ZippyMurrr

Оглашенный выхлебал полную горсть своей же крови, утёрся мешковиной. И когда откинулась крышка подпола и в слабом свете керосинки появилась рожа Изотыча, смертник широко и бессмысленно улыбнулся. Потом сел в свой угол и застыл до утра. Он мог бы легко убить во сне двух извергов — Чахотку и её отца. Но что делать после, не знал. Поэтому расплылся в улыбке, когда молодка сказала ему:

— Мы идём по следам такого же, как ты. Идём долго, три месяца. Ищем то, что он спрятал в земле. То есть ты ищешь. Убиваем всех, кто помешает. Потом ты станешь свободным — умрёшь.

Оглашенный улыбнулся ещё шире.

Чахотка потребовала:

— Батюшка, дай мне юкагирский нож.

Изотыч побледнел, но покопался в своём сундучке и вытащил дряхлую от времени тряпицу, однако вышитую яркими нитями. Спросил:

— Что ты хочешь сделать, Катя?

Чахотка ответила:

— Сейчас увидишь.

Она скинула одежду и вышла на улицу. Отец бросился за ней, а оглашенный приник к окну.

Чахотка, утопая по грудь в снегу, спустилась с холма, на котором стояло зимовье отца, и принялась полосовать себя ножом. Обмазалась кровью и багровыми ладонями прикоснулась к деревьям. Потом поднялась к избе, пятная снег красными горошинами, прошла в лес по другую сторону зимовья. Там, наверное, повторилось то же самое.

Внезапно снизу донеслось: «Батюшка, тащи кирку!» Со стороны леса отозвалось нечто вроде эха: «Батюшка, тащи кирку!» И эта просьба пошла метаться по лесу, такая живая, будто крикнула сама Чахотка.

— Это нам время поможет выиграть. Хотела бы я посмотреть, как блатные станут по лесу блудить, — сказала молодка.

— Отдай нож, — потребовал Изотыч.

— Испугался, что я им себе горло вспорю и после смерти буду шастать по белу свету? К дорогому батюшке каждую ночь заходить? Не бойся, не будет этого. Нож верну. Но попозже. Или сам в лесу найдёшь, где меня порешат, — глумливо ответила Чахотка.

Изотыч только рукой махнул, но потом добавил со слезой:

— Блатные же с меня кожу полосами снимать будут, если твой голос рядом с зимовьем услышат. Тебе меня не жалко, дочь?..

— Ты сам меня учил: нет слов «жалко» и «больно». Есть только одно — «нужно». Да ладно тебе, блатные ещё те дурни, не доберутся до зимовья. На крайняк в ИТЛ сообщишь, что вскоре здесь блатовьё появится. Их встретят и примут. Выкрутишься, не впервой.

***

Когда сосны стали царапать чёрными вершинами чудной красоты мартовский закат, оглашенный и хозяйка покинули избу Изотыча. Он не вышел их проводить. Идти по схватившемуся ледком насту было сложно, охотничьи лыжи разъезжались, даже не смотря на подбивку — олений камус. А вот днём, когда солнце растопит наст, придётся ещё и отряхивать комья липкого снега. Оглашенный понял замысел хозяйки — передвигаться только ночью. Похоже, что и у неё зрение было не совсем человечье. А вот дыхалка гнилая, словно у столетней старухи, со свистами и стонами. Чахотка то и дело останавливалась, сгибаясь от надсадного кашля. Ещё не наступило утро, время, когда самый мороз и лёгкий ход, Чахотка вытащила из-за пояса, охватывавшего полушубок, топор и рубанула по дереву. Оглашенный тотчас повиновался её желаниям: вытоптал в снегу площадку для костра, нарубил тонких веток на растопку, небольшой ствол — на дрова, изготовил рогатки и приладил жердь для чайника. Пока в нём топился крупнозернистый снег, почему-то пахнувший весной, развязал тюк с палаткой и положил его на снег — садись, хозяйка. И лишь спустя время заметил, что Чахотка, рассасывающая замёрзший собачий жир, смотрит на него исподлобья. И взгляд её враждебен, даже жесток. Так смотрят на разоблачённого предателя.

— Я тебе не велела стелить брезент, — сказала Чахотка.

В предутренних сумерках её серые глаза казались чёрными стекляшками.

Оглашенный лишь расплылся в очередной улыбке. Он предчувствовал другие испытания от хозяйки, которая уже не могла доверять ему. Чахотка вытащила из своего мешка с провизией круглую лепешку, с трудом разломила её, наколола обе части на палочки и стала поджаривать на костре. Запах горелого масла и подпечённой корочки вскружил оглашенному голову. Он ощутил, что в желудке проснулся голод и принялся жечь и плавить всё его нутро. Заработали слюнные железы, и оглашенный еле поймал момент, когда хозяйка на секунду отвлеклась на лепёшки. Он сглотнул тягучую голодную слюну.

А Чахотка ласково спросила:

— Хочешь хлебца?

И протянула ему прутик. Но смертник уставился на неё оловянным взглядом и навесил прежнюю улыбку.

Второе испытание было пройдёно. Но оглашенный знал: хозяйка всё время держит руку на древке топора. Несмотря на это, не шарахался от Чахотки, когда она оказывалась за его спиной. В голове смертника какой-то голос постоянно нашёптывал ему:

— Не бойся. Ты нужен хозяйке. Она без тебя никто. Ищи…

Путники обошли заимку в три дома с сараями. Собаки было подняли лай, но быстро замолчали. Кто-то вышел на заснеженный двор, но по непонятной причине поглядел совсем в другую сторону, заслонившись рукавом от солнца.

Хозяйке снова стало плохо, да так, что она повалилась на снег, свернувшись калачиком. Оглашенный сам вытащил из её заплечного мешка жестянку с жиром и подал ей. И опять удостоился злого, змеиного шипения:

— Я тебя не просила.

Она провалялась на снегу, пока зимнее солнце не скрылось за кронами сосен. Поднялась, сняла ружьё, щёлкнула затвором и сказала:

— Иди впереди, оглашенный. Или ты кто-то другой? И помни: тебе пути назад нет.

К ночи ударил совсем не мартовский морозец. Чахотку кидало из стороны в сторону, но её руки, казалось, были сделаны из железа. Дуло было постоянно направлено в спину оглашенного. Смертник дал себе зарок больше не вызывать подозрений, что бы ни случилось. Но всё же нарушил его. Ему тоже нужна была эта преступница.

За спиной послышалось мягкое падение тела и выстрел. На голову оглашенного посыпались сбитые ветки сосны. Он повернулся и увидел, что Чахотка валяется на снегу без сознания, а ремень ружья сполз с её плеча. Покачал головой и отправился осматривать деревья. Наверное, близко была река, потому что очень скоро на глаза попалась ива. Оглашенный вытащил из ножен Чахотки нож и настрогал в котелок ивовой коры. Собрал костерок, засыпал кору снегом и сварил крепкий отвар. Сунул хозяйский нож на место, отлил целебное варево в кружку и, дуя на ложку, стал вливать его в оскаленный рот болящей. Он вспоминал: «Когда-то в другой жизни старенькая добрая женщина ивой все хвори снимала: и лихорадку, и боль, и перебои в сердце, и нагноение по всем частям тела. Туберкулёзнице ива что мёртвому припарка, но, может, Чахотке полегчает».

Он очень удивился, что так и произошло. Хозяйка задышала уже без стонов и всхлипов в грудной клетке. А вскоре пришла в себя. Ещё не открыв глаза, ощупала ружьё, топор, нож. Пошарила у себя за пазухой. Оглашенный помог ей усесться. Чахотка долго вглядывалась в его лицо, застывшее с тупой неизменной улыбкой, а потом еле прошептала:

— Я всё… равно… тебя убью…

Над ней под искристыми звёздами и выплывающей маслянисто-жёлтой луной стоял огромный худой человек. И в его глазах не было смысла. И в улыбке почти чёрных губ, обнажавших крупные зубы, тоже не было смысла. Чахотка почему-то скривилась, словно захотела заплакать, но быстро справилась со своей слабостью. Она не перестала вести оглашенного под прицелом, но хотя бы заговорила со смертником.

— Тут протекает Мшанка. Паршивая, мелкая речонка. Но здесь, под крутым берегом, омут. В девках я с подружками туда ныряла. Страшно было, когда под тёплой водой тебя будто холодными руками ухватят и куда-то поволокут. Зато весело потом на берег выбраться. Подружка моя, Олька, однажды не выплыла. Только руки над водой вскинула и крикнула что-то. Я ей не помогла, за себя испугалась. Зато сейчас я её подниму. И ты рядом стой, — велела Чахотка.

Она первой съехала по берегу на снежные заносы тёмного льда. Оглашенный скользнул за ней. Чахотка снова разделась до рубахи, вытащила из одежды нож, который раньше назвала юкагирским, и вспорола себе запястье. Заливая кровью круг на чистом от снега льду, запела песню, которую оглашенный слышал на заимке раньше… когда ещё не был смертником.

Через некоторое время в темноте подо льдом что-то изменилось, вроде как поднялась со дна тина. И из этой тины показался детский скелетик.

— Покажи мне, Ольга, куда пошла такая же нелюдь, как вот этот?

И Чахотка указала на оглашенного. Скелетик стал опускаться вниз, в свой мир смертного покоя. Однако кости, теряя фаланги пальцев, которые, отломившись, тонули в мути, указали вперёд. Скоро лёд стал прежним.

Чахотка стала одеваться, приговаривая: «Вот и ладненько. Негодной ты была подругой, Олька, трусливой и трепливой. Но спасибо и на этом». Хозяйка прикрикнула на оглашенного: «Чего встал-то? Вперёд, к лесу пошли!» Оглашенный молча повернул в противоположную сторону. Хозяйка взгрела его киркой, заорала, что пристрелит тут же. А потом замолчала, двинулась следом.

— Ты считаешь, что Ольга обманула меня? Сохранила обиду, что я ей не помогла и даже никому не сказала, где она нашла свою смерть?

Оглашенный шагал к замерзшему болоту со стеблями обледеневшего рогоза. Он ещё не был в силах хоть что-то сказать хозяйке. Смертник оглядел болото, склонился над крупной кочкой. Взял из рук хозяйки кирку и ударил. Сталь отлетела от кочки, как от камня.

— Идиот, лом возьми. Снизу бей, — посоветовала Чахотка.

Оглашенный долбил и долбил кочку, без усталости и перерыва. Чахотка потеряла терпение, из её рта посыпались такие слова, которые не всегда услышишь от мужчины, не то что от женщины. Наконец лом ударил в камень. Оглашенный вывернул его. В гнезде, образованном камнем, оказалась мешковина, а в ней — кожаный мешок. Смертник отошёл подальше, чтобы хозяйка насладилась находкой. А она громким шёпотом восторгалась:

— Отборный шлих! Без песка, только чешуйки и мелкие самородки. Глянь, остолоп, а это-то каков! Сантиметров пять! Ну, молодец Чича… Или не Чича… Нам ведь не узнать, чья это нычка.

Оглашенного совершенно не интересовал схрон наворованного у государства металла. В голове у него крутились обрывки событий, которые привели его в дом Изотыча и Чахотки. А она вошла в раж. Признавая превосходство оглашенного в деле поиска, заставляла бороздить снежные просторы вокруг Мшанки. А сама теряла разум и силы. Её глаза ввалились, щёки зажглись кирпично-красным румянцем. После приступов кашля она сплёвывала на снег красные сгустки. А однажды вечером не смогла подняться с брезента и спросила кого-то: «Это конец?»

Оглашенный нашёл вытаявшие из-под снега кустики брусники, надрал коры ивы и целыми днями грел в кострах камни, которыми обкладывал больную на ночь. Каждое утро он пытался отойти от их логова на поиски схронов и возвращался на просьбу, с каждым разом всё более жалобную — «останься». У них было уже четыре схрона из шести, но Чахотка почему-то не гнала его на поиски других. Взамен его заботы она рассказывала ему забавные истории о себе.

— А ты знаешь, что меня чахоткой маманя наградила? Она была вольнонаёмной. Отец и не подозревал, что она беременная. Однажды явился с дежурства, а дома среди красных простыней кусок мяса. А жены нет. Мясо пищит, ручки-ножки трясутся. На седьмом месяце я родилась, в отцовской шапке жила. Зэчка-юкагирка меня горячими бутылочками отогревала. Мамку свою больше не увидела. Отец в погоню бросился. Может, не нашёл, может, грохнул.

— Я три месяца протянула на козьем молоке, подыхать стала. Юкагирка отцу сказала: каждый вечер давай ей по половине ложки крови любого животного, которого сам убьёшь. И к году я так оправилась, что полуслепая юкагирка за мной уследить не могла. С трёх лет сама в лесу гуляла. Отец драл ремнём, а я всё равно убегала. А когда батя отдал меня в садик круглосуточный, болезнь вернулась. Так и живу теперь: не то на этом свете, не то на том.

— Я по сути своей охотница. Риск уважаю. Мне дармового счастья, свободы, или любви там, или фарту не нужно. Лишь то, что сама взять смогу. Знаешь, сколько раз из-за меня мужики голову теряли? Золото-бриллианты обещали? Даже стрелялись. А мне нужен такой, за которого я сама в руки ружьё возьму и на смерть пойду.

Больная отвлекалась, восхищаясь собой, и не замечала, что оглашенный стоял возле неё без обычной улыбки. Он думал: «А где же другие люди в твоём мире, охотница? И многое ли ты взяла к своим двадцати пяти-тридцати годам?» Нельзя сказать, что оглашенный ненавидел свою хозяйку. Он понимал: Чахотка ни ему, ни другим не нужна.

А суть натуры человека, по-видимому, отражается и на его судьбе. Однажды хозяйки не стало по-северному банально и просто. На стоянку искателей схронов вышел медведь-шатун. Он уже дважды попробовал человечины, но не насытился: спрятанные останки растащили росомахи, волки и лисы-воровки. И чутьё гнало его дальше — туда, где таскаются по земле те, за кем съеденные охотились.

Оглашенный в это время был в отлучке, потому что требовалось найти ещё две «Чичины нычки». Чахотка не хотела его отпускать, говорила, что с бати и с Георгиевича и того, что есть, достаточно. Увещевала тем, что попробует выпрямить его голову. И убивать не станет. Это она так просто, по злобе говорила. Смотрела на него глазами, которые из серых стали голубыми, как мартовское небо. Оглашенный уже научился произносить кое-какие слова. Но сказать Чахотке в ответ, что ворованное следует возвращать сполна, не захотел. Зачем лишний раз казнить умирающую, которая тешит себя мнимым превосходством над всеми людьми?

— Оглашенный… — позвала его напоследок Чахотка.

Он остановился, но не обернулся.

— Ты добрый, оглашенный.

Это были последние Чахоткины слова.

В тот раз пришлось два раза разбрасывать бурелом. И золота в каждом кожаном мешке было меньше. Зато в последнем он нашёл наконец отгадку, чем была чёрная загогулина. Зубом головы с мужской кулак величиной. Эта башка тоже была покрыта чёрным матовым лаком. Страшной, как смертный грех: с покатым лбом, крохотными глазами в опухших веках, с громадной пастью с торчавшими из неё зубами. Оглашенный вставил обломок, но он не захотел держаться на месте. Пришлось всю голову обмотать шнурком.

Оглашенный заторопился назад, в логово. Он решил показать башку Чахотке. Она точно должна знать кое-что про эту голову.

Но на подходе к стоянке возле сосны, выросшей между двух камней, с наветренной стороны ноздри резанул запах зверя. А ещё крови. Медведь уволок куда-то тело несчастной Кати. Ясное дело, проквасит под ветками и сожрёт. Оглашенному было некогда отыскивать и собирать воедино тело погибшей. А вот юкагирский нож, которым Чахотка обороняла свою жизнь, он поднял.

До Бодайбо два дня пути. А там ему предстоит завершить первую часть пути, начатого в декабре тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.

***

В начале апреля в Первое отделение милиции города Бодайбо, расположенное около центрального рынка, вошёл высокий, очень худой человек с изуродованным, как бы перекошенным лицом. На нём было старенькое, но ещё приличное пальто. А в руках он держал фанерный ящик. В таких на почте отправляют посылки. Народу было много, все шумели, то жалуясь на кражи или обидчиков, то выясняя, кто за кем занимал очередь. Мужчина спросил крайнего и встал у стены, но ящик из рук не выпустил. Лавки-то были все заняты. Потом он от скуки принялся читать объявления на стенах, долго простоял перед стендом «Внимание! Розыск!» Кто-нибудь внимательный заметил бы, что мужчину очень заинтересовал снимок разыскиваемого в милицейской форме.

Дежурный за стеклом, молоденький лейтенант, сердито и нетерпеливо принимал заявления от потерпевших. Кого-то отправлял переписывать их, с кем-то просто беседовал, а потом выпроваживал, кому-то указывал на список работников с часами личного приёма. А мужчина с ящиком послонялся по маленькому отделению, постоял то у одной стены, то у другой. Но так ни с кем из публики и не заговорил. Через два часа подошла его очередь. Он поставил перед дежурным лейтенантом ящик, загородив своё лицо, и сказал тихо, гнусавя и неправильно произнося слова:

— Хочу сдать золото, наворованное на прииске Артёмовском.

Лейтенантик открыл было рот, чтобы назвать другое ведомство, но снял телефонную трубку со словами: «Подождите минуточку». Однако странное дело, телефон не работал, сколько ни пытался лейтенант нажать пальцем на рычажок. Тогда он сказал:

— Не уходите, сейчас я приду с начальством.

Закрыл окошко и бросился из дежурки по коридору.

Когда появилось несколько милиционеров разных чинов, мужчины уже в приёмной не было. А на стене вокруг резиновой нашлёпки с телефонной разводкой торчали обрезанные провода.

— Тревожную кнопку нужно было нажимать, идиот! — вызверился человек с полковничьими погонами.

Лейтенант покраснел, как нашкодивший мальчика, опустил глаза и прикусил губу.

А у мужчины в старом, но приличном пальто было ещё много дел. Он купил в кассе билет на автобус, чтобы потом пассажирским поездом отправиться на запад. Ему нужно было срочно попасть на станцию Вирга. А затем найти заимку, опустевшую после ареста хозяина. Проверить, уцелели ли документы на имя Лузгина Тимофея Алексеевича под досками в чулане. Если постарались серые лесные разбойницы, то следовало подумать о новых бумагах, с которыми можно двинуться на север. Ведь именно туда откочевал с началом весны маленький народ юкагиров. Перед ним у Лузгина должок: нужно было вернуть страшненькую голову их божка, крашенную в чёрный цвет. И ритуальный нож, рукоятку которого украшала такая же голова, только совсем маленькая.

А уж потом… Если повезёт, хорошо было бы узнать о судьбе ребятишек, которых бросила кукушка-мать в поезде. Если удастся найти хоть одного и помочь чем-нибудь, то мужчина сможет возразить Сиплому, что он не такой, как уголовник, который постоянно являлся ему в снах. Лузгин — добрый человек.

Это были последние слова несчастного. Лузгин обхватил голову руками. Пожалуй, бедолаге повезло больше, чем ему самому. В конце концов, он столько уже наломал дров — приказ не выполнил, сведения о пассажирах не собрал, полномочия превысил, что терять уже нечего. Старлей вытащил нож из мешка, сдёрнул пиджак с тела, разрезал нательное бельё, какой-то жилет, натянутый на голое тело, и обнажил подмышку усопшего. К своему удивлению, обнаружил вшитый под кожу предмет, на ощупь похожий на патрон, только гораздо тоньше. Может, и вправду вскрыть мертвеца? Конечно, такое действие не оправдаешь перед куратором и руководством. Но ведь не зря покойник ради мести Таче настаивал на нём.

