Серия «Без Дублей | Стефан Факеер»

Финский залив.

Летнее утро, ещё зыбкое, будто сотканное из жемчужной дымки.
Форт Обручев молчаливо возвышается над водой — серый гранитный страж, изъеденный ветрами и временем.

Крики чаек режут воздух — резко и глубоко.
Вода плещется о камень — тёмная, тяжёлая, с металлическим оттенком.

У причала, сложенного из потемневших от времени каменных блоков, застыла моторная яхта «Алдан» — изящная, хищно вытянутая, длиной почти в пятнадцать метров. Она стояла здесь дерзко, вызывающе, словно насмехаясь над лоцией, где чёрным по белому значилось: стоянка судам не более десяти метров.

Но Тимофею, хозяину «Алдана», эти предписания — пустой звук. Как и почти все ограничения, которые пытались поставить на его пути. Для него этот уголок был не просто точкой на карте — он был памятью.

Несколько лет назад, когда он только переехал в Санкт‑Петербург из далёкой Якутии, его партнёр по бизнесу — ныне покойный — привёз его сюда на шашлыки. С тех пор это место стало для Тимофея чем‑то вроде личного талисмана.

И теперь, когда жизнь складывалась на зависть удачно, когда жёсткие сибирские методы ведения дел приносили плоды и капитал рос с пугающей скоростью, он неизменно возвращался сюда. Перебрался на Каменный остров, обзавёлся роскошной яхтой — но тяга к этому угрюмому форту не исчезала.

И вот сейчас, под занавес белых ночей, когда небо ещё не решило — быть ли ему днём или ночью, — Тимофей стоял на корме в тёмно-бордовом шёлковом халате. Морской воздух наполнял лёгкие, и казалось, сама жизнь льётся в него холодным, живительным потоком.

Телохранителя не было видно.
Но он был. Всегда был.

Тимофей сбросил халат. Тяжёлый шёлк бесшумно лёг на тиковую палубу. На мгновение он замер — обнажённый, сильный, уверенный в своей власти над миром.

А потом нырнул.

Вода сомкнулась над ним с глухим, почти торжественным плеском. Он поплыл — мощными, уверенными гребками — за волноотбойный бруствер, туда, где серый камень и тёмная глубина хранили свои тайны.

Затопленный склеп.

Тимофей очнулся на ломаных, скользких, пропитанных влагой кирпичах. Первое, что он почувствовал, — не холод, а безмолвие.  Оно было дьявольски пугающим. Это был нижний каземат форта — когда-то неприступная твердыня, ныне превратившаяся в водяной склеп, в могилу для живых.

Годы и сырость неумолимо терзали стены: с овального потолка и стен падали кирпичи, оседая в углах неровными грудами, образуя жалкие островки среди воды. Пол с внешней стороны давно ушёл под воду — будто сам форт медленно, неотвратимо тонул, утягивая за собой всё, что было спрятано в его чреве.

В углу, в самом сухом месте, лежал прозрачный пакет — неуместно чистый среди этой разрухи. Внутри — планшет, лист бумаги… и небольшой включённый фонарь. Его слабый луч едва пробивал густую сырость, но всё-таки выхватывал из тьмы очертания каземата — мокрые стены, чёрную воду и самого Тимофея.

Тимофей посмотрел на пакет, и память всколыхнулась, как мутное дно. Криминальное прошлое всплыло мгновенно, остро, безжалостно. Он знал, что там. Знал ещё до того, как прикоснётся.

Но прежде чем протянуть руку, он проверил стены. Ладони скользили по холодному, мокрому кирпичу, ища слабость. Стены оказались крепкими — будто форт насмехалась над ним, отказываясь выпустить свою добычу.

Тогда он нырнул.

Вода сомкнулась над головой ледяным покровом. Глубина была невелика, почти издевательски мала. Он шарил руками по сплошной кирпичной стене, пока пальцы не наткнулись на небольшую дыру. Надежда вспыхнула — и тут же погасла.

С внешней стороны отверстие было наглухо перекрыто тяжёлым металлическим листом, точно заслонкой в русской печи. Выхода не было. Только глухая, безжалостная тьма.

Вынырнув, Тимофей стоял по пояс в воде и тяжело дышал. Опытный рекетир прошлого знал железное правило: дойную корову не режут. Дойная корова должна жить. Но быть дойной коровой — это край, за который он не хотел переступать.

С другой стороны, купленный билет на свободу давал шанс найти обидчиков и вернуть деньги. Восстановить порядок. Хотя, конечно, авторитет дороже.

Он стоял неподвижно, глядя на пакет у стены, и думал жёстко, ясно, без жалости к себе:

Авторитет мёртвого хорош лишь тогда, когда мёртвый — не ты.

Об этом случае никто не должен узнать. Никогда. Любая информация, полученная со стороны, станет нитью, которая приведёт прямо к исполнителю… или к заказчику.

Тимофей сделал шаг к пакету.

Ресторан на Петроградке.

Третий час дня. Солнце, пробиваясь сквозь высокое стекло, ложило на белоснежную скатерть длинные золотые полосы, словно отмечая границы чужой тайны.

