще мужественно держались. К обеду ребенок изрисовал весь альбом и долго показывал, какую в садике делает зарядку. А когда они с мамой в середине дня уходили, и мы с широкими улыбками махали ему руками, вдруг спросил:

- А что такое «хуй стоптанный»?

Через пару недель Алексей понял, что попал в сети собственных презренных низменных инстинктов – хотел больше заработать, чтобы поскорей закрыть ипотеку и купить книгу по искусству за пять тысяч сто рублей. Редкое занятие обходилось без того, чтобы Геннадий не орал командным голосом матерные команды о прекращении происходящего. Например, прилюдно не сморкаться с помощью двух пальцев в пространство или не ковыряться в зубах после обеда казалось Геннадию глупым капризом, а вместо мужицких рубах выбирать мужские сорочки – фактически заявкой Алексея на изощренное самоубийство с использованием тазика и бетона. Один раз Геннадий даже ударил в стену кулаком так, что с нее упал портрет Станиславского.

- Очень социально неловок, – жаловался Алексей коллегам. Те сочувственно кивали и советовали думать о семье, об ипотеке и книге по искусству.

Когда Геннадий особенно плохо себя вел, Алексей пробовал прибегать к рекомендованному психологами «я-посланию», которое не характеризует собеседника как редкого придурка, а лишь рассказывает ему об эмоциях, испытываемых другим.

- Геннадий, мне очень неприятно, когда вы применяете ко мне матерные эпитеты, – делал послание Алексей.

- И чё? – отвечал Геннадий, угрожающе двигая нижней челюстью.

На этот аргумент у Пигмалиона ответа не было.

Но спустя полгода Геннадий уже мог уверенно излагать свои мысли без использования сниженной лексики, имел при себе носовой платок и несколько комплектов костюмов. Чтобы обточить полученные навыки, Алексей предложил ему при полном параде посетить культурное мероприятие – спектакль по Шекспиру, который ставили его студенты. Это должно было стать занятием для самоконтроля обучающегося, поскольку Алексей в постановке исполнял главную роль и со сцены руководить действиями Геннадия при всем желании не смог бы.

Спектакль начался – Геннадия не было. «Так даже лучше, – подумал Алексей. – Не буду отвлекаться». Ему казалось, что в присутствии Геннадия даже на задних рядах будет слышно сухие щелчки, с которыми дергается его глаз. И вот наступает кульминация:

- Дуй, ветер! Дуй, пока не лопнут щеки! Лей, дождь, как из ведра и затопи верхушки флюгеров и колоколен! Вы, стрелы молний, быстрые, как мысль, деревья расщепляющие, жгите мою седую голову! – изводился Алексей в монологе Короля Лира.

И тут в зал вошел Геннадий. В приличном костюме. Мощными шагами он прошел на сцену, пожал Алексею руку, вежливо извинился за опоздание, спустился обратно и сел на свое место.

- Ты, гром, в лепешку сплюсни выпуклость Вселенной и в прах развей прообразы вещей и семена людей неблагодарных! – пролепетал Пигмалион.

Зал понимающе зааплодировал.

Конечно, я утрирую, но факт: жена ребенка приняла, воспитывала наравне с родными детьми и спокойно дожила с олигархическим мужем до какой-то кристально-эбонитовой свадьбы. Все рады, танцуют, поют, обмениваются родинками, слоны дудят песни Стаса Михайлова, в бассейне из шампанского деликатно плещутся дельфины, покрытые черной икрой. Жена стоит в бриллиантовом ожерелье от ушей до хвоста (шлейфа платья, имею в виду), муж ей целует руки и благодарит за долгое семейное счастье.

Мой знакомый на основании этой истории поверил в женское благородство. И привел в двухкомнатную квартиру к жене и двенадцатилетней дочери мальчика десяти лет от роду. Мама ребенка, впрочем, не скончалась в страшных судорогах, а продолжала в них жить, лишенная родительских прав на почве алкоголизма и наркомании. Не знаю, при каких обстоятельствах стало известно, что этот мужчина - отец, но какая уже разница? Обратно не засунешь, и в свидетельстве о рождении он указан.