Через минуту в руке Лузгина оказалась металлическая трубка. Он отколупнул её крышку и вытряхнул на окровавленную ладонь свёрток папиросной бумаги. Это точно была карта! Только без названия пунктов, вроде чертежа. Капитан вытер руки о рубаху, чтобы не заляпать её ещё больше. Разобраться в каракулях он, конечно же, не смог. Тогда принялся за тщательный обыск вещей погибшего. А Сиплый-то оказался не простым старателем, который отправлялся на севера за удачей! В жилет были вшиты немаленькие деньги и письмо, в котором, кроме имён, ничего не было. Оперуполномоченный старший лейтенант Лузгин Тимофей Алексеевич прочёл их и понял, что летит кувырком в бездну, похлеще адовой.

Что он мог сделать сейчас? Для начала избавиться от тела преступника, вора, расхитителя богатств недр, принадлежавших народу, хотя и по-человечески доверившегося Лузгину. Он не забудет обещание, данное мертвецу, — при случае найдёт Тачу. Задержит, допросит и закроет. Да ещё шепнёт сидельцам, что тот завалил Сиплого во время побега. Такое не прощается, удавка, несчастный случай или заточка предателю гарантированы. Потом попытается раствориться в огромном пространстве страны, чтобы выполнить свой долг, сохраняя верность присяге. А для этого ему нужно не попасть в жернова двух государственных систем — Министерств Государственной безопасности и Внутренних дел. Можно, конечно, ничего не делать, просто сдать материалы куда следует. Но тогда он покойник. Уж слишком важные лица упомянуты в письме. Никто не поверит отговорке, что старлей не ознакомился с ним. Можно провести своё расследование. И всё равно он окажется покойником. Из таких переделок живыми не выбираются. Лузгин выбрал второе. Он снял с шеи мертвеца странный талисман на толстом шнурке — чёрный корявый кусок металла, напоминавший коготь. И сбросил Сиплого на насыпь. Дождался момента и выбросился из вагона сам.

***

Лузгин не мог осознать, сколько времени он ничком провалялся в глубоком овраге, над которым возвышалась железнодорожная насыпь. Прийти в себя помогли вороны. Они начали ссориться из-за поживы — неподвижного тела. А потом самые смелые вспрыгнули на окровавленную телогрейку. У старлея не было возможности отогнать их взмахами рук, всё тело неимоверно болело. Он просто перевернулся на спину. И вороньё как ветром сдуло. Птицы долетели до близкого леса и принялись жаловаться на неудачу. А когда капитан собрался с силами и встал на четвереньки, вороны исчезли в лесу, будто их и не бывало.

Во время падения улетели куда-то оба валенка; чтобы найти сапоги и мешок, Лузгину пришлось поползать вдоль путей. Когда он нашарил в сугробе залубеневшие кирзачи, то даже прослезился, потому что в подмётку были вшиты его настоящие документы: паспорт, удостоверение уполномоченного и приказ. Мешок отыскался неподалёку.

Лузгин решил двинуться к лесочку на краю громадного поля. Лес — это шанс выжить в трескучий мороз. Это возможность наткнуться на зимовье или заимку. Ни в городе, ни в деревне ему лучше не появляться.

Сосны встретили его шумом в ветвях. Это покушавшиеся на него вороны уже угнездились на ночлег, но по какой-то причине сорвались искать другое место. Лузгину тогда и в голову не пришло, что этот факт начинает новый этап в его отношениях с животным миром. Голова была занята другим: успел ли он сунуть свою кружку в мешок в самом начале кипиша в вагоне. Если нет — прощай, единственная возможность обогреться вскипячённой на костерке снеговой водой. Капитан заметил, что совсем рядом горбатится сугробами заброшенный санный путь. И зашагал по нему, почти теряя сознание от мучительной боли.

Уже по темну он услышал хриплый от ненависти лай. Это удача! Рядом жильё, а в нём люди. Если б оно было пустым, хозяева увели бы пса. Уж в зимовье-то ему дадут отлежаться и согреться. Собака гавкнула ещё несколько раз, но уже тише. А потом, видимо, забилась в будку или под телегу. Послышался басовитый голос:

— Эй, Серко! Куда подевался, пустобрёх, язви тя в дурную башку! Кого почуял? Кто здесь?

— Это я, путник. Ограбили в поезде да на полном ходу выбросили… Зашибся я. Помоги, прошу, помоги, добрый человек! — попытался крикнуть Лузгин, но звук, казалось, потерялся в густых соснах.

— Нету здесь помощи! И в дом не пущу. Сначала все говорят — ограбили. А потом, глядишь, варнак-разбойник тебя самого порешить хочет.

Старлей в плотных зимних сумерках разглядел тусклый свет лампы-керосинки в окне маленькой избушки, здоровенного седобородого мужика с ружьём, направленным в темноту. От отчаяния, боли и изнеможения Лузгин покачнулся, сделал шаг сторону и упал бы в снег, если б не ухватился за ствол сосны. Дуло ружья тотчас переместилось в его сторону, хотя мужик не мог видеть капитана. «У этого бирюка феноменальный слух и реакция», — подумал Лузгин и сполз по сосне в снег.

Очнулся он от безжалостного пинка в бок. Ружьё было по-прежнему наставлено на него.

— Так ты это… и впрямь ограбленный и зашибленный. Но такое дело… избушка у меня махонькая, а я гостей сегодня жду. Могу в чулан матрасов да старых перин накидать, ночуй, так уж и быть. Но чулан не протапливается. Так что сам выбирай: костерок в лесу или лежанка в чулане. Ну, что думаешь?

— Чулан… — еле слышно выдохнул капитан.

— Тогда поднимайся да ступай. У меня тут лакеев нет под локоток поддерживать.

Так они и двинулись к зимовью: спотыкающийся старлей, а за ним — мужик с ружьём, который вертел головой, всматриваясь во тьму, и к чему-то прислушался.

Лузгин повалился на старый матрас, закрытый половиком, из которого торчали нитки, и тотчас уснул. Не увидел, как седобородый навалил на него две пыльные перины. Проснулся внезапно, сразу, будто и не смыкал глаз. Выл Серко, тоскливо и пронзительно. А в избе шептались голоса. Старлей, кривясь и закусывая губу от боли, приподнялся, стал шарить по стенам чулана. Одна была из кругляка, без окна. Другая — из досок, без старания подогнанных друг к другу. Старлей знал, что такие помещения пристраивают в небольших избах, чтобы складывать в всякую не особо важную утварь или ночевать там летом. В щелястой стене, отделяющей чулан от кухни, Лузгин нашёл зазор и попытался расколупать его, но только ободрал ноготь.

Сунув кровоточащий палец в рот, Лузгин стал смотреть в крохотную щёлку. Видны был только свет из избы да край выцветшего салопа.

— Ну, здравствуй, доча. Долго ж ты до батьки ехала…

— Могла бы и дольше, ведь на всю семёрку присела.

— Вовремя, доча, прибыла, вовремя. Без тебя с Петром у нас тут всё не по чину. Петька-то где? Сколь ему досталось?

— Деревянный макинтош ему достался, батюшка…

Лузгин знал, что этот макинтош означает на фене гроб для расстрелянных или просто смерть. Отец беглой преступницы отреагировал философски:

— Ох ты… Но ничё, его мы все в своё время примерим. Сама-то как? Дыхалку по-прежнему ломит? Слышь, как мой Серко надрывается? Видать, почуял что-то… Умный, зараза, помесь от того волка, шкура которого на седло для твоего коня пошла.

— Давай, батя, о главном. Меня ведь с самого байдана вели. С двух сторон. Погань краснопёрая и блатные. Ушла через мокруху. Я вот чё думаю, батя. Без оглашенных мне не справиться. А их ты должен найти.

— Поищу, чё… Один у меня в чулане дрыхнет. То ли с поезда сбросили, то ли сам выпрыгнул. Сойдёт для почина?

Женский голос уже не шёпотом поинтересовался:

— Старик седой? Кахыкает каждую минуту? А глаз у него желтый, волчий.

— Да не, Катя. Молодой, только покоцанный.

— Пойдёт.

— Да и нам нужно идти, доча… Серко заждался. Сала натопим, я ведь его кормил от пуза. Станешь принимать не по ложке, а по две. Будет тебе здоровье, кровиночка моя…

«Ага, — подумал капитан. — Так Чахотка — это баба, а не мужик. А ведь все считали по-другому».

У Лузгина выступили слёзы на глазах. Животных, особенно собак, он любил. Старлей закусил кулак. Нужно стерпеть. Вырвать из сердца дорогое, заполнить его болью, чтобы победить зло. Если удастся потянуть за эту ниточку, которая обнаружилась в зимовье, можно выйти на расхитителей золота с приисков.

С ним творилось что-то странное. Он слышал всё: и полные фальши ласковые слова, и подманивание, и звуки борьбы, и тонкий визг, с которым собачья душа унеслась в ночное небо. Затем весь дом наполнил тошнотворный запах. Отец и дочь готовили снадобье, перебрасываясь отрывочными фразами. А потом жрали жареное мясо и пили самогон.

Итак, что Лузгин узнал о преступнице? Она не досидела свой срок, подалась на прииски. Скорее всего, похитила ребятишек — кто заподозрит в многодетной матери воровку золотых запасов страны? Она прекрасно понимала, что за ней следит уголовный розыск и на каждом шагу преследуют враги-конкуренты. Убила проводницу неподалёку от места, где жил её отец, и сбежала. Мотю и Тачу наверняка повязали, Сиплый умер. И сейчас ей требуется какой-то оглашенный, чтобы творить своё чёрное дело дальше. Значит, Лузгину судьба стать этим оглашенным. И он готов принять её.

Отец с дочерью затянули странные песни. Их хмельные голоса сплетались в жуткий мотив, от которого хотелось удавиться. А слова на неизвестном языке, полные гортанных звуков, вызывали ярость. В одно и то же время пение казалось ядом, сворачивавшим внутренности в болезненный ком, и неким подобием алкоголя — чем больше пьёшь, тем больше хочется.

Лузгин сначала покачивался, как заворожённый, а потом опомнился. У него есть важня улика — карта, собственные документы. Их нужно спрятать. Сначала он разрезал просмоленный шпагат на подошве сапога, вынул документы, а вместо них засунул деньги. Потом, приметив короткий ломик, попытался поднять половицу в углу чулана. Под нею обнаружилась рыхлая земля вперемешку с крохотными обрывками ткани и бумаги. Понятно, поработали крысы… Вечно голодные, злющие серые лесные крысы. Если убивать такую, она до последнего вздоха будет кидаться на врага. Ладно, чего уж там. Он же решил для себя, что не останется живым после схватки с преступниками. И документы ему ни к чему.

А вот куда поместить цилиндр с картой? Разве что постараться запомнить её, а металл сунуть в груду железок. И тут Лузгина словно шибануло током. Запомнить? Это в кромешной тьме, с тонким лучиком света из щели в стене? Он сошёл с ума… Или реально мог видеть без света — распорол подошву, поднял половицу, увидел следы жизни крыс! Откуда это у него? Он сильный, хорошо выученный опер. Там, где другой помрёт, Лузгин выживет. Но сейчас он в ужасе от загадки его зрения и ощущений. Может, таким его сделал талисман Сиплого? Старлей обломком ножа поцарапал чёрную матовую поверхность. Под лезвием блеснула жёлтая полоска. Лузгин прикусил обломок, как он раньше думал, железа. Да это же простое золото, для маскировки покрытое каким-то средством! Нет уж, поистине чудесные свойства золото человеку дать не может. Оно сделает его богатым, могущественным. Но не видящим в темноте и не воспринимающим того, что доступно только зверям да птицам! А если ещё вспомнить поведение ворон, бедняги Серко…

Тут Лузгин услышал падение большой бутыли, движение табурета и пьяный голос Кати-Чахотки:

— Иди, батюшка, готовь гостю баньку…

И Старлей повалился навзничь, лихорадочно заглатывая папиросную бумагу. Она впитывала слюну, липла к нёбу и глотке. Но он проглотил карту! И притворился спавшим, как говорится, без задних ног.

Скрипнула дверь чулана, раздался голос Чахотки:

— Эй, гостюшка… Да не притворяйся, что спишь, я такое на раз чую. Поднимайся да пошли в баньку. Сама тебя попарю, доволен останешься.

Лузгин все же промычал что-то, будто спросонок, повернулся. Чахотка стояла перед ним нагой. Худа, конечно, сутуловата, с узкой грудной клеткой, какая бывает у всех туберкулёзников. А вот бёдра её были широки, ляжки полны, икры с хорошо развитыми мышцами.

— Не надо по мне глазами шарить… Ты руками пошарь… Аль помочь тебе?

И Чахотка принялась раздевать старлея. Точнее — досматривать, проверяя каждую его вещь. Подняла с полу «фаршированный» деньгами Сиплого сапог и усмехнулась:

— Ого! Гостюшка-то у нас с приданым. Откуда лавэ, не спрашиваю. Уже всё равно.

Лузгину надоел этот обыск, и он не позволил ей снять с него нижнее бельё. Сказал:

— Банька — это хорошо. Банька с красивой бабой — это рай. Веди.

Чахотка рассмеялась:

— А гостюшка-то наш — краснопёрый. Как же тебя занесло сюда, мусорок? Да ты рот свой губастый захлопни, не объясняй. Мне ль мужиков не знать? Не обманешь. Только сейчас тебе ни одно слово не поможет.

Неожиданно она прильнула к Лузгину, впилась ему в губы воняющим собачьим жиром ртом. Капитан отшвырнул Чахотку, выблевав на белое и гладкое тело желчь с хлопьями папиросной бумаги. И тут ему врезали по затылку так, что он мигом провалился во тьму.

На секунду Лузгин пришёл в себя. Его волокли на мешковине по снегу. Над ним сияла луна в трёх кругах желтоватого света. Пришла совершенно несвоевременная мысль: «Мороз-то градусов сорок». И капитан снова отключился.

Сознание вернулось к нему от чудовищной боли. Он был привязан к столу в крохотном помещении, затянутом пеленой пара. Его виски и макушку сдавливало что-то вроде короба, остро вонявшего можжевеловой древесиной. Кости, казалось, трескались, из-под деревяшек струилась кровь, такая же горячая, как пар. И закричать нельзя — челюсть крепко держала металлическая скоба.

— Батя, не тяни. Упустишь момент, и он просто сдохнет… Ну, на счёт раз… два…

В голову старлея, наверное, выстрелили с обеих сторон. Не слыша звуков выстрела, он полетел во тьму…

…Оглашенный сидел голый в холодном углу избы на тюках шкур и улыбался. Он не помнил, как его зовут и как он появился здесь. Если красивая сероглазая женщина совала ему чашку слизистого отвара, он её выпивал. Если дюжий седой мужик выводил его нагишом на улицу, справлял нужду. Если оставался в избушке один, просто сидел и улыбался.

Спал ли он? Возможно. Иначе откуда, как кроме снов, ему являлись молодые листочки берёз, буйные цветы саранок, рыжие иголки, скинутые лиственницей? А ещё плотные слои сероватой земли, скрывавшие тряпичные узелки или торбы. И где, коме видений, он мог узнать себе подобных — с перекошенной головой, круглыми шрамами на висках? Нет, они были совсем не похожи на самого оглашенного, потому что их одежда истлела, а плоть облезла. Но он проводил рукой по своим вискам и находил такие же шрамы. Более того, останки прежних оглашенных пытались ему что-то сказать…

В таких случаях он закидывал изуродованную голову и хохотал. Придерживал отбитое нутро руками со сросшимися костями рук и заливался смехом над тем, чего не может быть никогда.

Когда хозяева — молодка и старик — были дома, то они оборачивались на него, сердились, кричали что-то непонятное. И он замолкал. Оглашенные всегда выполняют волю своих хозяев. Слов они не понимают, но вот посыл, желание чувствуют. Но день за днём хозяйские речи стали доходить до оглашенного.

— К весне будет готов, — говорила молодка. — Он сильный, батя, ты же понимаешь, какой он сильный? Я бы и сейчас его в лес выгнала.

— Доча, земля мёрзлая.

— Да я бы сама бы с кайлом и ломом следом пошла. Батя, Назарчук шесть торб снарядил, в каждой больше кило. Ты представляешь, какие это деньжищи? Жаль, места известны только Чиче.

— Доча, у тебя ума палата и ведьма ты знатная. Но мы потеряли оглашенного Чичу. Чёрт знает, что с ним случилось. А без него — никак. Ну не перепахивать же весь лес гектарами, а? Нас или местные мусорам продадут, или мусора под цугундер подведут. Да что там… Шлёпнут на месте. Золото делёжки не любит. Я сызмальства при краже рыжья с приисков. Поболе твоего понимаю.

Оглашенный всегда волновался при таких спорах хозяев. Он был готов идти хоть сейчас искать этого Чичу. Достать его даже из-под земли. Волнение перерастало в желание действовать. И однажды, когда хозяев не было дома, оглашенный даже встал со своего места. Дальше сеней он не ушёл, потому что изба была заперта. Там он долго глядел на одну из латаных телогреек, на пару сапог. Он даже понял, что в них далеко ней уйдёшь: подошва-то одного подпорота. Поворошил узел с бельишком и нашёл чёрную загогулину на шнурке. Хотел бросить назад в узел, но почему-то не смог расстаться с ней. Решил спрятать в кулаке.

А вечером этого же дня произошло небывалое событие. Молодка при лампе раскладывала небольшие картинки и вдруг вскрикнула:

— Батя! К нам кум едет, с часу на час здесь будет. Беда у него!

Мозг оглашенного чуть не взорвался от озарения: кум — это большое зло, это опасность! Старик тут же спихнул оглашенного в подпол. А молодка шмыгнула в чулан.

Однако прошло немало времени, прежде чем возле избёнки захрустела под шинами наледь на подтаявших днём мартовских снегах. Оглашенный, раньше не чувствовавший ни холода, ни жара, затрясся на ларе с картошкой. Он внимательно слушал разговор, пытаясь за теми словами, которые уже узнал, отыскать другой, новый для него смысл.

— Ну, здрав будь, Изотыч! Давненько не виделись.

— Здравия желаю, Пётр Георгич! Прошу к столу: котелок картохи да чекушечка у бедного пенсионера для дорого гостя всегда найдутся.

— Да я на минуту всего, под видом охоты. Хотя и предупредил, что три дня буду отсутствовать. Потому что с плохой вестью: Назарчука взяли!

— Да как же так! — Оглашеный услышал, как тяжело рухнул на табурет грузный старик. — Не может того быть: мы же всё предусмотрели! До Назарчука сам чёрт не смог бы добраться! Шлих шёл через десятки рук от забойщиков до вольнонаёмных и только потом скапливался у Назарчука! Самолётами с пятьдесят первого года не перевозили, со спекулянтами связи обрубили! Как?! Скажите мне, как?!

— А ты сам подумай, Изотыч. Конечно, вывоз маленькими партиями через тайники в тайге, как в прошлом веке, был хорошей идеей. Спекулянты — тьфу, мелкая сошка. Закрыли и позабыли.

— Крупный заказчик?.. — прошептал Изотыч.

— Крупнее некуда. И он не дождался последней партии. Теперь из наших потрохов этот шлих выжмут.

Старик издал горестный стон.

— И да, Изотыч, по оперсводкам, твоя дочура ещё в ноябре на лыжи встала. А среди блатных слух прошёл, что она как раз для вывоза крупной партии шлихового золота направилась в Бодайбо. Как увидишь Катеньку, передай ей привет и пожелания здоровья. Я ж её ещё малышкой на коленях держал, лекарства доставал, в санаторий устраивал.

Изотыч взорвался:

— Да провалилась бы эта дочура-курва! Пристрелю, как только появится! Я её десяток лет не видел и видеть не желаю!