За огромным окном текла неторопливая жизнь Петроградской стороны, а внутри, в полуденной тишине, за столиком у самого окна сидели двое — капитан Линёв и старший лейтенант Грач. Оба в штатском. Бизнес-ланч — вкусно и недорого, — но разговор их уже давно перерос пределы обыденной трапезы.

Они поймали общую деловую волну. Дело, ещё вчера казавшееся тупиком, вдруг обрело очертания. Каждый бросал в пространство свои версии, как искры в сухую траву, и они вспыхивали, сталкивались, переплетались, опираясь на опыт и знание, натянутые, как струны.

— Почему все жертвы — из одного района? — спросил Линёв и тут же, не дожидаясь ответа, ударил ладонью по столу так тихо, что звякнула лишь ложка. — Да потому что здесь живут самые богатые люди Санкт-Петербурга.

— Согласна, — кивнула старший лейтенант. Голос её был ровным, но в нём уже звучала сталь. — Даже Пахом Васильевич Меняйло, тот, что с кладбища, а нынче в психушке… живёт на Каменном острове.

— Но почему сумма у всех одна и та же?

— Объяснение может быть простым, — Ирина чуть наклонилась вперёд, глаза её потемнели, — если смотреть по тратам каждого за год… может, полтора.

— Как это? — Линёв нахмурился.

— Каждый из них в своё время прошёл три этапа богатого коммерсанта. Самый трудный и долгий — первый миллион. Второй шаг — десять-двенадцать миллионов долларов. А когда капитал под сто миллионов долларов или евро и бизнес уже налажен… тогда ты можешь тратить по миллиону в месяц.

— Ты думаешь, у каждого из них по сто миллионов?

— Думаю, да, — спокойно подтвердила Ирина. — Они заплатили сумму, которую тратят за год на себя. Как будто отдали привычный кусок своей жизни — без сожаления, потому что для них это мелочь. Но именно эта мелочь и стала их приговором.

— Логично, — подытожил Линёв, и в этом слове прозвучала не радость от прозрения, а тяжесть понимания. — Значит, мы можем значительно сузить круг потенциальных жертв — тех, кто живёт именно в Петроградском районе.

— Да, можем. И сделаем. Пусть этим займутся аналитики из отдела экономических преступлений.

— Хорошо. Докладную начальству я подготовлю. Но всё‑таки… кто может стоять за этими преступлениями? Криминальная структура… старые под наблюдением. Новые вроде как не появлялись. Информаторы бы точно сообщили.

— Не думаю, что это криминальная структура в привычном смысле, — Ирина покачала головой. — Нет. Скорее — преступники нового формата. И интересы у них… другие.

— Интересы у всех одни — деньги.

— И деньги — в том числе…

— А что ещё? — спросил Линёв уже жёстче.

— Власть.

Слово упало между ними, тяжёлое, как камень. Линёву не нравилась эта тема. Политика всегда пахла порохом и чужой кровью.

— Как они это делают?

— Профессионально, — Ирина задумалась. Голос её стал тише, словно она взвешивала каждое слово на невидимых весах. — У них на каждую жертву есть досье. Долгое. Тщательное. Первое: каждый их «клиент» должен иметь достаточную сумму и хранить её на счетах. А что это значит?

— Это значит, что у них есть деньги на счетах, — Линёв попытался поддержать её мысль, но голос предательски дрогнул.

— Правильно, Михаил. Это значит, что бизнес наших жертв такой, где деньги — инструмент, а не заводы, фабрики, пароходы. А какой это бизнес?

— Акции… крипта… спекуляция…

— Точно. — Ирина улыбнулась. Улыбка была почти искренней.

— Это всё равно огромное количество людей, чтобы отследить каждого.

— Мы не будем этого делать. Пусть занимаются аналитики по экономическим преступлениям. Нам эти данные ещё понадобятся.

— Согласен. А второе?

— Второе досье на жертву. Каждый человек имеет свои страхи…

— Так уж и каждый? — перебил её Линёв.

— Миша, ты боишься, что твоя жена не вернётся, — резко, почти безжалостно парировала старший лейтенант.

Капитан выпрямился на стуле, словно его ударили. Лицо застыло. На миг в глазах мелькнуло что-то тёмное, почти звериное.

— Извини, — тихо добавила она. — Страхи у людей разные. И чтобы узнать их, нужен анализ. А прежде — долгое, терпеливое наблюдение.

— Точно, — Линёв медленно выдохнул, плечи чуть опустились. — На подготовку могут уйти месяцы. На исполнение — один день.

— Да. И этим занимаются подготовленные, квалифицированные люди. Профессионалы. А где у нас такие?

— Много где… — Линёв задумался, глядя куда-то сквозь стекло.

— Правильно. Специалисты по профилю. Спецподразделения. И самоучки. Да-да, Михаил… сейчас всему можно научиться онлайн.

— Не думаю, что онлайн такое преподают.

— Верно. Наконец — третье.

— И что у нас на третье?

— Третье — это блестящее исполнение.