Жена моего знакомого такое благородство почему-то не оценила. Он, конечно, попытался воззвать к ее разуму: «Тебе что, жалко для него тарелки супа? Тебе что, не жалко ребенка, оставшегося без матери? Ты что, хочешь разрушить нашу семью? Мы же мечтали о втором ребенке!» Но доводы разума бессильны, когда бабе вожжа попала под хвост. Баба побежала разводиться, делить квартиру и требовать с мужа алименты. Муж был страшно изумлен, когда алименты с него стрясли: почему-то суд не учел, что с ним остается другой ребенок, причем очень проблемный и требующий повышенного медицинского внимания и материнской ласки. Суд сказал: на этого алименты требуй с другой матери.

Мой знакомый, конечно, расстроился неимоверно. Он понимал, что не обеспечит жене бриллиантовое ожерелье в полный рост и непьющих дельфинов, которым можно доверить бассейн с шампанским, но картошку-то он всегда помогал выкапывать! Видно, не всем мужикам везет с достойными спутницами жизни.

P. S. Он пытался ребенка пристроить к своей маме, но мама отказалась в грубой форме. Как сейчас живет – не знаю.

Не разжимая губ, я проныла:

- Шаша, Шашааа…

Саша удивленно оглянулся: кто здесь? Увидев, что я исполняю энергичный танец с элементами самобичевания, понимающе кивнул:

- Да, едят.

И ничего не добавил. На его загорелой шее примостился одинокий комар-извращенец, который предпочел сухое и жилистое моему мягкому и чувствительному. Тем временем в пластиковом ведерке скопилось уже прилично так мелкой рыбешки, но Саша все равно был явно недоволен.

Чтобы хоть как-то показать кровососущим тварям, что я могу за себя постоять, взяла нож и принялась чистить картошку, лук, рыбу, подвывая от особенно мощных укусов, как женский вокальный коллектив после ящика водки. Исполняла в три голоса: визгливым сопрано – если приходила в отчаяние от количества желающих моей хрупкой плоти; хриплым контральто – если удавалось пришибить одним ударом с десяток вурдалаков; утробным басом – если твари забирались слишком далеко под одежду, и без нижнего брейка их было не задавить.

И вот в момент, когда моя горькая скорбь от несоответствия желаемого и действительного переросла в светлую грусть от осознания женского величия, проявляющегося в долготерпении, Саша удовлетворенно сказал:

- Наконец-то! – и бросил в ведерко последнюю рыбешку.

Я схватила ее – и заорала всеми тремя голосами одновременно, потому что острые иголки впились мне в ладонь и пальцы. Рыба боролась за жизнь таким же активным трепыханьем, как и я.

- Ёрш, - пояснил мой герой. – Без него уху не люблю.

Забрал и моментально выпотрошил, а чистить не стал, только срезал спинной плавник – чтобы навара было больше. Я выдавила из себя лицемерную улыбку распухшими губами и приложила условно чистый платок к кровоточащим следам от ерша. Светлую грусть как рукой сняло. У меня болело и распухло примерно все. Ёрш, комары, мошки, муравьи, слепни, оводы…

Вкуса той ухи не помню, потому что только имитировала принятие пищи. Некуда было ее заливать – я замоталась всеми тряпками, какие нашла, в три слоя, не исключая лица. Но я все равно была… как бы это сказать… уху евшая.

А Саша отправлял в мужественный рот ложку за ложкой и смотрел все так же невозмутимо, будто мой круглый светлый лик ничуть не обратился в красный квадрат. Он явно наслаждался окружающей красотой, из которой я позорно выбыла. А потом выдал:

- Ты так уютно молчишь. Можем ездить сюда хоть каждые выходные.

В машине спросил:

- А сейчас куда? К тебе можно?

Твою ж панаму... Аж вздрогнула. Я в тот день достаточно стонала на все лады и каталась по земле, так что теперь хотела просто ехать. Из этого райского места. Мне уже не надо было сердца. Мне хватило ерша.