— Ну-ну… Я из Бодайбо прибыл на совещание в Нижнеудинск, а оттуда прямиком в Москву. Желательно услышать хорошие вести до того времени, как вернусь. Не провожай, Изотыч…

Старик ещё долго сидел за столом, постукивая пустой кружкой о дерево. Чахотка в чулане не подавала ни звука. Потом Изотыч рывком, так, что табурет упал на пол, поднялся и пнул чуланную дверь. Оглашенный услышал две сочных пощёчины.

— Ну, о чём я ещё не знаю, Катюша? Что ты от меня скрыла? От меня, отца родного?! Всё тебе простил, всё! И спекулянта твоего тоже! Ты знаешь, сколь я деньжищ отвалил, чтобы тебя из крытки вытащить? А ты чем отплатила? Чичины нычки собралась одна загрести? Людей подставить, все прииски с ног на голову перевернуть? Говори, где Чича! Ты убила его?

Чахотка заговорила абсолютно спокойно:

— Всё вы, родимый батюшка Андриан Изотович, знаете. И об арестах пятьдесят второго года помните. И о том, что это я предложила вместо жадных людишек оглашенных использовать. В одном виновата: и подумать не могла, что оглашенный хозяина сменить может. Вот и наш Чича сменил. Только рассказать, конечно, ничего не смог. Помер он сам, оглашенные долго не живут. А теперь за мною блатные идут. Получается, что это ты с кумом меня подставил. И я, подбирая Чичины нычки, тебя и твоего драгоценного Петра Георгиевича спасаю от вашего заказчика. Коли выйдет дело, я за ваше спасение большую цену запрошу. И вы её дадите. А не получится, за нас всех и помолиться некому будет. Вот так-то, батюшка.

Отец помолчал, потом спросил:

— Расскажика-ка мне про блатных.

— Я их сразу приметила. Старик возле скупок отирался, среди знающих людей мелькал. Петька мне про него много чего доложил. Не шишка, но человек важный и умелый. Других вообще в первый раз увидела. Я сразу решила, что нужно в отрыв идти. Дёрнула стоп-кран, проводница выскочила. Ну, я её того… А сама в другой вагон скользнула. Блатные решили, что я с поезда спрыгнула и следом сиганули. Дальше ничего не видела, только выстрел слышала. Соскочила с поезда почти перед Виргой. И к тебе отправилась. По моим гадальным картам выходит, что двое за мной идут.

— Двое не наряд ИТЛ с собаками, — заметил Изотыч.

— Не ты ли, батюшка, меня учил, что в лесу и кочка может сильнее наряда оказаться…

— Чуешь что-то, дочка?

— Чую батюшка. Как наяву вижу: сижу возле сосны и в последний раз в небо гляжу…

— Эх, доча, доча… Сколь раз тебе говорил: живи тихо да в покое. Ладно, открою последнюю кубышку, да и вали отсюда подальше…

— Нет, батюшка. Для меня лес, риск и фарт нужнее воздуха. Задохнусь я на покое, сдохну от тоски.

— Оглашенная ты, Катька. Как эти твои… смертники.

— Все мы, батюшка, смертники. А те, которые бессмертники, поди, с облаков на нас глядят и жалеют, что жизнь свою прожили в сопливых молитвах, а не так, как хотели.

Отец и дочь засмеялись.

Изотыч стукнул себя кулаками по коленям и сказал:

— Ну что ж, как говорит наш кум: боишься — не делай; делаешь — не бойся. Когда выдвигаетесь?

— Завтра к вечеру. Готовь снаряжение.

От сарая несло смесью тления и струганых сосновых досок. Парень хотел уже повернуть назад, но устыдился того, что решение принял, а дела испугался. Звякнул сбитый замок, скрипнула дверь, и Тишка оказался наедине с горой из гробов. Как ни странно, страх исчез. Словно кто-то большой и сильный, такой же, как отец, как дед-безбожник, вошёл в задрожавшее тело и заставил парня думать и действовать. Не могло столько народу помереть с середины октября, когда землю сковало морозом. Значит, всё же стужа унесла жизни мокшанцев… А подтвердить это можно, только если открыть одну из домовин.

Тишка достал кресало и кремень, которые у каждого сибиряка за пазухой, высек искры и зажёг фитилёк лампы. Темнота в сарае стала ещё гуще, но маленький тусклый кружок света позволил аккуратно приоткрыть верхний гроб. Саван был скомкан, и на парня глянуло мёртвое лицо… старика Кузьмина!

Как же так? Тишка своими глазами видел соседа на сходе у старосты! Не может один человек быть мёртвым и живым, да ещё в двух местах сразу… А что же с мамой?.. Уж лучше надеяться, что они с дедом доищутся до истины, чем прямо сейчас увидеть мать неживой, с белым лицом, покрытым изморозью. Тишка прикрыл дверь сарая и зашагал в деревню.

Из дома старосты уже выходили чёрные фигуры и таяли в снежной пыли.

— Жалко, что Егорушка на сход не пришёл. Он ведь такой же говорун, как и ты, Прохор, — раздался голос Лукича.

Дед буркнул что-то непонятное и почти упал в руки Тихона. Спросил коротко и сердито:

— Где был?

Парень решил было сразу всё рассказать, но почему-то мороз сбил дыхание, мельчайшими жалами впился в лицо, и Тишка решил молчать до дома.

— О чём на сходе говорили-то? — спросил он, стягивая с деда катанки.

Прохор махнул обмёрзшей, несмотря на меховые варежки, рукой, подышал на скрюченные пальцы и ответил:

— Да какой это сход-то? Точно на посиделки пришли. Все меж собой бу-бу-бу, а толку — как дым в трубу. Сколь раз хотел встать да заорать: отчего в Мошани народ пропадает? Но не вышло из-за какой-то дрёмы. Но я заметил, что ты уходил.

— Я, дедуня, до покойничьего сарая добежал, — сказал Тишка и отскочил, чтобы дед не огрел его палкой за окаянство. — И знаешь, кого я там видел? Мёртвого деда Кузьмина. Да, того самого, который с тобой на сходе сидел. Вот как такое могло быть, а?

Старик нахмурился так, что глаза почти скрылись под мохнатыми бровями, помолчал и ответил:

— Отчего ж такому не случиться, если был сход, на который никто никого не звал, но все старшие со дворов явились? И ведь дотопали почти до края Мошани, хотя против такого ветра и мороза даже здоровяку вроде тебя устоять трудно.

Тишка решил подтопить на ночь, а то ведь к утру окоченеть можно, слил последнюю колодезную воду в чайник, сунул его в чело печки. Между делом попросил:

— Деда, а расскажи ещё что-нибудь про тех, кто только обликом на человека похож, а на самом деле чудит.

— Отчего ж не рассказать? Может, и пригодятся тебе мои сказки. Слушай. Вот ты сказал, что дед Кузьмин в одно время и мёртвым в сарае был, и живым у Лукича сидел. Такое и я видывал. В одно время, когда я ещё был в силах работать, отправили меня на прииски. Я думал, хоть отъемся да отдохну, это ведь не кайлом махать да смертельной пылью от камня дышать. Зря мечтал. Каторжников по трое запрягли в тележку пустую породу вывозить. Вместо лошадей запрягли. В первый же день мы таких плетей отведали, что долго не заживала кожа на спине. Потому что нельзя не только остановиться, но и шаг сдержать — за одной тележкой другая ехала. Я вечером даже поесть не смог, сорвал крест с шеи, чтобы смертоубийство над собой учинить. И тут мне один каторжник, сам полумёртвый, сказал: «Отдай мне свой крест. А я тебе надежду дам. Более ничего не могу для тебя сделать». Конечно, я передал ему ненужный крест, ибо в Спасителя больше не верил». А он мне: «Ты терпи, человек, терпи. Помрёшь, когда время придёт. До этого часа тебе Рудокоп поможет дотянуть. Он, бывало, собой от обвала прикрывал. Или в тележку впрягался вместо помершего напарника. Многим пособил выжить. А для этого нужно лишь терпеть да креста на себе не носить». Я спросил, не наваждение ли этот Рудокоп. Каторжник сказал, что это никому не известно. Ходили, мол, разговоры, что однажды забойщиков обломками скалы засыпало. Их, конечно, раскапывать не стали. Тогда и появился этот Рудокоп. С виду живой человек, но на самом деле мёртвый. И что ты думаешь? Я без креста словно сильнее стал, потому что понял: моя жизнь и смерть только от меня зависят. И всё же однажды так споткнулся, что кость сломал. И тут почувствовал, что чья-то сильная, будто железная рука меня подхватила. А чужое плечо мою лямку потянуло. Поднял глаза: рядом незнакомец, исхудалый, но жилистый. Волосы и глаза пылью запорошены, бесцветные какие-то… Не запомнил я, как смена кончилась. Кто-то меня до шалаша донёс и всю ночь лодыжку рукой сжимал. А утром я, хоть хромой и плачущий от боли, снова в свою тройку встал.

Тишка спросил тут же:

— А твои напарники этого Рудокопа заметили?

Дед вздохнул:

— Не знаю. Не принято было разговоры вести: встал, поел, на работу вышел. Вернулся, поел, упал спать до утра.

— А для чего у тебя каторжник крест просил?

Прохор улыбнулся:

— Ему помирать пришло время. Помощь Рудокопа больше не понадобилась бы. Тот человек утром не поднялся.

И Тихон решился задать деду главный вопрос: можно ли мёртвого живым сделать? Но Прохор, похоже, угадал мысль парня и погрозил палкой: я тебе за это! Но дед не мог и подумать, что покладистый воспитанник упрямее его самого раз в пять.

После чая Тишка уложил деда на печь и высказал свою потаённую мысль: «Если в Мошани повымерло столько народу, да ещё почти целыми семьями, должен же быть похоронщик? Тот, который всех в сарай отвозил?»

Покряхтывавший Прохор подскочил, как будто змея ужалила его пониже спины. Свесил с печи искорёженные болезнью ноги и стал допытываться, кто ему сказал про похоронщика. А Тишка, до глубины души удивлённый волнением деда, воспользовался удачным моментом и стал распалять старика вопросами:

— Интересно, кто он: Лукич, у которого мертвецы могут собраться в доме, или Егорушка? Ведь он один в замершей Мошани на лошади выезжает куда-то. А в Кузаково свой похоронщик был? Можно ли отбить у него тело? Оживёт ли тогда человек?

Но Прохор только застонал и стал заваливаться набок. Тишка помог ему улечься и услышал:

— Ты… про похоронщика заговорил… А ведь так… во дни моей молодости… я с друзьями называл… Да неважно кого… В восстании против него… участвовал… Был сослан в острог… там бунт поднял… меня ещё дальше упекли… Бежал дважды… Теперь… Карьку-то… в хлев… заведи… Кх…

Голос деда перешёл в тяжкое, с хрипами, дыхание.

Тишка завёл в хлев лошадь, которая стала похожа на косматый сугроб, задул лучину и улёгся на свою лавку, стал размышлять, слушая, как потрескивают от холода брёвна избы. Зря он думал, что дед Прохор со всем справится. Сейчас Мошани никто не поможет, кроме самого Тихона. В прошлый рекрутский набор забрили в солдаты троих его друзей-ровесников. Ещё четверо спасались от рекрутчины на таёжных заимках, про кого-то родители сказали, что сбежал или помер, про кого-то — на охоту ушёл и не вернулся. Тишку помог Лукич отстоять: время не военное, на каждом дворе можно оставить двух работников мужского пола. Да и единственный сын он у отца-матери. Староста и подушную подать старался уменьшить, раскорчёванные и распаханные земли скрывал — пойди найди их среди тайги-то… А ведь если бы дознались, Лукич сам бы на каторгу пошёл. Безотказный Егорушка мог доставлять хлебца в схроны для беглецов. Если и наткнутся на него — какой спрос с калеки? Да и сколько капканов и силков для мошанцев было слажено его руками! По его советам и рисункам поставлена мельничка на бурном ручье, питавшем озеро.

Дедуня — пришлый человек, с его жизнью хуже собачьей не смог понять Мошань. И сказки здесь другие. И чудеса тоже. А главное в них — не люди, которые вытворяют немыслимое, а силы природы. Ещё севернее, где леса сменяются корявым стлаником и переходят в земли, поросшие мхом и покрытые болотами, начинается сендуха, или тундра. Гиблое и опасное место. Но и там люди живут. Боятся снежной девки, которая издалека кажется великаншей, хоть и раскрасавицей. Если ближе подойдёт, то заманит в болото или заморозит. От неё спасения нет. Помогут выжить в гиблом краю только смирение и уважение человека сендухи к тому, что вокруг. Обычаи нужно соблюдать, предков чтить. И главное — не быть злым и жадным. Или вот их, мошанский, таёжный морок. Он немало людей сгубил. Пойдёт охотник за пушным зверем, да и заблудится. Услышит звук топора и подумает: рядом заимка и жильё. И так будет идти, пока не упадёт на землю бездыханным. Потому что на самом деле никакого жилья нет, и стук топора ему только почудился. В тайге правило — нельзя брать больше, чем нужно для пищи и одежды. Но как быть, если подати всё растут? Государевым людям вправду хочется, чтобы деревни повымерли?

Значит, их краю настал карачун. Так в древности величали беспощадное, но справедливое божество. А теперь этим словом прозывают смерть. Карачун стёр с лика земли Кузаково; карачун, видать, сгубил обоз; теперь очередь Мошани рассчитываться за нарушение законов тайги.

Что делать-то? Принести кровавую жертву, как делали в древности? Ни Карькой, ни Брехуном нельзя пожертвовать. Они — часть их семьи. Не говорят, но хозяев понимают. И свою жизнь за них легко отдадут. Ох, как тяжело выбрать... С одной стороны — Мошань, обоз, мама… С другой... Тишка помнил, как рыдал он над первым Брехуном, которого отец после стычки с медведем вынес на руках из тайги. Второй Брехун оказался таким же.

Тут один выход — отправиться к карачуну самому. Рассказать ему о податях, попросить искать виновных в нарушении таёжных законов где-нибудь в другом месте. Поторговаться. Подраться, если придётся. Сложить голову, если нужно.

Тишка щёлкнул себя по лбу, как, бывало, отец шутливо наказывал сына, когда тот говорил глупости. Ну что это он, как маленький, о сказке, о карачуне, стал думать? Это всё равно, что пойти туда не зная куда. На заставу бежать нужно. За помощью. А голову сложить он всегда успеет.

Парень сам не заметил, как заснул. Очнулся только тогда, когда разрисованное морозом стекло стало мутно-белым. Стало быть, на дворе уже день. Тишка завертелся в хлопотах: печку топить, чтобы дед не закоченел, пока его не будет; поискать сухариков да сушёного мяса для похода; Карьку с Брехуном накормить; собраться в путь. Когда в топке разгорелись дрова и Тишка собрался было поставить заслонку, вместо вкусного запаха берёзовых дров по избе разлилась вонь. Точно такая же, как в избе Кузьминых. Как возле сарая с покойниками, дожидающихся весны и захоронения. Больше того, парень почувствовал чьё-то присутствие. Как чует каждый охотник, когда за ним наблюдает хищник.

Тихон осторожно взял увесистую кочергу и резко обернулся. Он один в избе. Тусклый свет, сочившийся через морозные узоры окна, и яркие сполохи из топки, сделали видимой страшную картину: углы избы, стены, лавки и утварь были затянуты чёрными тенетами, которые сплелись в кудели и покачивались, очень похожие на мохнатые лапы чудищ. Для Тишки это не внове: таким же будет выглядеть любое зимовье, если в нём давно не было человека. Но тенета-то обычно серовато-коричневые! И эта ужасная вонь…

Парень обозлился на себя: матушка бы ни за что не допустила такой грязи! Он схватил метлу, но тенета стали уворачиваться, как живые. Ещё так и норовили упасть ему на голову! Тишка решил: всё, хватит. Сейчас он деда уволочёт на тулупе к Егорушке, а сам сразится за родительскую избу. Не хватало, чтобы в ней хозяйничала нечисть.

Но вот беда: сердце любого дома, русская печь, внезапно остыла. Исчез алый блеск огня, а сама кормилица, любовно обихаживаемая хозяевами, стала напоминать копну чёрного дьявольского сена. Тишке пришлось несладко, пока он, то отплёвываясь, то шепча молитвы, попытался обнаружить дедуню. Но не смог. Вне себя от злости, вздрагивая всякий раз, когда кудели касались незакрытых частей тела, парень похватал вещички, ружьё и выбежал во двор. Быстро оделся и вдруг замер: а Карька-то как?! Но и весь хлев оказался завоёванный тенетами. Лошадь исчезла.

Что же ему делать? Смириться с тем, что его изба стала такой же, как брошенные дома односельчан? Исчезнуть самому? Не бывать этому! Тишка кое-как оделся, кинулся к сараю и вытащил охотничьи лыжи, короткие и широкие. Они оказались отцовыми, но тратить время на поиски своих было нельзя. Почти согнувшись, помогая себе взмахами рук, он пошёл в сторону леса. Конечно, посмотрел на избы. Ни над одной не было дыма, ни на одном дворе не мелькнул человек…

Странное дело, страх исчез. Его сменила ярость. Он, Тихон Дерюгин, ещё жив. Это значит, жива и Мошань. Он обязательно доберётся до заставы. Там люди, солдаты, там семейный дом жандармского унтера. Он приведёт людей в деревню. А после будет видно, кто кого…

***

Тишка сам не заметил, как оставил за спиной не только покойничий сарай, но и поворот на озеро, где он ещё позавчера собирался рубить лёд. Не чувствовалось ни холода, ни страха, ни усталости. Но очень скоро парень ощутил железистый вкус во рту. Сплюнул на снег — кровь. Эх, сейчас бы передохнуть у костерка, прислонившись к стволу берёзы и закинув голову! Но нельзя, впереди длиннейший дневной переход до выжженной тайги. Лет пять назад молния угодила в ствол, и пошло полыхать… только дождь и спас лес.

Парень остановился, чтобы перевести дыхание и вдруг ощутил, что за спиной кто-то есть. Но не успел повернуться, его кто-то сильно толкнул в поясницу, а потом под колени. И Тишка полетел в снег. Но не стал нащупывать ружьё за спиной. Собачки… родненькие… Охотничьи псы не знают человеческой ласки и не требуют её. Так только — с разбегу боднуть хозяина и сразу же отскочить, чтобы не досталось за выражение собачьей любви и привязанности. Вот и сейчас неподалеку, в снегу по шею, стояли в облачках жаркого пара из пастей Брехун и Тобик. Тишка, если бы мог, прослезился бы от радости. Он не один на долгом и страшном пути. Парень неуклюже встал на колени, поднялся и негромко, коротко свистнул — вперёд.

Псы, как плуги, пропахали в снегу две борозды. А вскоре Тихону пришлось расстаться и с радостью, и надеждой, что вместе они всё-таки доберутся до заставы. Впереди, в лесу, что-то творилось.

Небо над верхушками деревьев потемнело, снежные шапки полетели с ветвей, тут же рассеиваясь пылью. Раздался тонкий пронзительный вой. Собаки остановились, жалобно заскулили и бросились назад, за спину хозяина. Чтобы охотничий пёс перепугался, забыл свой долг — кидаться первым на медведя или разбойника, идя на верную смерть? Такого никогда не было. Пугливых псов дома на привязи держали. Значит, Тишке предстоит встреча не со зверем или лихими людьми.