— Да. Здесь у них пока ни одной ошибки. Циркачи…

— Верное направление, капитан, — Ирина улыбнулась снова, но улыбка уже была холодной. — Циркачи.

— В смысле? — Линёв посмотрел на неё, и в этот момент ему показалось, что он видит не коллегу, а кого‑то чужого — кого‑то, кто смотрит на мир через прицел.

Киностудия «Ленфильм».

Склад кинокомпании «Максим» — убогий алтарь киношной нищеты, где Рощин Максим Алексеевич был одновременно владельцем, директором, режиссёром и… был счастлив этим. Хозяйство его состояло из двух старых двадцатитонных морских контейнеров, поставленных один на другой, будто два ржавых гроба, нагромождённых в акте отчаяния.

Чуть в стороне находился крошечный цокольный чулан в двухэтажном кирпичном здании — помещении, которое скорее напоминало могильник, чем рабочее пространство. Всё внутри было набито до отказа киношным хламом: искорёженные софиты, как вывихнутые конечности, мотки кабеля, похожие на удавов в предсмертной судороге, облезлые декорации, пыльные парики, ржавые штативы и груды бесформенного хлама, источавшего запах плесени, старого клея и чужих несбывшихся амбиций.

Рядом стоял полупустой грузовой автомобиль. Его почти разгрузили два молодца азиатской внешности. Ими руководил Сан Саныч — худой, высокий, жилистый мужчина лет под шестьдесят, в старой кепке, из-под которой сверкали голубые глаза острые, как осколки бутылочного стекла. Взгляд его пронизывал насквозь: он знал здесь всё — каждую железяку, каждый проводок, каждую гайку.

Базин Антон Александрович — молодой директор соседней киностудии, существо с лицом вечного должника и улыбкой человека, который уже раз десять продавал собственную совесть, — наконец-то вернул инвентарь. Тот самый, что брал в долг, чтобы предъявить его ревизорам телевизионной компании и выудить у них хоть какие-то фонды на съёмки — всё равно чего, — лишь бы платили.

— Антоша, друг мой, — не дай бог, конечно, — Рощин был в своём репертуаре:  особая небрежная вальяжность, голос бархатный — с привкусом навоза. Он общался с жуликоватым коллегой, как кот с мышью, которую решил не сразу съесть. — Ты не вернул мне то, что брал… а привёз чьё-то чужое. И, что трогательно, немного больше. Но я иду тебе навстречу. Потому что хочу помочь. И беру это.

— Макс, мы в расчёте, — подвёл черту Базин, стараясь звучать твёрдо, хотя голос слегка дрожал, как у человека, которого только что вынули из петли.

— Разумеется. Но, пожалуйста, имей в виду, Антоша… — Рощин сделал многозначительную паузу, от которой, казалось, время замерло. Он кивнул в сторону склада, где привезенный хлам нашел своё место и нового хозяина. — Если кто-то заявит на это свои права… я соглашусь с ними. И ты снова мне будешь должен.

— Не заявит, — отрезал Базин, но в глазах мелькнула тень сомнения.

— Всё может быть. Так мы договорились?

— Договорились, — выдавил коллега.

— Прекрасно! Приятно иметь дело с деловым человеком, — Рощин улыбнулся. Улыбка его была широкой, зубастой, почти плотоядной — улыбкой человека, который только что проглотил чужую удачу и теперь облизывается. — Сейчас ты покормишь нас с Лидочкой обедом в буфете… и мы в расчёте.

Базин, Рощин и его ассистентка — соблазнительная, молчаливая тень с глазами, полными покорности, — направились к главному зданию «Ленфильма».

Закрытый ресторан

Вечер. Каменный остров.

Шикарный ресторан без окон, без рекламы, без вывески — место, куда попадали только особые гости. Изысканная атмосфера состояла из запаха дорогого табака и духов; приглушённой музыки и обрывков фраз. Вдали от сцены, в полумраке между массивными колоннами, за накрытым белоснежным столом сидели двое.

Сидор и Тимофей. Оба — авторитеты. Оба — волки, давно научившиеся улыбаться друг другу.

Они мирно вели беседу. Слишком мирно.

— Ты, Тимофей, обращайся, если помощь нужна, — мягко произнёс Сидор, крутя бокал между пальцами. — Мы люди не чужие. Одно дело делаем.

— Сидор, ты знаешь… я свои дела решаю сам, — ответил Тимофей ровно, почти лениво. — А за предложение — спасибо.

— Дело-то наше общее. А в Петербурге ты недавно… всего несколько лет. Вместе легче справиться с бедой.

— Нормально у меня всё. Под контролем.

Сидор слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому.

— Это хорошо… Значит, напутали мои парни. Значит, перестраховались. МЧС, говорят, тебя в заливе искало. Полиция морская выезжала.

Тимофей не моргнул.

— Вот он я… Но за заботу — спасибо.

Он пристально смотрел в глаза Сидору. Уже мысленно включал его в круг подозреваемых. Уже чувствовал, как холодная игла подозрения входит между лопаток.

Сидор помолчал с минуту, не отводя взгляда.