Тихон понял: на путников шёл зловещий вихрь, который в Мошани называли уметухой. В голове парня в один миг пронеслись воспоминания детства. Отец рассказывал, как ходил с тремя товарищами разыскивать охотника, заплутавшего в зимней тайге. И ни за что бы не нашли тело бедолаги, если бы не догадались проверить необычный высокий сугроб. В нем навеки застыл несчастный с лопнувшими от мороза глазами, очередная жертва уметухи. Ещё старики говорили, что от неё не убежать и не скрыться. Против неё бесполезно оружие. Всё равно догонит и убьёт. Превратит в сугроб, который растает по весне и обнажит поживу для таёжного зверья. К лету от человека ничего не останется. Но вроде бы был способ уцелеть: нужно не бежать, а встретиться вплотную, разглядеть стоявшую дыбом гриву волос и обрубить её. Только это упокоит древнее зимнее зло, которое время от времени губило людей.

А выбора — бежать или рискнуть — у Тихона нет. И парень вытащил из-за пояса топорик, пошёл споро вперёд. Воздух стал ледяным, таким плотным, что было невозможно вздохнуть. Ничего, Тишка перестанет дышать. И плевать на резкую нестерпимую боль в груди. Пока ему больно, уметуха ещё не победила. Тишка даже разглядел в снежном вихре чёрную разверстую пасть, поднявшиеся над головой твари пепельные волосы, которые извивались, как змеи. Тишку приподняло, потащило высоко вверх. Глаза затянула пелена, руки-ноги ослабли. Наверное, это ощущает каждый тонувший. И ему самому судьба утонуть в сугробе…

Потом, вспоминая битву с уметухой, Тихон не перестанет удивляться одному: как ему удалось не вдохнуть смертельный холод, ухватить зрением то, что уметуха была безглазой, а снег извергала не её пасть. Он валился от движения волос. Поднять топор не было сил, но Тишке удалось отклониться в сторону. И вот тогда-то он одолел смертельную скованность, поднял топор и слабо взмахнул им. Отсёк лишь одну прядь, но и от этого голова чуть не лопнула от пронзительного вопля твари. Тишка почувствовал, что стремительно летит вниз. Но ведь тогда он не сможет дотянуться до волос исполинской уметухи! И он вдохнул ледяную вечность, взлетел выше твари и стал делать то, что мог — сначала просто махать топором, а потом уже сознательно рубить гриву уметухи.

Очнулся в снегу. Значит, уметуха победила? Но тут откуда-то издалека до него донёсся скулёж, почувствовалось яростное быстрое движение… Тишкины слёзы растопили снег на его лице. Верные Брехун и Тобик откопали его руку и ногу. А дальше парень уже справился сам. Он отыскал лыжи, ружьё и мешок. Двинулся дальше, чувствуя, как оттаивает его заледеневшее сердце. Подозвал псов, кинул им сушёного мяса и заговорил, как с людьми:

— Родненькие мои… Уметуха-то, говорят, всё время ходит рядом с выморзнем. Где одна тварь появилась, скоро возникнет и другая. Выморзень, по словам стариков, тоже страшенное чудище, у него вместо пальцев палочки. Ими он стучит. Кто стук услышит, тот умрёт. Даже если переживёт холодную зиму, всё равно скончается. А потом люди удивятся: отчего у человека, испустившего дух летом, тело, как у замороженного. Тление его не трогает. Я-то уши заткну. А вот как с вами быть, родненькие?.. Так что ступайте вы в Мошань.

Тишка указал в сторону деревни. Псы проследили за его рукой умными глазами. Тобик склонил башку набок, потом улёгся на снег с видом: никуда не уйду. Брехун завыл. И парню пришлось прибегнуть к строгости. Он снова показал, куда псам бежать, и рявкнул:

— Сторожить! Слышали: сторожить!

А у самого глаза защипало от слёз. И нос оказался полным соплей. Поэтому ещё раз Тишка повторил приказ, отвернувшись от собак. Охотничьи псы не могли ослушаться. Но и оставлять парня одного не хотели. Поэтому уселись на снег без звука. Пока Тишка удалялся, он слышал это беззвучие. И уже не таясь плакал.

Очень скоро он уловил гулкое пощёлкивание, которое, казалось, отскакивало от хмурого неба, сыпавшегося снегом и готового упасть на землю зимними сумерками. А потом у уши стал вонзаться отрывистый стук. Тишка, который, согнувшись, упрямо шёл по занесённой дороге, подумал: «А ведь правду люди говорили. Где одна тварь, там и другая. Помереть не страшно, хоть летом, хоть прямо сейчас. Но доколе эти чудища будут уносить человеческие жизни? Вот дедуня, наверное, что-нибудь сделал бы… нашёл бы управу на выморзня. Хитрость какую-нибудь…» И тут в бедовую голову Тихона Дерюгина, защитника Мошани, пришла совершенно дитячья мысль: если у выморзня вместо пальцев палочки, то неплохо бы их подпалить!

Тишка прошёл с версту, прислушиваясь, с какой стороны доносится звук. Спустился к кромке леса, воткнул в снег лыжи, распоясал тулуп, выдрал из исподней рубахи клок полотна. Обрубил ветку сухого дерева, наколупал с лиственницы застывшей крошащейся смолы и соорудил что-то вроде факела. Высек огонь и поджёг будущую погибель для палочек выморзня. Ждал долго, до окоченения. На его удачу, тварюга, которую никто никогда не видел, оказалась любопытна. Внезапно из-за ствола ближайшей сосны выглянула отвратнейшая морда: на черепе, покрытом редкими клочками синевато-чёрной кожи, сохранились ошмётки седых спутанных косм; красные глаза вращались; лязгали беззубые челюсти. От такой неземной красы Тишка остолбенел. А к нему уже двинулась закутанная в лохмотья фигура ростом чуть выше человеческого. Может быть, выморзень обрадовался, что человечишка застыл в испуге. Подобрался ближе, не оставляя на снегу следов, вытянул лапы из-за спины и громко защёлкал длинными пальцами-палочками.

Тишка отшатнулся и полетел спиной в сугроб. Зашипел его факел в снегу, теряя огненную силу. Замаячили перед лицом адовы пальцы. Это отрезвило парня, и он быстрым движением ткнул в них огнём. Видимо, такое случилось с выморзнем впервые с того времени, как была сотворена тайга, да и весь мир тоже. Тварь всего лишь миг смотрела на свои задымившиеся смертоносные палочки, а потом её нижняя челюсть отвисла, свалилась на кости грудины. Выморзень явно не знал, как потушить огонь. С воплем, от которого у Тишки заложило уши, он кинулся прочь, держа перед мордой полыхнувшее пламя.

Парень устало вздохнул и решил не возвращаться к дороге. Мешок и топор при нём, а лыжи подождут до завтра. Однако хлопот было много: рубить сушняк и толстые стволы для нодьи — нескольких бревен, положенных одно на другое. Такой костёр мог гореть долго, всю ночь, давая хороший жар и спасая жизнь путникам. Ночь уже вытеснила сумерки, но чёрные тени от лесных великанов ещё не затянули снег траурным покрывалом. Слабо сияли голубоватые сугробы. И всё равно Тишка едва не выколол себе глаза и набил несколько шишек на лбу, пока подготовился к ночлегу. Он присел отдохнуть, и тут же сработала чуйка охотника: рядом кто-то был, да ещё с наветренной стороны. Точно не человек — без запаха овчины и копоти от костра. И не зверь…

Тишка крутанулся на месте, сжимая в руке топор и в который раз за день точно окаменел. К нему вышел… староста Лукич! Без шапки, в латаной рубахе, вытертой волчьей кацавейке мехом наружу, в катанках с обрезанными голенищами. И ни одной снежинки на него не налипло. Словом, выглядел он так, будто не по тайге шёл, а в своей избе готовился топить печь.

Тишкины мысли закружились и понеслись, как стая вспугнутых лесных голубей: кто перед ним — обычный таёжный морок, карачун в чужом обличье или… А когда седые усы Лукича дрогнули и раздался густой низкий голос вместо обычного старческого сипения, парень всё понял… По его душу явился якутский деретник, кровожадная нечисть, которая всегда принимает облик того, кого сгубила. Но и на деретника, который православного креста не боится, в огне не горит, в воде не тонет, от пули не падает, есть управа: острый нож или топор, которые осекут башку.

— Эй, паря, подь сюды, я тебя за ухи оттаскаю за то, что в покойничий сарай заходил, покой мёртвых тревожил! — взревел деретник.

«Откуда тебе знать, что я совал свой нос в сарай? Ты же в это время стариков всех семейств у себя принимал. И был это не деревенский сход, а сборище нечисти», — подумал Тишка. Поднялся, вытянул левую руку перед собой и сделал сильный замах правой. В свете луны, стоявшей высоко-высоко в небе, сверкнули пятка и носок топора, сточенные добела. Деретник только руки вскинул и медленно осел в снег. Тихону Дерюгину сызмала не было равных в метании ножа, а с десяти лет он уже мог обойти иного мужика в бросках топора. Парень хотел было присыпать снегом нечистое тело, но оно уже само рассыпалось чёрным пятном. Но всё равно ночевать рядом с ним неприятно, и Тишка решил не смыкать глаз. Он всё сидел, вспоминая прошедший день, мысленно советовался с отцом и дедуней, не зная, живы ли они… И не замечал, что природа не простила гибели одного из отвратных её детищ — деретника. Чёрное пятно разрасталось, окружало Тишку, готовилось затянуть его в Нижний мир, где обитали ужасные твари якутов, оставленные сибирякам в мрачное наследство на земле, на которой нельзя ставить изб. И настал тот миг, когда веки измученного парня закрылись и не смогли открыться.

…Что это за странные звуки — то ли птички щебечут, то ли чистые ключи весело бьют? Одна щека онемела, а другую жжёт печным жаром… Где же он? Так подумал Тишка, захотел поднять голову. Но чуть не вырвал себе часть волос. Покосился глазом — над ним солнце мощно било золотыми лучами по сплетению ветвей. А небушко-то нестерпимой, весенней синевы… Парень ещё раз дёрнулся и понял, что просто вмёрз в ноздристые остатки сугроба. А под ним поют-веселятся ручейки талых вод. И Тихон Дерюгин продолжил слушать звуки весны, размышляя о том, что он наверняка помер и находился в царстве карачуна. Сейчас вот оттаял… И как же хорошо, что они не вечны, этот зловещий карачун и его царство.

Парень, видимо, снова заснул, потому что очнулся от чьего-то испуганного баса:

— С нами крестная сила! Здесь покойник!

Другой прерывистый голос возразил:

— Не мертвец это — вишь, глаз-то открылся… святые угодники, видать, по зиме застыл парнишка в снегу, а сейчас очнулся!

Прохрупали сапоги по жалким остаткам сугроба, и над Тишкой склонился незнакомый мужик:

— Эй, паря, ты жив чё ли? Дай-ко помогу тебе…

Мужики в армяках быстро освободили Тихона от снежных оков. А он присмотрелся к ним — не разбойничьи ли люди? Оказалось, что это новые жители края. Тот, который постарше, с жалостью спросил Тишку:

— А ты чей сын, паря? Где жил-был, пока не замёрз?

И Тихон неожиданно для себя ответил ещё плохо ворочающимся языком и онемелыми губами:

— Я сын Мошани. До того, как замёрзнуть, с разными тварями воевал.

Мужики быстро переглянулись. «Подумали, что я ущербный умом», — решил Тишка. И снова ошибся. Незнакомцы знали о том, что Мошань чуть не сгинула в холода, как многие деревеньки, как заимки, раскинувшиеся по всей тайге. И они сами перебрались сюда с заставы, которую чуть было не погребли снега. И если бы не обоз с мошанцами, который вовремя прибыл, всем пришлось бы худо. Одна беда — многие в Мошани погибли или вообще пропали. Старший мужик добавил, понизив голос, и косясь пугливыми глазами на дебри тайги:

— Говорят, это деретники напали. Но мой друг Иван Дерюгин научил, как их изничтожить. Жаль, всю семью сам потерял.

И мужик пристально посмотрел на Тишку.

От радости, что отец жив, парень снова впал в беспамятство. Ему казалось, что он то в телеге едет, то его, мальца голозадого, мама в люльке качает, то плывёт он на облаках над всем краем, освобождённым от ледяных оков и страшных тварей. Главное — нет похоронщика-карачуна, а есть зимний сон и весеннее пробуждение.

Тихон второй раз открыл глаза в родной избе, которая была полна народу. Позже он узнает, что эти люди, с жалостью или любопытством смотревшие на него, — всё, что осталось от Мошани. Парень поначалу не признал отца — слишком постарел он, побелел, как лунь. И даже будто стал ниже ростом. Но суровости не растерял, прикрыл лицо ладонью на миг, а потом прогудел в народ простуженным басом: «Несите хвойного отвара да ступайте прочь, мне с сыном о важном поговорить нужно». Дымившийся горшочек с целебным снадобьем принёс Егорушка, тоже без ласки в голосе сказал:

— Давай садись, Тихон Иванович. Садись, садись, ты можешь. Похлебай отвару-то… В нём ведь не только сила лиственницы и сосны. Ещё и каменное масло, каменная кровь и слёзы… Догадываешься, откуда у меня такое зелье?..

В глазах горбуна плескалось настоящее горе, и Тихон не стал спрашивать о судьбе дедуни. Просто выпил горчайший отвар, от которого свело скулы и стал чесаться нос. Потом, когда изба опустела, парень перевёл вопрошающий взгляд на отца. Тот опустил голову и тихо сказал:

— Жену мою Клавдию я не отыскал даже среди покойников в сарае. Исчезла она… вместе с нашими годами, прожитыми в мире и любви… А Прохор не отдал своё тело деретникам. Я нашёл его высохшим, кожа да кости, за печкой. Через месяц предадим земле.

Тишку мутило не только от горького отвара, а ещё и от того, что мамы и дедуни больше нет. И он нашёл силы осерчать на горбуна:

— А как дядя Егор уцелел-то? Ведь хлипок, ростом низок, неповоротлив… Куда ему до мамы… или деда Прохора…

Отец ещё больше помрачнел, но потом смягчился и ответил:

— Сын… Чтобы уцелеть, одного ума и силушки мало. Нужно, чтобы в душе жило то, что сильнее любого зла. Егорушка столько добра Мошани сделал! Не носил за пазухой свои обиды, хотя ему ой как нелегко приходилось. Удача таких любит.

— Мама добрая была!.. — выкрикнул Тишка.

Вокруг глаз отца расползлись морщинки, и парень понял, что родитель улыбнулся. Видать, впервые за полгода.

— Единому нашему Господу Богу доступно, кто каким был. Моя Клавдия точно воительницей на небесах стала… Уж очень сурова к себе и людям. Как думаешь, почему сам жив остался?

Тишка пожал плечами:

— Наверное, из-за того, что ты людям с заставы помог, привёл народ в Мошань, чтобы она не опустела, как Кузаково.

Морщинки вокруг отцовых глаз стали ещё глубже:

— Ты у меня в скромниках теперь числишься? Подумай!

— А что тут думать-то? — удивился парень. — Ума-разума я от тебя и деда Прохора набрался; мама родила меня сильным. А я только хотел, чтобы в моём краю люди жили, а не нечисть гуляла. Можно, я ещё на лавке с подушкой посплю? Гораздо лучше, чем в сугробе.

— Только недолго. Нужно всем миром новые избы ставить, — ответил отец.

Тишка с улыбкой закрыл глаза. Мошань выстояла и будет стоять на сибирской земле!

Тишка завозился на своей лавке, едва мать встала к скотине. Чего разлёживаться-то? Вода в колодце замёрзла бугристой пробкой, нужно на озеро лошадку с телегой гнать, лёд рубить. А работников-то — он один. Не считать же за помощника деда Прохора, который от старческой немощи уже трое суток дремал на печи, не ел и не пил. Надо бы соседей позвать… Но, поди, их сейчас со двора не докричишься. Онемела и оглохла Мошань от небывалых холодов.

Парень уселся, тряхнул стриженной «под горшок» головой, глянул на иконы в красном углу, поднёс было руку ко лбу и замер от удивления. Святые в тёмных от времени окладах глянули на него красноватыми глазами. Тишка проморгался, но ничего не изменилось: и Святая Троица, и Богоматерь, и Никола-чудотворец пригрозили ему кровавыми взглядами. Да и ладно. Пущай грозят. В Мошани каждый сызмала к плохому готов. Словно мстило гиблое место за то, что его расшевелили люди, поселились там, где издревле был зарок изб не ставить. Тишка перекрестился, ополоснул рожу в кадке и выбежал в сени, чтобы на улицу нос высунуть.

Вычищенный с вечера двор выглядел неприбранным. На реденьком слое свежих снежинок — частые следы материнских катанок. Так в Мошани называли валенки. Тишка справил нужду, прихватил в сенях лампу и протопал к хлеву, чтобы подсыпать лошадке овса. Торить-то путь в снегах — нелёгкое дело. А Карька уже переступала мохнатыми ногами, фыркала — знала, что сейчас хозяин задаст сытного корма своей любимице. Невысокая якутская кобылка была куплена отцом для первенца, и ей сейчас, как и самому Тихону, осьмнадцать годков.

Карька опустила морду и тихонько захрупала смесью зерна. Хозяин прихватил соломы и стал обтирать её шею, ноги и брюхо от инея. Никакой скотинке, кроме местных пород, не выжить холодными зимами. Иной раз плевок замерзал, не успев долететь до земли. А якутским лошадкам при их шерсти в безветренном месте просто благодать, а не стужа.

И вдруг…

Из тёмного угла стойла раздался звук, будто кто-то, громадный и неуклюжий, шоркнул боком по дереву, приготовляясь к прыжку. Тихон замер, не убирая руки со спины лошади. Такое не раз в их глуши случалось, когда медведь-шатун разбирал крыши хлевов, клетей и даже домов. И нападал… Но умница Карька, которой доводилось уходить и от медведя, и от серого зверя, стояла спокойно. Да и во дворе охотничий пёс Брехун не дал бы спать надрывным лаем, если б почуял хозяина тайги. Знать, тут дело в другом…

И сразу же Тишкино сердце сдавила тревога за мать. Она ведь сейчас должна у коров убирать. Но не слышно ни шумного дыхания кормилиц, ни притворно-сердитых окриков мамы.

— Матушка! — позвал Тишка.

Карька подняла голову, покосилась на него почти по-человечьи: чего блажишь, хозяин, как маленький?

Тихон пружинистым мягким шагом лесного человека неслышно прошёл на другую половину хлева. Остановился… Предчувствие беды обернулось отчаянием: коровьи шкуры вмёрзли в груды навоза и соломы. Матушки не было.

Тишка медленно, очень медленно присел, схватил вилы, которые валялись на полу. Наверное, их выронила мама… Выпрямился, принюхиваясь, как зверь, и стал водить лампой из стороны в сторону, чтобы хоть чуть-чуть осветить углы. Но глядеть было трудно: слёзы по матери сразу же схватывались на ресницах крошечными льдинками. «Дедуня Прохор поможет! — в голове вспыхнула мысль. — Он всё знает, всё умеет. Сейчас бы только из хлева выбраться… Карьку жалко оставлять».

Парень попятился, готовый в любой миг швырнуть горящую лампу или тяжёлыми вилами пригвоздить неведомого противника к полу. Потом не выдержал, бросился к лошади, выбил кулаком затвор стойла и, стремглав, не рассуждая — на улицу, под удары пронизывающего ветра, в стужу и темень. Не запомнил, где бросил лампу и вилы. Подумал только о том, что умница Карька догадается выскочить из хлева.

Очухался только в избе. При свете лучины зажёг вторую лампу, подошёл к печке.

— Дедунь… а, дедунь? Кажись, на нас карачун напал. Что делать-то?

Тишка сам не ожидал, что его голос будет таким по-детски жалким. Однако ответа не услышал.

Парень встал на лавку и потянул шкуры, которыми укрывался старик, который не признавал одеял и покрывал. На парня просыпалась труха, угольковая пыль и земля. Деда не было.