— Пока… незачто.

Пауза стала тяжёлой, почти осязаемой.

— Недавно Кузьма заезжал… Знаешь его?

— Знаю. Наш человек, — ответил Тимофей, не моргнув.

Напряжение за столом росло.

— Точно. Так вот… — Сидор говорил медленно, будто отмеряя каждое слово. — Домик у него на острове в Ладоге. Хороший дом. Рыбачить он любит. Уединение.

— Не моё, — спокойно произнёс Тимофей, всё ещё не понимая, куда ведёт разговор.

— Разумеется. Каждый развлекается по-своему. Но сейчас не об этом.

Сидор чуть подался вперёд.

— Как-то зашёл он в свой сарайчик… А сарайчик у него крепенький. Кто-то дверку подпёр. И поджёг.

Он остановился.

Авторитеты смотрели друг другу в глаза — долго, молча, безжалостно. Оба уже знали правду. Один из них был на взводе. Воздух между ними дрожал.

— Двенадцать миллионов долларов… — вдруг тихо, почти шёпотом произнёс Сидор.

Тимофей резко дёрнулся вперёд — мышцы напряглись, готовые к прыжку.

Но Сидор осадил его одним только взглядом. Свирепым. Холодным. И тихим, ядовитым шипением:

— Шшшшш… Сядь. Не делай глупостей.

Пауза.

— Твой вывод — ошибка. Ошибка, которая может стоить жизни…

Он сделал ещё одну паузу, давая словам осесть.

— Кто-то ловко грабит людей. Уважаемых людей. Сумма всегда одна — двенадцать миллионов долларов… или евро. Нужно его поймать.

Тимофей выдохнул. И выдал себя окончательно.

— Я поймаю его.

Сидор чуть улыбнулся — странно, почти одобрительно.

— Вместе найдём. И спросим. Важна вся информация. До мелочей. Тебе стоит рассказать моему человеку о том, что с тобой произошло.

Он выдержал взгляд.

— Ты готов?

Тимофей кивнул. Медленно. Тяжело.

— Готов.

Глава 1. Фома

Глава 2. Игнат

Глава 3. Димон

Глава 4. Пахом

Старое кладбище.

Небо висело над ним низко и тяжело, словно мокрое сукно, пропитанное вековой сыростью. Воздух был густым, липким, и редкие крики ворон рвали могильную тишину так, будто кто-то медленно раздирал чёрную ткань над самой землёй.

На свежей могиле лицом вниз лежал мужчина. Неподвижный. Как выброшенный на берег утопленник, которого уже никто не ждёт. Чёрный костюм облепил тело, а на ногах — белые тапочки. Белые, как саван. Белые, как последняя, злая насмешка судьбы.

Григорий, работник этого забытого Богом участка, увидел фигуру ещё издали и сначала подумал: родственник. Пришёл, упал, плачет над свежей землёй. Но когда он подошел ближе, сердце вдруг сжалось ледяной рукой. Могила выглядела слишком свежей. Земля всё ещё дышала сыростью, цветы не успели поникнуть, а с овальной керамической таблички на него смотрело чужое лицо — слишком пристально, слишком живо.

На его участке давно никого не хоронили. Кладбище старое, места почти не осталось, каждое новое захоронение проходило через управление. А он отлучился всего на час…

Григорий наклонился. И замер.

Лицо лежащего и портрет на табличке совпадали до последней черты. Тот же острый, почти жестокий излом брови. Тот же шрам у левого виска — будто когда-то кто-то провёл по коже остриём, оставляя вечный след. Только на фотографии мужчина был без костюма и без этих белых тапочек. Просто в рубашке. Снимок, сделанный в один из будничных дней и выложенный на страничку в соцсети, — в те времена, когда человек ещё не знает, что его лицо уже примеряют к могильной плите.

«Так не бывает…» — пронеслось в голове у Григория, и голос этот был чужим, тонким, как будто говорил кто-то другой. Он попятился. Пальцы дрожали так сильно, что телефон едва не выскользнул. Он набрал номер старшего.

— Иван Петрович… тут… на участке… мужчина. На свежей могиле. Я не знаю, что делать…

Голос старшего сначала был раздражённым, но после сбивчивых, почти бессвязных слов Григория стал коротким и жёстким, как удар лопаты о камень:

— Ничего не трогай. Полицию вызываю.

Через двадцать минут на узкую кладбищенскую дорожку вползла патрульная машина. Из неё вышли двое: лейтенант и сержант. Лейтенант окинул взглядом место, кивнул на лежащего:

— Живой?

Григорий только пожал плечами. Слова застряли в горле, как ком земли.

Сержант присел, наклонился — и резко отпрянул, закрывая нос рукавом. Лицо его исказилось.

— От него несёт. Обосрался. Машину перепачкаем. Вызывай медиков, пусть сначала в чувство приведут.

Лейтенант кивнул и достал рацию.

Пока ждали скорую, Григорий стоял в стороне, кутаясь в старую куртку. Дождь уже моросил — тонкий, холодный, почти невидимый. Капли стекали по керамической табличке, медленно размывая края портрета, будто сама земля пыталась стереть это лицо, стереть доказательство невозможного.