Из-за печки донёсся кашель, слабо зашарила по побелке старческая рука. Тихон радостно вздохнул: не пропал дедуня, просто решил спускаться сам, попутал стороны печки да свалился! Парень помог подняться старику, усадил его на лавку, набросил на костистые плечи шкуру. Парень хлюпнул носом, потому что такая худоба означала скорое расставание с дедом, который вынянчил его и остался в избе ведуном, лекарем и советчиком, более дорогим и любимым, чем иная родня.

Старик согнулся от сухого надрывного кашля и спросил:

— Чего сырость разводишь, паря? Али беда какая?..

И тут Тишка не выдержал, заплакал, как дитёнок голопузый:

— Мама… пропала. От коров остались только шкуры. Карька уцелела. Карачун это… По наши души пришёл… И в Мошани будет то же самое, что в Кузаково…

Прохор ткнул парня в лоб кулаком, неожиданно сильным и твёрдым, как железо, и сказал:

— Вот здесь, в твоей башке, карачун. Негоже из-за глупостей слёзы лить. Помнишь, я тебе говорил: карачун придёт — и тебя, и всего мира не станет. Некому будет слёзы лить. А пока ты есть, нет никакого карачуна.

— Но мама… — всхлипнул Тишка.

— Думать давай! — прикрикнул дед. — Какой враг мать твою сгубил? Али зверь напал? С ней не так-то легко справиться, Клавка — баба суровая, бывалая. С твоим отцом на шатуна ходила, белкам из ружья в глаз попадала, а уж зарубленного ею серого зверя не счесть. Говори давай, что в Мошани творится.

Тишка пожал плечами:

— Давно носа со двора не высовывал.

Дед рассердился и разворчался:

— Ну народ пошёл! Забились все по избам, как мыши-полёвки в норы. Я тебя чему учил? Ты хозяин в избе. На улицу вышел — хозяин в Мошани, отвечаешь за деревню. В тайгу отправился — и там за всё ответ держишь. С отца бы пример взял. На лавке сидючи хозяином не стать. Пойди да разузнай, что происходит. Может, ещё кто-нибудь пропал. В хлев не заходи. Вместе туда отправимся… потом.

Тихон и устыдился, и обиделся. И вправду, когда обоз из губернии вернётся, отец спросит с сына не только за мать и хозяйство. Но ведь Тишка сроду понапрасну лавки не просиживал. А дед его отослал, как мальца неразумного. И всё же парень не посмел ослушаться, быстро оделся потеплее и вышел в мутный и тусклый рассвет.

Идти по заваленной сугробами улице было трудно. Тишка миновал свой забор и вспотел от усилий. Попытался заглянуть в заметённую соседскую калитку и почувствовал, как жаркий пот обернулся ледяными капельками. Двор оказался нечищеным, дверь избы распахнутой, ставни сорванными, а за разбитыми рамами стояла темнота. Разве семейство Кузьминых куда-то собиралось? Да ещё уехало так быстро, что бросило дом не заколоченным. Парень втянул ноздрями колючий воздух. Всё ясно, не топили долго, хлеба не пекли, скотина ещё раньше повывелась… Чего же стоять у покинутого дома, как над покойником? Нужно войти, осмотреть всё, не было ли в пропаже всей семьи чьего-то злого умысла… или бесчинства таёжного зверя. А может, и вправду пришёл карачун?..

Тихон прогнал гнилую мысль о безжалостном карачуне, решил рассуждать, как дед Прохор: пока он жив и может что-то делать, ужас здешних мест к нему не подступится. Парень осмотрел двор. Горбушки сугробов, почти гладкие, заветренные, уже превратились в наст. Если вспомнить, когда в последний раз стало чуть теплее, а злые вьюги задремали на склонах гор, то получится, что Кузьминых не было три дня. Эх, ну почему он не зашёл к хорошим людям раньше, не помог, не спас!.. Сидел у лучины да латал старые катанки.

Так-так… В доме всё перевёрнуто, переломано. Но не похоже на бой за жизнь — нет ни капельки крови. Как в его хлеву… Тишка чихнул. Бревенчатые стены сохранили тошнотворный запах. Он знаком молодому охотнику — так воняли жертвы медведя, прикопанные им в укромном месте и сквашенные для лучшего вкуса. Парень развернулся и пошёл прочь. Нужно выполнить дедов наказ, всё обсудить с ним, а потом уж действовать.

Следующие две избы тоже оказались покинутыми. Зато из трубы третьей высоко в небо вонзался берёзовый дым, пахло дёгтем, жизнью и волей. На отчаянный лай Тобика, старой лайки, выглянул горбатый Егорушка, мужик лет сорока. Увечных в деревне называли ласково, как малых детишек. Горбун шикнул на пса, поманил Тишку рукой. Тобик сразу завилял хвостом и улыбнулся во всю пасть Тихону. «Вот ведь какая хитрая животинка! Выслуживается, лаем исходит, но про дружбу помнит», — подумал парень.

В избе всё выглядело ладно и складно: на полу ни соринки, в углу прикорнули кросна, ожидавшие хозяйкиных рук; печь сытно выдыхала запах пекущегося подового хлеба, двое деток уплетали вчерашние лепёшки, а третьего кормила из рожка Степанида, Егорушкина жена. Тишка незаметно вздохнул: когда-нибудь и у него будет своя изба и семья.

— Ну, здрав будь, Тихон Иванович, — улыбнулся Егорушка. — За всю зиму первый раз зашёл. Надо ль чего-нибудь или на охоту собрался, про меня вспомнил? Не время для охоты-то…

Тишка отметил, что глаза у Егорушки отёчные и тускловатые, будто он горевал всю ночь или работал при лучине.

— И тебе здравия, дядя Егор. Не слыхал ли, куда подевались твои соседи? Я мимо шёл, гляжу — калитки распахнуты, двери настежь, а в избах никого.

Егорушка удивился и в знак полной откровенности побожился перед иконами:

— Вот те крест, знать не знаю, ведать не ведаю! И куда ж люди подались в такую стужу да метели?

Тишка спросил:

— Ну а кто знать может, как не добрый сосед?

И пристально глянул в глаза Егорушке. Но оказался слаб перед опытным мужиком, который, несмотря на увечье, добился и уважения средь людей, и крестьянского достатка. Егорушка отговорился:

— Так Кузьмины ваши ближние соседи. Вот и скажи, почему ты не знаешь, куда они снялись из Мошани. Ты, паря, лучше не меня пытай, а стариков навести, не нужно ли чего, всё ли в порядке. Или к ближней заставе на лыжах сбегай, поспрашивай, не слышал ли кто, почему обоза из губернии всё ещё нет. А ещё лучше матери по хозяйству помоги. Клавдия, конечно, баба двужильная, но без помощи любые жилы рвутся.

Тишка опустил глаза на лужицу растаявшего снега, которая натекла с его катанок — так он захотел спрятать от ушлого Егорушки свой злой взгляд. До заставы бежать и обратно — это три дня с ночёвками в лесу на лютом морозе. А Тишке нужно мать разыскивать… Наверное, не стоит говорить Егорушке о том, что она исчезла с их же двора; что в домах пропавших людей всё порушено. И что ему чудится самое нехорошее…

Но Егорушка оказался очень проницательным. Подошёл близко-близко к Тишке и сказал так, чтобы жена не услышала:

— Ты, паря, подумал, что с нами случится то же самое, что с людьми в Кузаково?

Тихон нехотя кивнул. Парень и горбун ещё раз посмотрели друг другу в глаза. Именно они два года назад первыми вошли в опустевшую и разорённую деревню. Тогда Егорушка закатил глаза, рухнул на поросшую травой колею, схватился скрюченными пальцами за горло и прохрипел:

— Карачун здесь зимой был… Всех забрал…

С тех пор крестьяне в Мошани встали друг против друга: одни поверили Егорушке, другие поддержали деда Степана, который провёл тридцать лет на каторге, лба не крестил, молитв не знал и в опустении Кузаково винил лихих людей. Тишка против воли однажды подслушал разговор деда с отцом:

— Ты пойми, Иван, каждый говорит то, что ему выгодно. Егорке нужно, чтобы все верили в карачуна. Ты вспомни, каким он в Мошань явился — босым да драным. Зато теперь чуть не каждый в деревне ему должен хотя бы целковый. Красавицу девку с хорошим приданым за себя взял, живёт не тужит, над скудными урожаями ячменя и покосами не трясётся. Откуда всё взялось у нищего? Разве такому правда нужна? Ему потребно, чтобы народ не поднялся своё добро да жизни родных охранять, чтобы все по избам иконам поклоны били и сидели тихо, — говорил дед Прохор.

— Нельзя просто так в разбойном деле винить человека, — сердито отвечал отец. — Егорушка на лавке не сидит, работает, как все.

Но всё вышло как раз по Егоркиному. Не назначена ли Мошани такая же судьба, как Кузаково? От деревни отступились в жандармской управе губернского города. Недосуг служивым носиться по тайге за разбойничьей ватагой. Из-за холодного лета случился недород. Обоз отправился в город и не вернулся. Люди стали пропадать. Интересно, что на это скажет дед Прохор.

Тишка попрощался, сказал, что навестит одиноких стариков. А о походе на заставу поговорит с дедом.

В Мошани прижились двое бобылей, солдат Крымской войны. Ещё прибилась старушка-странница, заняла брошенную землянку. Безродным помогали всем миром, с пустыми животами они не сидели. А если и приходилось голодать, то делили эту участь со всей деревней. Конечно, Тихону довелось и лопатой помахать, разгрести сугробы во дворах; и дровец наколоть; и снега натопить, потому что колодцы промёрзли во всей Мошани. А вот расспросить бобылей не получилось, они словно языки проглотили. Зато старушка наговорила много: ни сухариков, ни муки ей никто не принёс, не угостили и мясной косточкой для варева. Но людей она не винит: всем сейчас плохо, она-то видела, что во многих домах печи не топят. Вообще все попрятались, только один Егорушка своего коняшку в сани запрягал, ездил куда-то. Но он, хоть и человек уважаемый, на деле паршивец знатный: ни разу к ней не зашёл, узелочка со снедью не принёс. А может, вообще колдун, потому что в дни его отъездов утихала вьюга.

Тихон вернулся домой уже по темноте с плохими новостями: с десяток изб опустело, никто ничего не видел и не знал. А бабка-странница считала Егорушку колдуном. Дед в это время сиднем не сидел, преодолел немощь, натоптал следов у хлева, Карьку увёл в безветренное место, задал ей корма. Избу окурил какой-то дрянью, которая щипала нос и вышибала слезу. Тишка сразу догадался: Прохор понял, что пропажа мамы — дело рук не врага или разбойника, а кого-то другого… И точно: дед велел парню присесть, выслушал вести и, не глядя в глаза, сказал:

— Сколько жил на свете, винил только человека, верил только в человека… Ведь не Господь меня на каторгу отправил, а люди корыстные и злобные. И не Он в тайге нашёл и кров дал, а твой отец. Но и навидался я в рудниках разного… Сейчас вот думаю, что причина всех бед — не обычная разбойничья ватага.

— Карачун? — воскликнул Тишка.

— Да какой там карачун. Это байка, сказка… Есть на свете такие, что обликом люди, но умеют вытворять немыслимое.

— Колдуны или ведьмы?

— Погоди ты… с мысли не сбивай. Расскажу, что видел, но не для передачи другим.

— И даже отцу?

— Твой батюшка первым обо всём узнал. Но отмахнулся, ему удобней верить вон тем картинкам, что в красном углу, — с горечью сказал дед и указал на иконы, почти не видные в поздних сумерках и свете лучины. — Ты вот о чём слушай. Когда меня на каторгу гнали, случился побег. Велели нам ночевать в степном месте, да не под телегами, а под открытым небом. Трое мужичков, похожих на цыган, всё у костерка сидели, пока солдаты его снегом не забросали. Потом стали мужички петь. Только слушать их было невозможно, уж очень те песни напоминали волчий вой. И что ты думаешь, степная стая им откликнулась! Солдатики прикладами цыган побили и сказали, что завтра им хлеба не видать. А утром глядь — на снегу только пятна крови и кандалы. Что тут началось! Всех побили-измолотили, так что потом месяц было трудно двигаться. Но никто из каторжан не знал даже языка беглецов. Два дня нас держали под ружьями без еды и питья. Несколько больных каторжан умерли. А в это время конные помчались вслед беглым. Но только спустя полгода я узнал, что тогда случилось. Конвойные жандармы увидели по отметинам на снегу, что убежали цыгане вместе с волчьей стаей. Вместе с ней дважды делили добычу. В одном селе, в которое беглецы завернули попросить у сердобольных людей хлеба, рассказали, что каторжане заходили к ним на день раньше, чем они сидели у костра и тянули то ли вой, то ли песни! Но их видели весь обоз и стража, да и снег был запятнан кровью!

Изумлённый Тишка, который на время забыл о маме, спросил:

— Да как же такое может быть?!

Дед хмыкнул:

— То-то и оно, что никак… Но было!

— Ещё расскажи!

— Может, после расскажу. А сейчас нужно след Клавдии искать и думать, как мы за неё перед Иваном ответим.

Дед пошевелил губами, но больше ни слова не сказал. Только поставив перед Тишкой холодные щи и бережно отрезав от краюхи кусок хлеба, велел:

— Ешь. К старосте пойдём для совета.

Тихон удивился: на Лукича дед нападал пуще, чем на Егорушку. Ненавидел за что-то седого как лунь старосту. Парень снова загоревал по маме, но щи выхлебал. И тут он услышал, как и давече в хлеву, странный звук, словно кто-то громадный и неповоротливый задел бревенчатую стену. Парень и старик оглянулись на звук, но никого не увидели. Только от незримого движения шевельнулась занавеска над широкой лавкой, где спали родители.

Старик сказал обречённо:

— Не удалось беду отогнать…

— Деда, а ты её какой-то вонючкой отгонял что ли? — стараясь не показать деду свой страх, спросил Тишка.

— Да, такое снадобье в горах смешивают: каменное масло, каменная кровь и каменные слёзы. Не только лечит, но и охраняет. Но, видно, беда пока сильнее… Помоги одеться-то… Худо мне…

— Деда, может, я сам до старосты сбегаю?

— Вместе, Тихон. Только вместе.

Окна дома старосты бросали на снег тёмно-оранжевые пятна света, точно глаза совы, охотящейся в ночи. А в избе было полно народу. Потрясённый Тишка разглядел и старшего Кузьмина, и других людей с осиротевших дворов. Вот это да! Значит, кто-то напустил на него наваждение, морок, и он своими глазами увидел то, чего нет. Так это же здорово, что люди на самом деле живы-здоровы и не сбегали из Мошани! Но дед Прохор всё же покачнулся от такого зрелища, и парень поддержал его под руку. Старику тут же освободили место на лавке. Но дед Прохор подошёл к каждому и поклонился, всматриваясь в лица. Потом успокоился и уселся.

Тишку никто не погнал на улицу, хотя ему, неженатому и неоперившемуся, было рановато находиться на сходе. Парень сам ушёл. И вот почему. Он сначала заметил, как робко выглядывает из-за занавески белая от страха жена старосты Лукича, славившаяся вздорным и боевым характером. А потом принюхался и понял, что густой запах крестьянского жилища перебивает острый и пряный аромат сосновой смолы. И древесина напоминает не о строившихся избах, а о чём-то другом, горестном. Тишку осенило: так пахнет свежесколоченный гроб! И парень незаметно для почтенных жителей Мошани выскользнул из избы. Ему нужно убедиться кое в чём… Но как страшно-то!

Край, где возникла Мошань, был богат лесами, зверем, птицей, но суров к земледельцам. Близкий Север дышал жгучими морозами, ломал деревья бурями. Первые поселенцы нашли средь столетних стволов человеческие кости. Это северный люд приходил сюда для того, чтобы на помостах между деревьев упокоить своих мертвецов, да и кочевали обратно в родные места, оставляя за спиной свои тайны и смерть. Так и пошла гулять по свету легенда, что селиться на этом месте нельзя. А если людям больше некуда идти? Если нигде более не найти свободы? Земли эти государевы, за них нужно было всего лишь платить подать в казну да поставлять солдат для службы.

Мошань зацепила краем северная мерзлота, поэтому зимой было невозможно похоронить отживших свой век. Покойников обряжали, клали в гроб, читали над ними молитвы за неимением попа и относили в большой сарай. А потом ждали, когда земля оттает. Вот к нему-то и поспешил Тишка, неразумный и горячий наследник знаменитого охотника Ивана Дерюгина, воспитанник бывшего каторжника Прохора Бесфамильного. Пробежал с дури пол-улицы, потом назад вернулся и прихватил из сарая старосты топорик и старую лампу, в которой ещё оставалось на донышке масло. Понятно, почему она оказалась в сарае: стекло треснуло и грозило вывалиться. Такая и обжечь может. Но не беда.

А два пса осторожного и скупого Лукича по какой-то причине не залаяли. Да что там, Тишка их вообще не увидел.

Нисса не поняла, стало ли ей легче от того, что брат ещё жив. Она сказала: «Нужно идти», и с натугой поднялась. Давр посмотрел на мешок, но Нисса покачала головой — нет. Еды мало, нужно растянуть на неделю. А если кончится снедь, не набросится ли на неё или брата прожорливая тварь? Кто их знает, этих давров… Нисса достала из мешка кожаную флягу, плеснула на край головного платка мутноватой, затхлой воды, которую набрала в луже на дне высохшего русла реки, протёрла лицо, руки. Осмотрела ссадины, сорванные до мяса ногти. Кольцо придётся снять – очень уж исхудали пальцы, так недолго и потерять. А без него не примет ни один род, прогонят, как поганую нежить. Нисса покосилась на давра. Не сводит с неё глаз, образина. Даже растолстел – вон пузо-то какое… А ей приходится отрывать каждый кусок от своего рта. Голова кружится, в глазах темнеет.

Нисса закинула на плечо мешок, коротко сказала давру:

– Идём.

Тварь нагнулась над Сактом, который лежал на волокуше из веток, принюхалась к горячечному рту, подняла веко запавшего глаза.

– Ему нужно пить.

Нисса вдруг взорвалась долго копившимся отчаянием. Закричала, глотая слова:

– Не может он пить! Ни есть… ни пить… Не может!..

Давр протянул руку к мешку и потребовал:

– Воды.

Нисса отступила на шаг, сузила глаза и зловеще тихо промолвила:

– Воды не получишь ни капли.

Давр бесстрастно возразил:

– Ему нужна вода.

Как он хочет напоить Сакта, который не шевелится, точно истукан?

Давр меж тем подобрал ветку, обломил её и сунул меж зубов Сакта. С силой, так, что хрустнуло, раздвинул челюсти раненого. Придерживая их одной рукой, другую снова протянул к мешку:

– Воды…

На Ниссу что-то нашло, вроде как рассудок помутился. Иначе она бы ни за что не достала фляжку, не открыла её и не передала нежити. Давр, вместо того, чтобы влить воду в рот Сакта, вдруг поднёс фляжку к своей пасти и глотнул столько, что раздулась кожа на его горле. Нисса застонала, а потом присела на корточки, зашлась в бессильном плаче. Разве можно доверять нежити?.. Скоро ли найдётся ещё одна лужа? А тварь, напившись, способна на всё…

Давр прижал пальцем язык раненого и внезапно приник к его рту в чудовищном, противоестественном поцелуе. Его землистые, в чёрных пятнах щёки сдулись. Нисса сквозь слёзы завороженно смотрела, как тварь поит брата. Давр отстранился, зажал рот Сакта, слизывая тёмным сухим языком капли со своих губ. Через некоторое время серое лицо брата посветлело, на сухой коже лба выступили мельчайшие капли пота. Даже дыхание стало слышно. Давр поднялся, взял ручки волокуши. Можно было трогаться в путь.

Нисса шагала вслед за давром, легко тащившим волокушу по чёрным будыльям сухого папоротника, ржави мёртвой травы и думала: а пустилась бы она в дорогу с раненым, если бы не было закона, который закреплял землю и хозяйство только за мужчинами? Без брата она неимущая и бесправная, одним словом, никто. И жизнь пройдёт, в лучшем случае, в наймичках, в худшем – в рабынях. Добраться бы с живым Сактом до Лиланда, найти до его кончины мужчину, который бы согласился взять её в жёны – с владением, покрытым Белым Тленом. Выморочными полями, домишками, к которым неизвестно когда можно вернуться. Допустим, так и случится. Что дальше? Обратный путь или ожидание в нищете? Возможная смерть или сущее прозябание в чужом роду?

Нисса не сразу заметила, что давр еле плёлся – того и гляди, она наступит на ободранные ветки волокуши. Надо бы новую сделать…

– Быстрее! – сказала Нисса, ничуть не сомневаясь, что давру по силам даже бежать.

Но тварь остановилась, повернулась. И без того неподвижное, не как у людей, лицо окаменело. Нисса в душе всполошилась: давры всё могут почуять на большом расстоянии. Что или кто догоняет их? Тлен, кто-то из спасшихся, или мародёров, или зверь? Бояться нужно только Тлена. Против давра никому не устоять. Пока он на её стороне, конечно…

– Замри, – так тихо, что Нисса еле поняла, произнёс давр.

Какое-то время был слышен лишь обычный шум осеннего леса: шорохи и потрескивание сухой травы, поскрипывание ветвей под порывами ветра. Нисса переступила затёкшими ногами в сапогах. Давр прохрипел:

– Лучше ляг рядом.

И показал на Сакта.

Неужели Тлен?.. Тогда какая разница…

Нисса всё же подчинилась. Нескоро она услышала топот бегущего зверя. Давр словно превратился в один из стволов лиственниц. И только мелькнули лохмотья – он бросился на добычу. Звуки борьбы, тяжёлые удары о землю, и всё стихло. Нисса приподняла голову.

Давр вгрызался в шею убитого оленя.

О боги!.. Ей хорошо известно, что сотворит с давром выпитая кровь…

Нисса, опасаясь подойти, как можно громче и строже крикнула:

– Брось оленя!

Нежить словно не услышала. Давр жадно хлюпал и даже постанывал, его пальцы, вцепившиеся в шкуру, дрожали.

Нисса торопливо достала кресало и кремень, схватила ветку, намотала на неё пучок сухой травы. Ну, тварь, только посмей тронуть… Или лучше бежать, оставив Сакта и всякую надежду на будущее? Нисса стала осторожно отступать в сторону от давра. Бросила последний взгляд на брата. Кто это?!

Низко пригнув лысый череп к земле, припадая на жилистые лапы, к Сакту подбиралась громадная собака. Или кто-то похожий на пса – с клочками шерсти на шкуре, которая обтянула рёбра, люто горевшми глазами в гнойных кругах, дырами вместо носа. Так вот кто гнал оленя… Нисса подпалила траву, с криком бросилась на нежить. Собака не отступила, ощерила громадные коричневые клыки, обнажив чёрный язык и сотрясаясь от беззвучного рыка. И тут Нисса ощутила безрассудную ярость, забыла разом про всё и с воплем бросилась на тварь, ткнула огнём в оскаленную морду. Пёс мигом вспыхнул. Так, наверное, горела нежить из детских сказок. Значит, твари эти одной природы, только одни похожи на людей, другие – на животных. Нисса вскрикнула – горевшая ветка обожгла руку. Отбросила её в сторону. Сухая трава зашлась сизым дымом, над которым через миг полыхнула оранжевая щётка пала. Вскоре между ней и самозабвенно пировавшим давром встала стена огня. Она стремительно разрасталась вширь, а ветер нёс трескучие языки пламени прямо на Ниссу.

Вдруг что-то перелетало через огонь и тяжело рухнуло рядом с ней. Туша оленя. Давр перебросил ей еду? Безмозглый… От лесного пожара в эту пору нет спасения… Нисса уже не видела Сакта из-за дыма. Попробовать укрыться на горе? Лес там редеет и переходит в скалы… Закрыв платком нос и рот, Нисса бросилась бежать. Сразу же сказалось недоедание: ноги не захотели слушаться, мешок повис камнем. Но впереди не видно дыма, значит, можно успеть, можно спастись… Её гнал страх за свою жизнь, которая вдруг показалась очень важной даже такая – впроголодь, с ходившей по пятам смертью. Сквозь мельтешение мушек перед глазами, ядовито-жёлтый дым и летевшую по ветру гарь перед нею пронеслась тень. Нисса чуть не споткнулась о давра. Пальцы на его ногах тлели, плоть начинала гореть, разбрызгивая искры. Понесло таким смрадом, что Нисса зашлась в кашле. Сейчас давр превратится в костёр. И как его угораздило прыгать через пал? Шёл бы себе прочь от огня, назад, в Белый Тлен, он тварям нипочём… Нисса сняла с пояса топорик и рубанула сначала по одной ноге нежити, потом по другой. Ступни давра взорвались двумя вспышками, оставив белый, как снег, пепел. Тварь отползла от них, рухнула на спину. Давр сдох? И зачем она отсекла ему ноги? Неужели для того, чтобы нежить не сгорела? Какое ей дело до порождения Тлена? Вообще-то нужно бежать, если протянуть время, самой можно стать живым факелом. Давр прохрипел, не открывая глаз:

– Уходи…

И вдруг пополз туда, откуда бежала Нисса. «Безмозглый…» – прошептала она и изо всех сил понеслась в гору.

Стало темно, как в сумерки. Нисса подумала, что в глазах свет померк от усилий и голода. Но оказалось, что это дождевая туча придавила брюхом верхушки деревьев. Порыв ветра со свистом и зловещим шумом согнул их, и хлынул дождь. Нисса вмиг промокла, но жадно подставила рот под холодные тяжёлые струи. Спасена.

Обернулась и глянула вниз. Недалеко же она забралась. Если б не дождь… Над укрощённым палом змеились светлые дымки. На их фоне чёрнели стволы лиственниц. Надо бы спуститься – горой путь втрое длинней, всплакнуть над Сактом, прочитать отходную. Может, боги помогут за благочестие – она проводит как полагается последнего мужчину своего рода.

Путь под гору был лёгок, хотя ноги разъезжались, скользили на палой хвое, пропитанной водой. Вскоре она набрела на то место, где выпрыгнул из огня давр. Пепел от его ступней почему-то не размыло, он спрессовался в белые плиточки с неровными краями. Нисса пнула одну носком сапога. Вот же странность: пал не тронул травинки под ними. И в другой раз голову затуманило, так захотелось взять да положить то, что осталось от плоти давра, в мешок. Может, пригодится пепел твари… хотя бы против самой твари. Огня-то, как выяснилось, она не боится. Нисса подумала, а что бы заставило её саму броситься в пламя, на верную смерть, и не нашла причины.

Ливень стих, обернулся моросью. Промокшая накидка давила на плечи не хуже мешка. Передёрнувшись от пронзительного холода, Нисса собралась было идти дальше, но заметила ковылявшую фигуру. О боги, да это же давр! Он хромал – видимо, один из ударов топорика пришёлся чуть выше, и тащил волокуши. Вот же… нет, тут даже слов не найдёшь. Нисса припустила ему навстречу.

Тварь с огромным усилием шагала на обрубках. Лохмотья на давре были черны, волосы частью обгорели. Трупного цвета кожа местами взбугрилась угольными пузырями, а кое-где покрылась язвами с белесоватым дном. Серая слоистая плоть на культях задралась, обнажив коричневую кость. Наверное, силу давра поддержал ливень… да кровь оленя.

– Он умер, – сказала нежить, опустив ручки волокуши.

– Лучше бы оленя притащил, – в сердцах бросила Нисса.

Она глянула на брата, покрытого копотью и седым пеплом, достала из мешка крохотные фигурки богов, поставила возле головы отмучившегося Сакта. Начала читать древние молитвы, которые затвердила в детстве, не понимая ни одного слова. И лишь сейчас до её сердца дошла какая-то многозначительная печаль, скрытая во вроде бы бессмысленных фразах.

... Две луны назад, в пору уборки урожая, когда Нисса и Сакт вместе с работниками-наймитами хлестались на полях, успевая лишь перекусить да прикорнуть прямо на жниве, ночью стало светло, как днём. Разноцветные сполохи превратили небо в чудовищный ярмарочный шатёр. А потом земля подпрыгнула. И ещё раз. Зашлась в дрожи. Откуда-то издалека, видно, со стороны моря, понёсся нараставший гул и разразился дикой, необузданной грозой без молнии и ливня. Затем взбесилось и море, встало стеной и ринулось на высокие скалистые берега. Буруны из грязи и воды вздыбили на хребтах деревья, части домов, трупы людей и животных, вывернули даже вековые каменюки, которые с седых времён охраняли земли родов.

Боги сберегли хутор Сакта, приютившийся на возвышенности. Но ущерб был не мал: разметало снопы по полям, обрушило балки и крыши изб, даже каменный дом хозяина пошёл трещинами. Три дня лил солёный дождь и погубил урожай, который не успели убрать. Земля превратилась в потрескавшуюся корку. Работники стали роптать, собираться семьями в Лиланд. Сакт и Нисса изошли на крик, пришлось хвататься за плётки, грозить судом Вершителей и заключением за неисполненные договоры и долги. Нужно было восстанавливать дома, подбирать по колоску, по брюковке остатки урожая, собирать разбежавшуюся скотину, резать раненую, солить мясо. Но люди сами притихли, когда из поломанных чудовищным ураганом лесов выбралось зверьё. Брело, падало и дохло – волки рядом с оленями. Когда выглянуло солнце – необычное тёмное, в синеватых кругах – наступила небывалая жара. Листва тут же свернулась и опала, мир стал похож на остов мертвеца. Посолоневшая вода почти ушла из колодцев, высохли ручьи и озерцо. Зато прибыло ворья из уцелевших жителей других хуторов. Люди потеряли разум и бросались на всё живое: что на скотину или птицу, что на человека. Работники тут же признали хозяйское верховенство Сакта и дали отпор – нещадно жестокий, несмотря на возраст и пол убийц-грабителй. С мёртвых сняли родовые кольца, чтобы потом предъявить их Вершителям. Более того, если боги позволят, многим нынешним наймитам могли перепасть землевладения казнённых. Нисса стояла в дозорах рядом с мужчинами, орудовала своим топориком не хуже Сакта.

Мародёры отступили в леса.

А потом пришёл Белый Тлен...

Когда немощная синеватая заря занималась на небе, Нисса переругивалась с изнурёнными наймичками. Нужно было отправляться на поля – ковырять сохлую землю, отыскивать уцелевшие овощи для их же хворой от недоедания детворы. Нисса не могла видеть, когда первыми за общий стол садились мужчины, добытчики и защитники, а ребятишки выглядывали кто откуда. Ждали оставшихся крох скудной еды. Или стояли кучкой во дворе во время того, как в хозяйском доме пекли хлеб. Людей становилось всё меньше, а полоса вскопанной у леса земли, где был общий могильник, всё шире. По погибшим уже никто особо не горевал, совершали обряд, относили к лесу.

Нисса заметила, что не хватает одной работницы. Её муж погиб в первой схватке с мародёрами.

– Где Шеда? – спросила она.

– Ушла потемну, – ответила самая старшая женщина. – С девчонкой на руках.

Нисса выругалась. Не потому, что лишилась ещё одних рабочих рук. Она поняла, что рано или поздно уйти придётся всем. А в Лиланде они пополнят толпу безземельных и нищих. И тогда болтушка из дроблёного жареного зерна с капустными листьями покажется праздничным яством. Если он ещё есть, этот Лиланд.

Она сначала погнала наймичек на гороховое поле, к самому лесу. Может, в чёрных будыльях можно найти засохшие стручки. У могильника все заметили два тела – одно в синем платье, другое – прикрытое полосатым платком. Женщины постояли, посмотрели и… молча нагнулись к земле. Нисса вспомнила, как три лета назад Сакт нанимал молодую, здоровую – кровь с молоком – пару, которая решила подкопить на своё хозяйство. «Счастливцы», – подумала она тогда, глядя на розовощёкого младенца. «Пойду за обрядовыми камнями», – сказала она, сглотнув ком в горле, и зашагала к хутору. Когда уже поднялась на взгорок, с поля донеслись крики. Она оглянулась: женщины бежали с поля, а за каждой из леса тянулось что-то громадное, похожее на исполинскую белую змею. Но это «нечто» не имело плоти – «тела» распадались, подобно клочьям тумана, оседали на землю, поднимались в небо, накрывали сверху спасавшихся бегством. Нисса рванула с пояса топорик… И помчалась к домам, вопя: «На помощь!» Только упав грудью на ограду, тяжко переводя дух, поняла, что не кричит изо всех сил, а хрипло шепчет.

Её заметил один из работников, вскоре прибежал Сакт с другими мужчинами, которые занимались молотьбой и ремонтом домов. Когда они, вооружившись, взобрались на пригорок, то не увидели даже тел. Только белые пятна на земле. А вместо леса возвышались голые стволы, покрытые белёсым налётом. Меж ними что-то перетекало, клубилось. Ветер донёс тяжёлый, сладковатый запах тления.

Тут же решили бросить всё и бежать. Похватали одежду, припасы, налили в походные фляги воду, согнали в жалкое стадо трёх последних коров и несколько овец. Оседлали коней и пустились было в путь. Но боги не позволили сразу тронуться. Потому что появился первый давр.

Никто в суете не заметил, как он забрался во двор. Одна из овец вдруг слабо заблеяла, забилась на земле. Завизжали дети. Похожее на человека существо, одетое в лохмотья, свернуло животному голову и стало алчно рвать зубами его шею. Мужчины словно взбесились, накинулись на «мародёра» с кулаками. Тварь будто бы и не почувствовала ударов. Один из работников саданул мотыгой по желтовато-синей, в клочках волос, голове. Хрупнула кость, из-под кожи высунулся её коричневый край, потекла серая комковатая кашица. А нежить, хлюпая, всё пила кровь. Подскочил Сакт, рубанул мечом по спине твари, с усилием выдернул меч. Чудовище поднялось вместе с овцой, не отрываясь от её шеи, и взмахнуло ручищей. Сакт отлетел прямо на угол хлева, сполз по краю сруба и упал на землю. Из носа, рта и ушей потекла кровь. Нисса бросилась к нему и не увидела, что происходило дальше. Услышала только рёв твари: «Пи-и-ить!», крики боли да звуки ударов. Она ощупала голову, шею брата, подсунула руку под спину и поняла: он больше не откроет глаз и не поднимется с земли. Но грудь ещё часто и тихо дышала. Нисса даже не заметила, что схватка закончилась. Над ней раздался испуганный шёпот уцелевшего или просто осторожного работника:

– Нисса… Нужно убегать.

Нисса повернула голову: на дворе, залитом кровью, распростёрлись пять тел. Тварь нараскоряку ковыляла к ограде, где стояли ребятишки и жавшиеся к ним овцы. Дети бросились в рассыпную, один малец попался прямо под руку нежити. Тварь отстранила ребёнка, схватила овцу за ногу и, проломив лиственничные доски, поплелась по дороге к полям. На её спине чернела громадная рана, болталась на сухожилиях разрубленная рука.

– Кто это? – тоже шёпотом спросила Нисса.

– Наверное, давр… – ответил работник. – Ну, помнишь, из детских сказок – живой и в то же время мёртвый…

– И которого нельзя убить иначе, кроме как сжечь, – добавила Нисса.

Уходить нужно было немедленно. Уже потом Нисса не раз досадовала на себя за непродуманные спешные сборы. Одного коня запрягли в телегу, положили на неё Сакта, другой конь потащил лёгонькую повозку с ребятишками. Нисса подумала, что детворы было гораздо больше, покричала, побродила по хутору, но никто не откликнулся. Работник взошёл на пригорок осмотреться и примчался в ужасе: по полям от леса тянулись ещё несколько давров. Он хотел увести скот, но Нисса не позволила: животные задержат тварей. Хоть на какое-то время…

Они выбрали основную дорогу на Лиланд – почти не езженную, заросшую кустарником. Нисса ни разу не позволила себе оглянуться на покинутый хутор. Не обращала внимания на крики и плач испуганных, голодных детей. Не отвечала работнику, не позволяла сделать привал. Она тогда была так недальновидна, размышляла о прежнем мире, в котором у неё было своё место и права. И о том, как отстоять эти права. А мира-то уже не было. Именно поэтому она не подумала кое о чём. И никогда не сможет себя простить за это.

К вечеру добрались до каменного истукана на полянке, которая полукругом вдавалась в лес. Измотанные дети давно заснули. Нисса и работник распрягли коней, чтобы попаслись, затем отправилась за сушняком для костра. Они сторожко прислушивались к звукам с поляны. Дети проснулись и уже не плакали, а наоборот, стали играть, ссориться и, похоже, устроили беготню. «Не повредили бы Сакту, – подумала Нисса. – Да не трогали ли бы камень, ведь неизвестно, устойчив ли он после урагана». Она не боялась появления давров. Ну, загрызут коней, детей не тронут. А вот мародёры… Безумцы, одержимые убийством. Но они вроде ушли. Глупая, глупая Нисса…

Работник первым вышел на поляну и удивлённо крикнул:

– Эй! Хватит в прятки играть, тащите большую флягу с водой. Или есть не хотите? Ярут, сынок, ты где?

А потом пригрозил:

– А ну выбирайтесь, цыплята щипаные! Без крошки останетесь! Кто последним придёт – выпорю!

Нисса почуяла неладное, бросила сушняк, помчалась, обдирая лицо о ветки.

Работник уже стоял на дороге и пристально всматривался в лес на противоположной стороне. Нисса подбежала к нему:

– Что случилось? – спросила она и похолодела.

Понизу деревья искрились белыми пылинками, среди стволов замерли маленькие снежные изваяния, которые через миг осели на траву, словно покрытую инеем. Душный, тошнотворно сладкий запах наступал стеной от лесной чащи, окутанной плотной паутиной.

– Белый Тлен… – прошептала Нисса.

– Ярут, – заплакал было работник, но потом попятился и крикнул: – Спасайся!

И побежал к поляне. Нисса догнала его, врезала кулаком по широкой спине, а затем ладонью по трясшейся щеке. Она с удовольствием избила бы саму себя. Как можно было оставить детей, не осмотрев всё вокруг?

– Запрягай коня в телегу! – приказала она.

Работник подчинился. Нисса взяла коня под узды и зашагала к дороге.

– Стой! – закричал работник. – Там же Тлен!

– По лесу с телегой никак не проехать, – ответила Нисса, помолчала и мягко проговорила: – Ты свободен, Аскут… Прощай.

Она постаралась не смотреть на близкую смерть, села на телегу, взяла вожжи, хлестнула коня.

Вскоре смрадный душок исчез. Видно, Тлен прошёл стороной. Похоже, что его наносил ветер. Нисса понадеялась, что работнику повезло и он избежал смерти.

Утром, едва блёклое небо окрасилось синевой солнечных лучей, Нисса решила отдохнуть. Сакт, к её удивлению, был жив. Увы, брат не смог выпить ни капли воды. Она стекла по его обмётанным коркой губам. У раненого поднялся жар. Нисса намочила платок, приложила к его лбу. Не успела напиться сама, как ткань высохла. Едва Нисса насыпала в торбу овса, размышляя, где же взять воды для коня, со стороны леса послышался шум. Рука сама нашла топорик. Но из-за деревьев выехал на коне работник. Нисса никогда не верила в мягкосердечие, поэтому спросила человека, который проработал на неё несколько лет, как встречного незнакомца:

– С добром ли ты? Если у тебя злой умысел – выходи на бой.