Медики приехали быстро. Двое в жёлтых жилетах склонились над телом, проверили пульс, открыли кейс. Движения были привычными, профессиональными.

— Живой, — коротко бросил старший, доставая ампулу. — Но в шоке. Сейчас стабилизируем.

Прошло ещё несколько минут. И вдруг мужчина дёрнулся. Захрипел. Резко сел, разбрасывая рыхлую землю руками, ногами, всем телом — как будто вырывался из собственной могилы. Глаза были дикие, чёрные от ужаса, зрачки расширены так, будто внутри них уже открылась пропасть.

— Не надо! Гады! Я заплачу! Я жить хочу! — выкрикнул он, хватая медика за рукав мёртвой хваткой. — Я заплачу… я заплачу… я плачу…

Он заметался, срывая с себя пиджак, будто пытался стряхнуть с кожи саму эту землю, этот запах смерти, этот кошмар, который уже въелся в плоть. Потом снова рухнул, поджал колени к груди и завыл — тонко, отчаянно, надрывно, как раненый зверь, которого уже никто не спасёт.

Решили вызывать психиатрическую бригаду. Мужчина был в остром психозе: агрессивный, не контролировал себя, кричал, дёргался, жил в каком-то своём личном аду, куда никто больше не мог заглянуть.

Ещё через полчаса подъехала спецмашина с характерной маркировкой. Санитары аккуратно, почти бережно переложили его на носилки, закрепили ремни. Врач сделал укол. Мужчина ещё пару раз дёрнулся, выкрикнул что-то бессвязное, почти звериное — и обмяк. Стал тихим. Пустым.

Двери захлопнулись. Двигатель взвыл. Машина, покачиваясь на ухабах старой кладбищенской дорожки, уехала. Григорий смотрел вслед, пока красные огни не скрылись за поворотом, будто унося с собой последний крик, который так и остался висеть в сыром воздухе.

И тут он наклонился к могиле. Провёл ладонью по свежей земле — и замер. Под рыхлым слоем, едва прикрытый, проступал старый край плиты. Он осторожно сдвинул землю ещё немного. Увидел очертания давно заброшенной могилы. А рядом, в мокрой траве, через несколько могил, валялся покосившийся деревянный крест — тот самый, что когда-то стоял именно здесь.

Лейтенант заметил его движение, подошёл, глянул вниз — и побледнел. Лицо его стало серым, как небо над ними.

— Так это не новая могила… — пробормотал он уже дрогнувшим голосом, доставая рацию. — Это старую просто заново засыпали.

Он доложил коротко, сухо, официально, но в голосе уже звучал холодок, который не скрыть никаким протоколом:

— На участке Волковского кладбища обнаружена имитация нового захоронения поверх старой могилы. Есть живой пострадавший, передан бригаде психиатрической помощи. Требуется следственная группа и криминалисты.

Районное УВД. Кабинет начальника.

Тяжёлая тишина кабинета была густой, как воздух перед грозой. За массивным дубовым столом, молча сидел полковник Степан Васильевич Каравай. Перед ним лежало дело — тонкая папка, он изучал её внимательно, словно в этих страницах скрывалась целая судьба. Пальцы медленно перелистывали листы, не издавая ни звука.

За длинным столом для подчинённых, спиной к окну, сидела молодая женщина. Спортивное телосложение, прямая, почти военная выправка, короткие волосы, взгляд спокойный и цепкий. Она не двигалась, но в её молчании чувствовалась собранная сила — как у человека, привыкшего ждать приказа и мгновенно выполнять его.

Дверь тихо открылась. В кабинет вошёл капитан Линёв. Шаги его прозвучали чуть громче, чем следовало.

— Заходи, капитан, — полковник медленно оторвал взгляд от папки. Голос был низким, ровным, без единой лишней интонации. — Знакомься. Ирина Сергеевна Грач. Старший лейтенант. Направлена к нам из Москвы. Я вот сейчас как раз знакомлюсь с её делом… впечатляет. Она поступает в твоё подчинение. Как аналитик. Ты хотел группу по этим… хитрым делам — вот, пожалуйста.

Линёв кивнул женщине коротко, почти сухо:

— Здравствуйте.

И сразу повернулся к начальству, будто между ними уже не было третьего человека:

— Мне бы пару человек для наблюдения.

Ирина Сергеевна поднялась со стула. Движение было точным, без лишней плавности. Она произнесла тихо, но отчётливо:

— Здравствуйте.

Линёв даже не взглянул в её сторону. Продолжал, чуть наклонившись к столу полковника:

— Товарищ полковник, есть кое-какие соображения. Надо бы обсудить.

Каравай поднял глаза. Взгляд стал тяжёлым, почти металлическим.

— Вот тебе старший лейтенант. С ней и обсудите. Работайте.

Слово прозвучало как удар печати — окончательно, без права на возражение.

Но Линёв не отступил:

— Мне бы людей для наблюдения…

Полковник слегка откинулся на спинку кресла. В кабинете стало ещё тише.