– С добром, Нисса, с добром, – смущённо забормотал Аскут, пряча глаза. – Жив ли твой брат?

– Хвала богам, пока жив. Что тебе нужно? – сухо спросила Нисса.

– В Лиланде… Когда я помогу тебе добраться до Лиланда… Нисса, даже если Сакт выживет, он ведь не сможет быть хозяином на своей земле?

– Не сможет, – уже загораясь гневом, ответила Нисса. – Какое тебе дело?

– Я могу жениться на тебе! – выпалил Аскут. – Тогда мы…

– Тогда ты сразу из наймита превратишься в хозяина? – перешла на крик Нисса.

– Да, я стану хозяином, – спокойно и зло сказал Аскут.

По его взгляду, брошенному на безжизненную руку Сакта, Нисса поняла замысел бывшего работника. Убьёт её и брата, предъявит родовое кольцо Вершителям – и вот он уже владелец их земель. Свидетелей нет. А из всего рода – только она и Сакт. Аскут пристально посмотрел на Ниссу. Её мысли тоже ясны ему. И как только все раньше не разглядели мародёра в честном наймите?

– Послушай, Аскут, – начала переговоры Нисса, – погоди со своими намерениями до Лиланда. Хочешь – езжай со мной, хочешь – в одиночку. Сначала нужно убедиться, что Лиланд на месте. Что он не покрыт Тленом, что Вершители по-прежнему правят, что законы действуют. Что мир стоит на месте, понимаешь?

– Понимаю, – сказал Аскут и положил руку на меч.

– Очень хорошо, – тихо промолвила Нисса, вставая с телеги. Ярость туманила голову, и всё вокруг представлялось ей не призрачно-синеватым от лучей солнца, а алым. Как кровь, которая сейчас прольётся.

Аскут поднял коня на дыбы, его меч взвился над головой.

Нисса приготовилась дорого продать свою жизнь.

И тут со стороны леса метнулась тень.

На круп коня прыгнул давр.

Через миг Аскут со свёртнутой шеей полетел с коня вместе с давром, бездыханно растянулся на дороге. Тварь легко поднялась, шагнула за конём, который, вскидывая голову в отчаянном ржании, помчался вперёд.

Нисса хотела прикрыть своим телом брата, но ей стало страшно, как никогда. Она замерла, лихорадочно размышляя. Убьёт её чудище или нет? Первое растерзало овцу, угробило наймитов, но не тронуло дитя… Может, давры не похожи друг на друга?

Нежить хрипло сказала: «Пи-и-ить».

В мгновенном озарении Нисса швырнула ему фляжку.

И тварь будто знала, что это за вещь. Сколупнула крышку, припала к горлышку. Отбросила пустую фляжку, прохрипела: «Ещё».

Боги, видно, отвернулись от Ниссы, и она вдруг проявила хозяйский характер, заявила: «Больше нет».

Давр пошёл прямо на неё, встал рядом, в упор глядя ей в глаза. Потом двинулся к коню. Нисса увидела, как задрожало животное. Тварь впилась ему в шею, когтистыми пальцами разрывая шкуру. Конь забился, взбрыкнул, едва не опрокинув телегу. Но тварь мощным ударом сломала ему хребет.

Можно было удрать в лес, но скроешься ли от нежити? И Сакт…

Нисса подняла взгляд: давр снова стоял перед ней. Из неподвижных губ раздалось:

– Куда?

Сначала Нисса опешила, а потом поняла: чудовище хочет помочь. Она не смогла сказать ни слова, только махнула рукой вдоль дороги. Давр оборвал вожжи, как нитки, схватил оглобли и потащил телегу.

Так они и шли в спасительный Лиланд. Нисса поняла, что чем-то привязала к себе давра, который слушался её, как ребёнок свою мать. Но избавиться от ненависти не смогла.

Нисса сняла кольцо с почившего брата, положила его в кошель на поясе, сунула в мешок фигурки богов. Поднялась с колен и сказала: «Идём». Давр не сразу откликнулся, а потом возразил:

– Нужно закопать.

– Не всё ли равно, кто пожрёт тело: черви или дикие звери. Сакт уже не здесь, он с богами.

Давр упрямо сидел возле трупа. Нисса зашагала прочь. Оглянулась и зло прокричала:

– Ну и оставайся! А я иду в Лиланд. Ты мне больше не нужен! Тварям не место среди людей!

Давр принялся когтистыми пальцами разрывать дёрн. Нисса не смогла этого вынести, подбежала к нежити и стала колотить по чему ни попадя, вскрикивая:

– Погань! Чудовище! Нежить, проклятый давр!

Давр легонько толкнул её, отчего Нисса отлетела на десять шагов, и сказал:

– Я человек. Вспомнил. Тоже закапывал. А ты иди. Догоню.

Нисса встала и тихонько поплелась к тому месту, откуда начался пал. Потом зашагала резвее, злясь на давра. Надо же, он – человек! Пропастина… Ходьба успокоила, и в голове закрутились мысли о брате, о жизни в Лиланде, и ещё одна – она забыла что-то важное… Только почуяв знакомый, выворачивающий нутро запах, Нисса обмерла: ветер! Тлен всегда приходит с ветром! И точно: между стволами колыхалась прозрачная белая дымка. Вытягивались искристые язычки, поднимались вверх, сорили белёсой пылью на траву, а потом изгибались, будто высматривая, вынюхивая добычу.

Сколько же раз она будет бежать в гору, спасая жизнь? Устала… может, лучше лечь и остаться здесь навсегда? Нисса оглянулась. Дымка обернулась плотными белыми тяжами, которые стремительно догоняли её. Из последних сил она, оскальзываясь и отчаянно крича, стала подниматься вверх. Упала, уткнувшись лицом в мокрую хвою. Всё…

Мощная лапища схватила её за шиворот. Ремни мешка больно сдавили грудь, но Нисса улыбнулась и прошептала:

– Прощай, давр. Не успеть…

Давр вскинул её на плечо, стремительно заковылял в гору. Последнее, что она увидела – яму, в которую свалилась вниз лицом. Сверху словно рухнул ствол дерева – это давр закрыл её своим телом.

Нисса очнулась в сумерках. Она лежала рядом с зарытой могилой. Тело налилось недвижной тяжестью, даже взгляд давался с трудом. Нисса скосила глаза на свою накидку. Она словно светилась в близкой ночи. Всё же зацепило Тленом. Не до смерти… Раздались чавкающие звуки – это шёл давр, выдёргивая культи из грязи. Он присел возле Ниссы, провёл чудовищно грязной рукой по её лицу. Нисса содрогнулась и еле смогла отвернуть голову: хлынула рвота. Давр сказал:

– Идти не сможешь. Понесу.

– Возьми… там, в мешке… – прошептала Нисса, с трудом шевеля губами. – Но воды нет…

– Еда – тебе, – проговорил давр. – Потом, когда станет лучше.

– Я умру, – вымолвила Нисса. Сказала это, наверное, самой себе.

– Нет, – откликнулся давр.

Нисса закрыла глаза и стала перебирать отрывочные мысли. Тварь всегда говорит о том, что есть на самом деле. Не лукавит, не обманывает. Не замышляет… Если давр уверен, что она оправится, значит, так и будет. Откуда ему знать?.. Может, его тоже однажды задело Тленом? Неужто она станет такой же? Никогда…

– Убей, – попросила Нисса, потом вложила все силы в голос и почти крикнула: – Убей!

– Не смогу, – отрезал давр.

Странно, в его словах прозвучало какое-то чувство. Горькое, как полынная настойка и непреклонное, словно каменные истуканы, хранители родов.

– Думай, – сказал давр, поднялся и захлюпал по грязи.

Куда он пошёл? Давр не сможет бросить её. Нисса впервые задала себе вопрос: почему? И тут же выкинула его из головы. Что там сказала тварь? Думай… О чём? О дальнейшем пути в Лиланд, об умершем Сакте… Наверное, нет… О том, как помочь самой себе? Или о людях, которые могут прийти на помощь. Как раз люди-то и не придут. Нисса бы точно так поступила. Уже в забытье она вспомнила, как мать лечила их с братом, когда они были малышами. Давала от простудной лихорадки кусочки корня, который в большом количестве даже у скота вызывал трясучку. А человек, съев в неведении много, мог умереть от жара. У неё есть пепел давра… Мысли запутались, и Нисса словно провалилась в тяжёлый сон.

Ночью проснулась от того, что давр пытался сунуть ей в рот сырое мясо. Странно, оно не показалось отвратным. Захотелось рвать зубами, глотать жёсткие волокна. Нисса вытолкнула языком оленину. Она человек, не давр! Но ноздри трепетали от запаха плоти, желудок сжимал лютый голод. Или наесться уже отдававшего тухлятиной мяса? Всё лучше, чем глотать пепел…

– Потом сможешь есть хлеб, – попытался уговаривать давр.

– Возьми в мешке… узелочек… – прошептала Нисса. – В нём белые корки… Дай мне.

Давр повиновался. На язык легли твёрдые, вонявшие гарью крошки. Нисса не смогла сглотнуть. Заплакала без слёз. И снова заснула с полным ртом погани, которая могла оказаться вовсе не лекарством, а наоборот, средством, которое окончательно превратит её в нежить.

Утром очнулась с ощущением, что тело вновь подчиняется ей. Давра не было рядом. Нисса дотянулась до мешка и захрупала тошнотворными кусками. Не противнее, чем горькие корешки, которыми мать пичкала в детстве… Вскоре она поднялась, сделала несколько шагов. Осмотрела руки – вроде кожа нормальная – обветренная, с цыпками, как у всех добрых людей. Куда же подевался давр? Вряд ли можно пускаться в путь в одиночку. Она очень слаба. К тому же неизвестно, как долго нужно давиться пеплом, да и мало его… И только сейчас Нисса заметила, что всё вокруг прихвачено первым морозцем. Шумно вдохнула пьянящий аромат подмёрзшей хвои, острой бодрящей свежести и ощутила тот радостный подъём чувств, который был ей знаком с самой первой в её жизни осенней охоты вместе с отцом, братом, наймитами. Это был запах прежнего мира! А вот струя гари – это совсем не то, чем пахнет прогоревший костёр. И где всё же нежить? Хотя, может, это и к лучшему – куда девать чудище, когда она придёт в Лиланд?

Нисса осторожно зашагала вниз по горе. Отчего-то она была уверена, что теперь ей не страшен ни Тлен, ни мародёры. Есть, наверное, твари, которыми обернулись животные, вырвавшиеся из Тлена, да и другие давры… Зато есть огонь. Нисса остановилась. Когда доставала «лекарство» из мешка, в нём чего-то не хватало… Она лихорадочно перетрясла пожитки. Так и есть! Давр стащил кресало и кремень. Проклятая нежить! Поди, догадался, что она обретёт новые силы и испугался за себя. Тварь! Теперь, встреться ей хоть один давр, она покажет нежити, на что способна. Нисса чувствовала, что может почти всё…

Гнев словно удесятерил силы, и Нисса побежала. Увидела что-то белое на земле. Знакомый, хорошо знакомый след Тлена, поживившегося человеком… Приблизилась.

Это был давр, вернее, то, что от него осталось в круге выжженной травы. Рядом валялись похищенные кресало с кремнем.

Хуже ей было только при виде детей, захваченных Тленом. Нисса зарыдала, выкрикивая: «Безмозглый!.. Безмозглый!..» Потом набрала пепла с того места, где у всех людей бьётся сердце. И ещё, ещё… Насыпала прямо на последние куски хлеба. Хотела было идти дальше, но зачем-то стала рубить дёрн топориком, ковырять землю. Не для того, чтобы другие не смогли воспользоваться сгоревшей плотью давра. А неизвестно для чего…

***

Нисса ловко управлялась с четырьмя работниками – ровно столько ей удалось нанять в Лиланде, гнилом и продажном, полном голодавших людей со всех концов света. Она подкрасила соком свёклы пепел давра и крохотными частями приторговывала им. «Лекарство» поднимало на ноги даже смертельно больных. А когда к ней пришли от одного из Вершителей с мешочком золота и всяческими посулами, Нисса запросила за излечение молокососа, который умудрился даже в такие тяжкие времена сыскать турнирных ранений, столько земель, сколько захочет. И стала первой женщиной-владелицей. Хозяйкой. Сразу появились желающие взять её в жёны. Но Нисса отвергла всех. Лиланд душил её, бесил суетой, пороками. А вот уйти вместе с Ниссой согласились только четверо разбойного вида мужчин. Конечно, захотели ограбить. Но отведали невиданной порки. А когда она в одиночку разметала большую компанию мародёров, прониклись таким уважением к хозяйке, что слушались её, как безмозглый давр. Тлен исчез с холодами и наступившей зимой. Не появлялись и давры, снова став детской сказкой. Полным-полно было только бездельников да грабителей. Но Ниссе было наплевать на них.

Она присматривала за наймитами, отъевшимися на остатках припасов в бывшем владении Сакта. За зиму они подправят дома, помогут ей объездить земли других родов, может, купить, а может просто отыскать уцелевшую скотину. А ближе к весне она снова отправится в Лиланд за другими работниками. Нужно будет пахать, сеять… если будет угодно богам, она поднимет хозяйство. Да что там, ей просто суждены богатство и власть землевладелицы. Глядишь, найдёт мужа – она может не гнаться за состоянием, а выбрать человека достойного: надёжного, преданного, сильного, способного отдать жизнь за неё. Каким был… Тут Нисса всегда прикусывала губу, проглатывала слёзы и заставляла себя думать о шумной ватаге детей, будущих наследников. А сейчас она, стоя с непокрытой головой и без накидки под косо летевшими хлопьями снега, сжала маленький мешочек на груди, шитый золотыми и серебряными узорами. И который раз против своей воли вспомнила о том единственном, кто навсегда останется потерей.

Катя бросилась в бега, отец не остановил. Позванивал изредка, и его чужой-чужой голос не был полон любви и тревоги, как раньше. Она перевелась в институт провинциального городка, где среди облупленных двухэтажек и кленовых зарослей провели детство её мама и тётка. Ни бабушку, ни тётю Лину Катя ни разу не видела. Зато сейчас пригодилась их квартира, которая была отписана единственной внучке и племяннице.

Новое жилище показалось темницей. Арочные окна с решётками, узкие прямоугольные комнаты с высоченными потолками, шкафы, похожие на выстроенные в ряд лакированные гробы, и диваны-катафалки сразу задавили тоской. Призрачное прошлое - жизнь двух поколений женщин, которые обрекли себя на затворничество в провинции, - казалось, нашло новую жертву, Катю, и начало питаться её энергией.

Но как бы не так! Пусть счёт на карте, выданной отцом, пока не позволял произвести революционные изменения, зато девчонки-одногруппницы восхитились местоположением квартиры в одном из исторических зданий города и тотчас вызвались помочь с обустройством.

Катя закупила спиртное, закуски, а также порошки, спреи и другие средства для уборки. Основательно подготовилась к сражению со временем и заброшенностью, которые патиной осели на всём в этой чёртовой квартире.

"Противники" были серьёзные. Целый баллончик аэрозольного освежителя воздуха не смог разогнать въедливого запаха - не то сушёной травы, не то пыли и ветоши. Он не был неприятен, скорее, слишком назойлив. А окна открыть не удалось - их рамы оказались насмерть зацементированными краской.

Несмотря на то, что новое жилище выглядело консервной банкой и проявляло странную устойчивость к любым попыткам вмешательства, по громадному коридору и узким комнатам гуляли сквозняки - ощутимо прохладные, даже знобкие.

Катя решила похулиганить назло настроению и чувствам: подняла лицо потолку и прогудела на манер призраков всех времён и народов: "У-у-у-у-у!"

Звук понёсся вслед сквознячку. За дверью в замысловатых филёнках откликнулось тоненькое "у-у-у".

Эх, нужно было сразу заглянуть в кладовку! Там, наверное, и притаился источник странного запаха.

Катя подёргала ручку - увы. Упёрлась коленом в створку, обеими ладонями обхватила толстую шлифованную деревяшку, потянула. Безуспешно. Решила: ну эту кладовку, и отошла.

Дверцы распахнулись со скрипом, похожим на тихий стон.

Кате стало не по себе. По спине пробежал озноб. Так случалось с нею в детстве: без всякой причины ночью подкрадывался необъяснимый страх. Врачи, к которым обратился отец, сказали, что это последствия психологической травмы - смерти матери, что пройдёт, как только девочка уяснит: её по-прежнему любят и заботятся о ней. Катю после слов врачей вообще чуть до смерти не залюбили: каждый из родственников то и дело приезжал с подарками и сладостями, от которых приключилась кожная болезнь.

Однажды цыганка, которая пробралась во двор дома, когда его ещё не закрыли и не поставили охрану, увидела Катю, заслонила собой троих худющих ребятишек и закричала: "Демон, демон на тебе! Уходи отсюда!" Уйти, конечно, пришлось ей самой с детьми, но Катя испугалась. Однако всё окончилось хорошо. Мама стала воспоминанием. Страх исчез, душевная рана зарубцевалась.

Катя решительно, хотя и не без внутренней дрожи, распахнула створки кладовки. Пустота. Напряжение разом исчезло.

Однако паутины-то скопилось - на увесистый моток пряжи хватит.

Катя занесла веник, но в ту же минуту запиликал домофон.

В дверь вошли две одногруппницы, наполнили квартиру восхищённым ойканьем, цоканьем каблучков, расспросами, шумом пакетов и треском вскрываемых упаковок с закусками.

Катя подошла к окну. От автобусной остановки к дому направлялась Инга, прозванная Молью за полную бесцветность во внешности и в одежде.

- Ты посмотри, пришла всё-таки, - сказала замужняя коренастая Машка, которая присоединилась к Кате. - Решила влиться в массы.

Домофон всё что-то молчал, хотя Инга уже сто раз могла позвонить. Наконец издал короткий звук.

Конечно же, уборка была отложена ради перекуса с винишком и обсуждения квартиры.

И вдруг Кате пришла в голову мысль.

- Инга, - обратилась она к замухрышке, - ты с краю сидишь, принеси, пожалуйста, из кладовки в конце коридора сумку.

Инга-моль легко и воздушно сорвалась с места, словно и впрямь умела летать, неслышной поступью прошла в коридор.

Катя голову бы дала на отсечение: с этой Ингой что-то должно было случиться.

Раздался шорох. И всё?

Минуты тянулись. Девчонки завертели головами. Из кладовки на кухню потянулся терпкий запах пыли и забвения. А ещё какой-то пряности. Травы, может быть, но не духов, это точно.

- А чего вы хотели? - сказала Машка. - Ясно, что кладовка для неё привлекательнее нашего общества.

- Инга! - позвала Катя.

Она встала из-за стола и отправилась посмотреть, где гостья.

Инги словно и не бывало в квартире.

Выскочила компания, пробежалась по всем комнатам.

А Катя и Машка так и стояли возле распахнутых филёнчатых дверец, слушая, как где-то внизу раздаются толчки, словно кто-то летит в гигантскую трубу, пытается задержаться, скребёт ногтями по металлу.

- Да она вообще придурочная, - сказала Таня. - Ушла по-тихому, как всегда. Ну её.

И компания отправилась на кухню.

Катя обернулась.

В кладовке только пустота и грязь.

А за столом Катя вдруг почувствовала, что стала гораздо значительнее своих гостий, точно сделалась жрицей, которая наблюдает за жертвенным пиром. Девчонки жевали, шутили, смеялись. Но словно бы лишились плотности, оказались ненастоящими, вроде голограмм.

Катя почувствовала, что могла бы "выключить" каждую из них. Или "перезагрузить". Или просто дунуть и распылить.