— Будут тебе люди. Не сегодня — завтра. Начальство обещало. А сейчас — поезжайте на Волковское кладбище. Да, знаю: не наш район… Но, видимо, наш случай. Там разберётесь.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые.

Линёв и Грач вышли из кабинета. Дверь тихо закрылась за ними, отрезая гул коридора от той самой тишины, в которой полковник снова склонился над папкой, словно уже знал: это только начало.

«Тойота»

Салон старой «Тойоты» пах бензином, пылью и чем-то ещё — усталостью, которая въелась в потёртые сиденья. Дворники лениво скребли по мокрому стеклу, отсекая серую пелену дождя. За окном плыли разные дома, фонари, лужи, в которых отражалось низкое небо. Линёв сидел за рулём, держась за него чуть крепче, чем требовалось. Ирина — на переднем пассажирском сиденье, прямо, почти не двигаясь, будто и здесь сохраняла военную выправку.

Минут десять они ехали молча. Только шум мотора и стук капель по крыше. Потом женщина заговорила первой — спокойно, почти мягко, но с той особой точностью, которая режет сильнее любого обвинения:

— Понимаю, капитан. Разлад в семье… жена ушла. Спасает работа. Только она же и губит. Женщины — враги. Переосмысление идёт туго и медленно.

Линёв резко сжал пальцы на руле.

— Старший лейтенант, прекратите.

Она не отвела взгляд от дороги.

— Капитан… давай на «ты»?

Пауза растянулась. Мотор ровно гудел, будто тоже ждал ответа.

— Давай, — наконец произнёс он глухо. — Можно просто Михаил.

— Ирина. Вот и познакомились.
Ты говорил — мысли у тебя есть… обсудим?

— Давай.

Линёв замолчал на несколько секунд, собирая слова, будто они были тяжёлыми камнями. Потом начал говорить, глядя прямо перед собой, на мокрую ленту дороги:

— Работают профессионалы. Наглые. Умные. Решительные.

— И творческие, — тихо добавила Ирина.

— Да. С фантазией у них всё в порядке, — подхватил он. — Технологически оснащены отлично. Мастера техники и электроники. Наши эксперты сказали: планшет и телефоны жертв переделаны мастерски. Под одну-единственную задачу — перевод денег. Таких специалистов — единицы.

— Согласна. Мы имеем дело с противником экстра-класса.

Она произнесла это почти с уважением, и в салоне на миг стало ещё тише.

— Непонятно только одно, — продолжил Линёв. — Как они получают информацию о банковских счетах жертв. Все счета — зарубежные…

— С российских счетов жертвам просто не удалось бы за такое короткое время перевести такие суммы, — кивнула Ирина.

— Разумеется. Но что это нам даёт? Мы не можем отслеживать зарубежные счета.

— Значит, и не будем.

Линёв резко обернулся к ней.

— В смысле?

— Нам незачем терять время на то, что мы всё равно не можем проверить и контролировать. У этих ребят есть один, но очень большой недостаток.

— Какой? — в голосе капитана прозвучало подозрение.

Ирина чуть улыбнулась уголком губ — холодно, почти неуловимо.

— Их главный — романтик.

— С чего такой вывод?

— А на этом факте можно значительно сузить круг подозреваемых.

Линёв смотрел на неё уже с явным непониманием.

— У нас уже есть подозреваемые?

— Михаил… ты бы стал разыгрывать сцену с покупкой острова?

— Зачем?

— А их вожаку это нужно. Нужно, чтобы был спектакль. Он — творческая личность. Смотри: все жертвы живы. Отделались испугом и суммой, которую могли заплатить.

Линёв медленно кивнул. Мысль приобретала формы.

— Метод отъёма денег прост, как всё гениальное, — продолжила Ирина тише. — Человека пугают… до смерти. Именно до смерти. И дают минуту на действие — перевод определённой суммы. Двенадцать миллионов. Почему именно двенадцать — узнаем, когда найдём их.

— Значит, для каждой жертвы они подбирают свой… смертельный спектакль, — произнёс Линёв уже почти шёпотом.

— Вот именно. Здесь нет ничего спонтанного. Каждое преступление готовится тщательно и долго. А отрабатывается — быстро.

— В группе, судя по подготовке, а не по обычному гоп-стопу, должно быть не меньше пяти человек.

— Да. Или около того.

Линёв снова уставился на дорогу. Дворники продолжали свой монотонный танец. Где-то впереди, за пеленой дождя, уже ждало Волковское кладбище.

— Понять бы только, как именно они это делают… — сказал он задумчиво. — Глядишь, и стало бы ясно, где их искать.

Волковское кладбище

Старая «Тойота» медленно вползла на территорию Волковского кладбища, будто сама не решалась нарушить чужой покой. Линёв припарковался у крашеных ворот. Двигатель затих. На миг в салоне повисла тишина — только капли дождя продолжали стучать по крыше, как чужие шаги.

Они вышли. Сырой воздух ударил в лицо запахом мокрой земли, прелых листьев и чего-то более древнего. Минут через тридцать капитан уже стоял напротив Григория. Ирина молча наблюдала чуть в стороне, словно была не участником, а холодным регистратором каждой детали.

— Вы говорите, что уходили со своего участка, — голос Линёва был ровным, почти мягким, но под этой мягкостью чувствовалась сталь. — Куда? Зачем?

Григорий переминался с ноги на ногу. Пальцы нервно мяли рабочие рукавицы.

— Да… уходил. Но ненадолго. Меня не было час… может, больше…

— Так час или больше?

Пауза. Дождь перестал моросить.

— Час. Женщина попросила поухаживать за могилой. Это наша работа. Только её могила — на соседнем участке. Там Тарас работает. Но он сегодня не вышел. Вот я и за него. Мы помогаем друг другу… подменяем.

Линёв кивнул медленно, будто взвешивая каждое слово.

— Пойдёмте. Покажите могилу, за которой нужен уход.

Они пошли следом за крепким, немного сутулым мужиком. Молча. Каждый шаг отдавался в мокрой земле глухим звуком. Ирина и Линёв шли чуть позади и думали об одном и том же: слишком удобно. Слишком вовремя ушёл. Слишком охотно помогает.

Наконец Григорий остановился перед старой, полузаросшей могилой. Таблички не было. Только покосившийся крест и земля, которую давно не касались руки.

— Здесь.

Линёв шагнул ближе.

— Кто здесь похоронен?

— В управлении можно узнать. Нам это ни к чему.

— Так как же вы будете ухаживать за могилой, не зная имени?

Григорий пожал плечами. Жест вышел слишком безразличным.

— Так и буду. Вернее, Тарас будет, когда выйдет на работу.

— Женщина… как она выглядела?

— Обыкновенная. Плащ. Платок. Сумочка…

— Она вам что-нибудь оставила? Номер телефона? Деньги?

— А как же. Задаток дала. Сказала — зайдёт на днях. Мы долго с ней разговаривали… что подсыпка нужна, что памятник будет ставить… про оградку… про цветы. Хорошая женщина. Говорила, что тут бабушка её лежит.

Слова повисли в сыром воздухе, как недосказанная ложь.

Они вернулись к той могиле, где недавно нашли мужчину в чёрном костюме и белых тапочках. Григорий снова, уже механически, пересказал всё, что произошло. Голос его звучал глухо, будто он рассказывал не о живом человеке, а о чём-то, что уже успело обрасти землёй.

Линёв и Ирина слушали молча. Не перебивали. Не задавали лишних вопросов. Только смотрели — пристально, почти не моргая.

Когда Григорий замолчал, они переглянулись и отошли в сторону. Дождь снова начал моросить — беззвучно, будто хотел смыть следы, которые уже нельзя было стереть.

Городская психиатрическая больница № 3

Путь до больницы на Удельной занял около сорока минут. За окнами «Тойоты» плыл серый город, но мысли обоих были далеко — на сырой земле Волковского кладбища. Они снова и снова возвращались к словам Григория. К его сбивчивым объяснениям. К женщине в плаще и платке. И чем дальше ехали, тем яснее становилось: сам мужчина, скорее всего, лишь случайный свидетель. А вот эта женщина… её присутствие пахло иначе. Холодно. Расчётливо.

По дороге капитан созвонился с лечащим врачом. Когда они подъехали, тот уже ждал у входа — высокий, усталый, в белом халате.

— Пациент сильно напуган, — говорил врач, пока они шли по длинному, гулкому коридору. — Очень сильно. Сейчас он в отдельной палате. На успокоительном.

Шаги их отдавались эхом от выцветших стен. Запах лекарства, сырости и чего-то ещё — страха, въевшегося в эти стены годами.

— С ним можно поговорить? — спросил Линёв.

— Можно. Но постарайтесь не возвращать его в те… жуткие события. Он начнёт истерить. И тогда нам придётся принимать меры.

— Он что-то говорил? Имена? Что-то странное?

Врач кивнул и протянул исписанный от руки лист.

— Просил, чтобы записывали. Вот.

Линёв взял бумагу, пробежал глазами и молча передал Ирине. Она тоже прочла — быстро, внимательно. Лицо её не дрогнуло.

Они остановились у крепкой двери с маленьким окошком. Врач повернулся к ним. Взгляд стал жёстким, почти приказным.

— Как только у больного начнётся истерика — вы уходите. Немедленно.

Он пристально посмотрел сначала Линёву в глаза, потом Ирине.

— Хорошо, — тихо ответил капитан.

Врач ушёл, оставив у двери крепкого санитара. Линёв и Ирина ещё с минуту стояли у окошка, наблюдая.

В палате пациент был один. Он сидел на краю кровати, слегка сутулясь, и смотрел вверх — на единственный плафон под потолком. Хотя в комнате было светло, он смотрел только на этот тусклый круг, будто именно там, в электрическом свете, ещё можно было найти спасение.

Они вошли.

Дверь тихо закрылась за ними. Линёв сел на соседнюю кровать. Ирина осталась стоять рядом — прямо, спокойно, как человек, который умеет ждать.