Их сущности или души, временные и воздушные, будто бы находились в её руках, были подвластны её желаниям.

Вот авторитетная Машка. Замужняя, состоявшаяся в жизни. А захочет Катя - и Машка потеряет супруга-бизнесмена. Ой, а что это у нас?! А, так мы беременны! По Катиному хотению и велению, крохе не бывать!

Катя никогда не была злобной завистницей, никому не желала и не творила зла. Но в этой квартире она словно подхватывала негативные флюиды, которые излучали потолки, стены, мебель.

Машка вдруг замерла, прислушиваясь к чему-то. Побледнела, стала глотать минералку. Катя перевела взгляд на другую девушку.

Татьяна... Завистница, которая считает себя непревзойдённой, с показной скромностью держится в тени Машки. Услужливая до отвращения и тошнотная в порывах доказать свою непревзойдённость.

Катя словно погружалась в личность приятельницы, открывала одну за другой её тайны.

Ух ты, и тут не без сюрпризов. Познакомилась с мужичком, он её попользовал и даже замуж позвал. Но на этом всё застопорилось. Раздумывает, достаточно ли она страстная, чтобы мужчина не сорвался с крючка. А вот тебе подарочек!..

Татьяна отложила авокадо, с которого срезала кожицу. Облизнула чуть вспухшие губы, опустила ресницы. Коротко и шумно вздохнула и замерла с пятнами румянца на щеках.

Девчонки всё-таки возымели совесть, повозили тряпками по мебели, помыли окна с одной стороны, протёрли пол. Катя, орудуя веником, смела грязь в кладовке. Но расчихались все - запашистая пыль разлетелась по квартире.

Договорились у Кати готовиться к вечеринке, посвящённой новому академическому году, и компания разошлась.

Как всегда, по вечерам темнота подпитывала чувство одиночества, бередила обиды, становилась почти ощутимой физически. Для Кати сумеречная депрессуха напоминала нищенку, которая протянула вороватую руку к её карману - и жалко, и омерзительно. Себя жалко. От самой себя тошно.

Скачанные фильмы не увлекали, книг Катя с собой не захватила, за учебники в самом начале семестра вовсе смешно браться. А темнота уплотнялась в углах, расползалась, превращая узкую спальню в пенал, ящик. Гроб?

Где-то в глубине двухсотлетнего здания ворочалось нечто, ворчало, металлически лязгало.

Катя вспомнила глухие толчки и скрип ногтей по металлу, который она вместе с Машкой слышала днём. Сразу после того, как скрылась эта малопонятная, или точнее, придурочная Инга. Во время уборки не нашлось ни одной щели, в которую могла бы просочиться белобрысая Моль.

Катя усмехнулась: только шизик сказал бы, что Ингу могло что-то схватить в кладовке, как это случалось в ужастиках.

Ну что может произойти в консервной банке? Разве что содержимое начнёт портиться, и она бомбанёт. В этой запечатанной, отгороженной от времени и людей квартире могут рвануть лишь мозги обитателя. А Катя за свои ручается. Так что никакой шизы.

И Катя спокойно уснула.

Утро и день были обычными, если не считать того, что Машка и Инга не явились ни на первые пары, ни на последние. Группу это не удивило, а обрадовало: Машка отмечала отсутствующих на лекциях. И после первой пары много столов остались пустыми. Только какая-то девушка посетовала на то, что Инга не принесла ей нужную книгу.

В перерыве К Кате подошла Татьяна и попросила обезболивающее.

Выглядела она безобразно: волосы не уложены, на лице следы вчерашнего макияжа, губы распухшие, будто их кто-то пожевал вместо поцелуя. Чёрт, да у неё на щеке грязь!

Татьяна потянула Катю в скверик. А институте велась активная борьба с курением. Поэтому в перерывах все скамейки были облеплены курильщиками, как мухами. Сама Катя никотинозависимой не была, поэтому с отвращением отошла было, когда Татьяна затянулась сигаретой.

В это время освободилось место на скамье, и Татьяна как-то боком, медленно и осторожно присела на край. Ей было на самом деле плохо, вон, даже губу прикусила и чуть ли не простонала.

Катя подошла ближе и спросила:

- Что случилось-то? Колись давай скорее, я дым выносить не могу.

Татьяна подняла на неё глаза, которые стали огромными из-за синеватых болезненных теней. Но был в них странный, даже ненормальный блеск.

- Их было пятеро, - вымолвила она, полузакрыв глаза и выпуская дым изо рта.

Катя опешила:

- Тебя изнасиловали?

Татьяна помотала головой, выпустила клуб дыма и вымолвила:

- Нет. Я сама захотела... Остановиться не смогла. Пошла домой, когда они сбежали. А сейчас всё болит. Вот такое похмелье после любовного пира.

Катя даже голос повысила. Возмущение так и клокотало в ней:

- От меня-то ты что хочешь? Ступай к врачу. Подумать только - любовный пир. Это, милая, иначе называется - половая распущенность.

Татьяна склонила голову, глядя на кончик сигареты. Её веки покраснели, из-под ресниц с остатками туши брызнули слёзы. Она сжала вспухшие губы, потом всё же попыталась объясниться:

- Со мной такого никогда не было... Никогда! И быть не могло - я люблю своего первого. И вдруг как с ума сошла. Ты даже не представляешь, каково это, когда твоё тело перестало подчиняться тебе!

Катя хотела было разразиться отповедью, но прикусила язык. Вчера, во время застолья, с ней произошло подобное. Только не в плане секса, а нечто другое, тем не менее очень привлекательное. Пожалуй, даже более привлекательное, чем секс.

Вроде бы она получила власть над судьбами своих подружек. И назначила каждой по своему усмотрению другую линию жизни. Машке - без ребёнка остаться. Плохо, отвратно так поступать, но коли ты в праве - как тут удержаться? Да и не верилось, что всерьёз. Ну кто из людей не желал ближнему плохого? Под влиянием эмоций, чувств - обиды, к примеру. Только потом было время одуматься... А ей, похоже, этого времени не дали. Вот и вышло, что Татьяне достался "любовный пир".

А к Машке она сейчас съездит. Ну не может такое случиться, чтобы будущий человек, чья жизнь охраняется Богом и принадлежит Ему, вдруг перестал существовать внутри Машки. Не может быть! И Катя ни при чём, если что-то в беременности пошло не так.

А Татьяна пусть выбирается из ситуации сама.

Катя ещё раз напомнила ей о враче и зашагала к выходу из сквера.

- Кать, ты далёко собралась? - печально, с обречённостью быть брошенной, спросила Татьяна.

- Машку хочу навестить, - громко, не оглядываясь, ответила Катя.

И только зайдя в маршрутку, осознала, что не знает Машкиного адреса. Катя подскочила, прошла к выходу. Выйти? Но отчего она села именно на этот номер автобуса? Может, интуиция? Какая, к чертям, интуиция? Скорее всего, Машка назвала когда-то адрес и сказала, как к ней добраться. Только и всего. И не нужно плодить сущности, пытаясь объяснить всё на свете. Нужно просто жить.

Катя успокоилась и снова уселась, стала смотреть в окно на древний город, который, как престарелая кокетка, украсил себя точечной застройкой, новомодной зазывной мишурой вывесок.

Жить... А жива ли Моль? Фу, как некрасиво поступили девчонки, наградив Ингу прозвищем. Всё ли хорошо с ней? Ну да ладно, вот доберётся Катя до Машки, обсудит с ней исчезновение Инги.

Катя вышла на конечной остановке, где раскинулся огромный жилой комплекс. Хорошо бы пожить здесь, а не в квартире-мортуарии. Или в Москве, куда Катя непременно вернётся...

Катя остановилась и притопнула каблучком ботильона. Она не вернётся. И точка! И никаких разговоров с самой собой. Так и спятить недолго.

Её эмоции тут же погасли, когда она поняла, что знает не только дом, но и корпус и квартиру, где живёт Машка. Это уже простой интуицией не объяснить. Это либо склероз, убивший память на предшествовавшие события, или нечто не из повседневной жизни. Родственное таинственному исчезновению Инги, сквознякам и звукам её новой квартиры.

Катя размышляла, пока входила в подъезд, общалась с консьержкой, ждала ответа из Машкиной квартиры.

Полный мужичок в расстроенных чувствах спустился к ней вместе с тёткой, чья одежда имела парашютные размеры:

- Вы Машеньку спрашивали? - обратился он к Кате каким-то хлипким, мультяшным голосом, хотя в парадном никого, кроме консьержки и неё, не было.

- Да, - ответила Катя, пытаясь подстроиться под настроение мужичка. - Маша сегодня не пришла на коллоквиум.

- Мерзавка в больнице! - вдруг начала вещать тётка мощным басом. - Она не следовала моим советам, не береглась, и вот результат: я осталась без внука!

- Мама, - пискнул мужчина. - Нельзя ли не выставлять на всеобщее обозрение наши проблемы?

- Можно и нужно выставлять! - рявкнула мама этого мужичка. - Авось люди добрые помогут тебе одуматься и исправить твою ошибку! Чёрт дёрнул тебя связаться с этой... этой...

Тётка вдруг залилась слезами, вытащила необъятной величины платок и продудела через него:

- Чего встал-то? Поехали уж в больницу! Поди, нужно чего... да и не справится она без моей поддержки...

Тётка обернулась к Кате и задала риторический вопрос:

- Что с ними будет, придурками, когда меня не станет?..

Наддав трагедийности в рёв, она протопала к выходу.

Сынок ринулся за ней, забыв про Катю.

- Ты оставь мне номерок свой. Я перезвоню, как только новости будут, - сказала консьержка.

И только тут Катя увидела, что она не бабка и не тётка неопределённого возраста, а их с Машкой ровесница. Более того - чудесная раскрасавица. Консьержка улыбнулась:

- Да, мы с Машенькой подруги. Общаемся часто.

- Что случилось-то? - спросила Катя.

- Ну... выкидыш, - произнесла консьержка со странным выражением лица, которое стёрло прежнюю улыбку.

Катя почувствовала себя без вины виноватой и решила уходить без дальнейших расспросов.

- Погоди-ка, - схватила её за руку консьержка. - Я тебе...

Но Катя уже ринулась вон из парадного. На миг обернулась и заметила, что лицо консьержки потемнело и вытянулось, будто у зверя. И глаза этого зверя уже заметили жертву.

Дальнейший путь Катя не запомнила: не отпускало чувство, что за ней кто-то охотится, прямо идёт след в след. Однако дома (вот уж не ожидала, что квартиру-гроб можно назвать домом!) успокоилась, ненужные сущности покинули голову, а от тела отвалились скованность и тревога.

Катя прошла в ванную. До сих пор она пользовалась душем, а вот теперь решила налить огромных размеров чугунную махину на ножках-пеньках, всю в тонкой паутине трещин.

Смеситель напомнил башку исполинского комара-кровопийцы: кругляши чудовищных глаз, изогнутое толстое жало. Из него с утробным воем хлынула вода. Хотя ожидалось что-то вроде крови жертв.

Кате расхотелось лезть в монструозную ванну. Но душа требовала релакса.

На удивление, чугунное угробище оказалось удобным. Катя расслабилась и закрыла глаза.

И вдруг почувствовала холодное прикосновение к распаренной коже.

Катя схватилась за шею: что-то нестерпимо вонявшее химией, моргом, смертью душило её.

Сквозь пар она увидела лицо (нет, морду, оскаленную морду!) консьержки.

Что, вот и всё? Она сейчас умрёт?

Катя выгнулась в судороге. Кровь стала вязкой, перед глазами заплясали чёрные тени.

Всё кончилось внезапно. Катя встала, растирая виски.

Всё хорошо. Ей ничего не угрожает.

- Как так ничего? Опасно ведьме дорогу переходить, - раздался голос без звука. Про такой говорят - в голове.

- Почудилось. Просто почудилось, - успокоила Катя саму себя.

- Ничего подобного, - возразил голос. - Ещё бы немного, и тебя бы не стало.

- Ка... кая ведьма?.. - спросила Катя лишь для того, чтобы спросить. - Почему не стало бы?..

Да, жутко, но ведь сейчас всё закончится? Как в детстве, когда она от страха рта не могла открыть, чтобы позвать на помощь.

- Консьержка эта, Галька, - продолжил беседу голос из Катиной головы. - Ведьмища ещё та. Своей сестре богатого муженька приворожила. Да вот с планированием её семьи немного ошиблась. Не будет у неё племянницы, которой она потом силу передаст. Поэтому ведьмища и взбесилась. Набросилась на тебя.

- А... а, - только и смогла прохрипеть Катя.

Потом какая-то лихая сила хлынула в неё, от которой словно запузырилась кровь и появилось ощущение полёта. Была не была, нужно всё выяснить!

- А вы, собственно, кто? - спросила Катя.

- Ну вот, хоть заговорила, как нормальный человек. Не люблю ни хрипа, ни писка, - заметил голос. - Я-то никто. Пока что...

- А кем хотите стать? - удивляясь глупости собственных вопросов и ситуации - голая девка сама с собой беседует - продолжила разговор Катя.

- Тем, кем был раньше, - духом вашего рода, - ответил кто-то в Катиной голове.

- Духом? Нашего рода? - протянула Катя.

Это не вписывалось в её представления о мире.

- Вот именно, - заявил голос. - Ты думаешь, откуда у семьи необыкновенная удачливость во всём? От меня. Я умею исполнять желания. Что пожелаете: деньги, победа над врагами или их смерть. Одним пожаром могу всё разом устроить. От тебя же требуется совсем немного...

Перед Катиными глазами завертелись образы Машки, Татьяны, бедолаги Инги... Да, исковерканная чужая судьба - это же такая малость! И отнятая жизнь тоже. Получилось, что она сама скормила девчонку этому духу. И он исполнил всё, что она сдуру пожелала сокурсницам, причинила им бессмысленное зло.

Катя взвыла в голос: она же была словно не в себе! Отравилась невидимой пылью! Голова пошла кругом от необычной силы, нечеловеческой силы. А если бы не сумела взять себя в руки, то вообще могло случиться ужасное. А может, всё это сотворил демон, которого увидела цыганка, когда Катя была ещё малышкой.

В ответ на мысли в лицо дохнуло холодом, прозвучали торжествующие слова:

- Верно рассуждаешь. Мы с тобой вместе многого достигнем.

Ну уж нет! Такие достижения Катя в гробу видела: раннюю смерть матери, безвременную гибель тётки в квартире. Ссору с отцом, бегство в этот мортуарий...

- Это плата, всего лишь плата. Но расплатиться можно не собой, а другим человеком, - шепнул ледяной холод, который вдруг заменил собой тепло.

Катю затрясло. Ей открылась суть затворничества бабушки и тёти. Здесь, в квартире-гробнице, они были живыми печатями, которые защищали мир от демонических сил. Но одна из них всё же оказалась привязанной к Кате.

Сама она приехала сюда и разрушила всё, над чем трудились всю жизнь праведницы-мученицы. Маме хоть удалось вырвать кусочек недолгого счастья. А вот тётя Лина!.. Господи, с нею даже проститься было некому!

- Ну так что: ты со мной или стоит отдать тебя на растерзание ведьме Гальке? - с издёвкой спросил голос.

Катя всегда была рассудительной и теперь узнала цену этому своему качеству. Вся её рассудительность сводилась к тому, чтобы переложить ответственность на кого-то другого. Дух мерзко и довольно захихикал, а потом сказал:

- Всё, можешь не беспокоиться. Ведьмы больше нет.

Однако! А если она пожелает сгинуть ему самому?

- Даже и не мечтай. Мы, духи, демоны, ангелы и как вы там ещё нас называете, привязываемся к роду раз и навсегда. Лишь когда исчезнет его последний представитель... Ты готова умереть, чтобы умер и я?

Катя подумала, что она всего не знает и сейчас точно решить ничего не может.

Дух завистливо вздохнул и вымолвил:

- Вам, людям, повезло, что у вас не бывает ничего раз и навсегда. Можете бесконечно вилять и менять решения.

А Кате вдруг вспомнился случай из детства. Ей было страшно оставаться в комнате одной, она плакала и звала умершую маму. Она пришла, чмокнула её в лоб и сказала, что поцелуй будет оберегать сон и покой. Так и случилось. Демон после этого перестал беспокоить её.

Вот почему она раньше никогда не вспоминала об этом? Неужели ей не было это нужно? И странное дело - заледеневший лоб потеплел. Причём вреднючий дух ничего не почуял, всё продолжал трындеть о том, как много всего они с Катей сотворят.

Ага, пойдём дальше. Катя спросила:

- А эта белобрысая Инга... Она сейчас где? Ну не съел же ты её на самом деле?

- Да уж! Она там же, в кладовке, но ты её раньше видеть не могла. Слышать только. А теперь в любую минуту можешь посмотреть, - живо откликнулся дух.

- Да уж! - подумала Катя, но вопреки своему страху вылезла из ванны и не одеваясь прошлёпала по коридору к кладовке.

Распахнула двери и зажмурилась от вида глаз Инги, заплывших слезами. И без того худенькая девушка словно бы высохла. Она даже слова сказать не сумела, только чаще задышала при виде Кати. Её грудная клетка двигалась рывками. Сволочной дух действительно сожрал часть её жизни.

Как спасти Ингу? Решение пришло мгновенно. Катя притянула к себе Ингину голову и поцеловала лоб, покрытый холодным потом:

- Не беспокойся, всё будет хорошо.

Телесный контакт, передача силы - можно по-разному назвать этот акт любви и доброты, сотворил чудо.

Инга обмякла, опустилась на пол и... исчезла. Но в этот раз случилось правильное, восстанавливающее порядок в мире исчезновение. Катя поняла это по волне злобы, которая хлынула в лицо и чуть не отбросила её затылком на стену.

- Постарайся так больше не делать, - неистовствовал дух. - Теперь тебе придётся самой накормить меня. Ладно, на первый раз я обойдусь немногим.

Кате на минуту стало жаль себя. Ну как так? Первый по-настоящему добрый поступок в жизни и за него придётся так дорого заплатить! И тут снова будто тёплое пёрышко коснулось лба.

- Хватит жалеть себя! Попытайся просто полюбить.

Вот кто это сказал? Неужто она сама? Не мама же, которой нет почти пятнадцать лет. Однако в этой мысли было здравое зерно. Чем больше Катя требовала для себя, тем больше ей становилось нужно. Отца, его жизнь, подруг и друзей, их жизни... И всё равно она была несчастлива. С годами пропасть вокруг неё становилась больше.

- А твой демон становился сильнее...

Да Господи же!

Катя прошла к сумочке и набрала номер отца.

- Да, доченька, - откликнулся он сразу же, будто ждал её звонка.

- Папа, я тебя сильно-сильно люблю, - сказала Катя, стараясь не разрыдаться. - Я счастлива за вас с Ольгой.

- Даже не представляю, как сказать... - начал отец.

- А вы назовите её в мою честь! - попросила Катя.

- Откуда ты знаешь?

- А я чувствую, что в мире появится ещё один родной человек, - ликующе заявила Катя.

- Ты понимаешь, что меняешься? - вкрадчиво спросил дух, демон или ангел смерти. - Ты уничтожаешь прежнюю саму себя.

- Вместе с тобой! - воскликнула Катя.

- Не думай, что умереть - это быстро и просто, - прозвучало из обрушившейся тьмы.

***

В старинном городке, где так много архитектурных памятников, есть двухэтажный дом, который пока успешно воюет со временем. В нём стоит запертой странная квартира с узкими комнатами и невозможной мебелью. В окнах, которые не открываются, иногда мелькает девичий силуэт. Прохожие принимают его за блики восхода или заката. И никто не догадывается, что в квартире творится противостояние за право написать первые слова на чистом листе.