— Меня зовут Ирина, — сказала она мягко. — А как ваше имя?

Мужчина медленно опустил глаза. Голос прозвучал хрипло:

— Пахом.

Киностудия «Ленфильм».

Тёмная монтажная комната.

Воздух здесь был густым и неподвижным. Единственным источником света оставался холодный синий экран монитора. На нём беззвучно, почти гипнотически крутился «фильм».

Триллер. Жестокий. Ужасный.

Человек в чёрном костюме и белых тапочках лежал в стеклянном гробу. Полумрак пожирал пространство вокруг. Он бился. Неистово. Руки колотили по прозрачным стенкам, пальцы скользили, оставляя темные следы. Тело изгибалось, выгибалось дугой, вертелось, будто пыталось вывернуть себя наизнанку. Рот широко раскрывался в беззвучном крике. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом.

За стеклом — сырая земля. Грязь. Слизь. Она плотно прижималась к прозрачным стенкам, медленно, неотвратимо, будто живая. Пыталась раздавить. Поглотить.

Глаза мужчины были расширены до предела. В них уже не было ничего человеческого — только чистый, животный ужас.

Вдруг он вздрогнул всем телом. Судорожно полез во внутренний карман. Выхватил телефон. Прижал к лицу. Губы двигались быстро, отчаянно, почти бессвязно. Синий свет экрана выхватывал испуганные черты: дрожащий подбородок, белки глаз, бледную кожу.

Он орал. Беззвучно. Но казалось — слышно.

Потом внезапно замолчал. Перевернулся на спину. Пальцы забегали по экрану телефона — короткие, судорожные нажатия. Паузы. Снова нажатия. Словно он считал секунды собственной жизни.

Примерно через минуту он снова прижал телефон к уху. Снова закричал. Губы исказились в безмолвной мольбе.

Свет в гробу погас.

На экране осталась только тьма.

Силуэт мужчины медленно поднялся из кресла. Движение было плавным, почти торжественным. Он выдернул флешку из компьютера. Спрятал её в карман брюк — бережно, как реликвию.

Потом погасил монитор.

Комната погрузилась в полную, абсолютную темноту.

Он вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Глава 1. Фома

Глава 2. Игнат

Глава 3. Димон

Начало лета. Утро.

Такси мягко подъехало к парадной дома для богатых — того самого, где даже воздух казался дороже. Водитель вышел, открыл багажник и бережно принял из рук солидного пассажира модную кожаную дорожную сумку. Сумка легла в тёмный отсек, словно уже знала, что обратно в эти руки не вернётся.

— Ну, всё, Зая… через неделю вернусь. Да-да-да, чисто мужская компания, ты же меня знаешь… рыбалка, банька, здоровый сон. И я тебя люблю, — нежно произнёс он в трубку, после чего отключил телефон.

Из барсетки он достал другой аппарат. Пока искал нужный номер, бросил водителю, не поднимая глаз:

— Адрес будет другой. Я скажу куда… пока — к центру.

Водитель молча кивнул. Автомобиль тронулся.

Пассажир дождался ответа и заговорил уже совсем другим, тёплым, почти ласковым тоном:

— Привет. Ну, всё… как обещал, рыбка моя. Неделя в полном нашем распоряжении. Еду.

Держа отключённый телефон в руке, он вдруг тихо, почти мечтательно запел:

— Родины просторы, горы и долины, едут новоселы по земле целинной…

Песня оборвалась на полуслове. Голова пассажира медленно склонилась. Он уснул — глубоко, беззаботно, словно человек, который ещё не знает, что его планы изменились.

Вечереет.

Прохлада спускается на Ладожское озеро тяжёлым, влажным покрывалом. Небольшой каменный остров ближе к северу — голый, почти враждебный. Скудная растительность цеплялась за трещины в скале. Чайки сидят на крупном камне и молча смотрят вниз.

У самой воды лицом вниз лежит голый мужчина. Рядом — пластиковый пакет, в нём телефон, лист бумаги и барсетка.

Вдруг в тишине резко зазвонил будильник.

Мужчина зашевелился, приподнялся, огляделся дикими глазами и медленно встал на ноги. Будильник продолжал трезвонить, словно издеваясь.

— Это что это… это где это… — пробормотал он хриплым, чужим голосом и схватился за голову обеими руками, словно пытаясь не дать ей развалиться на куски.

Щурясь, он осмотрел себя. Гусиная кожа синела на теле. Мышцы непроизвольно подёргивались от холода. Дрожащей рукой он поднял телефон, отключил будильник и судорожно начал искать контакты.

Их не было.

— Суки… вот суки… — бормотал он, нажимая кнопки ледяными пальцами. Набранные номера сбрасывались один за другим. — Вот суки… смешно им… розыгрыш они мне тут устроили, мрази…

Минут через сорок бесполезных попыток он вдруг заорал, держа телефон в правой руке, будто мог этим достучаться до всего мира:

— Ну что, твари?! Повеселились?!

Ругаясь, он начал обходить свои «владения». Метров десять на двадцать голой скалы. Несколько чахлых кустов. И больше ничего. Других островов рядом не было — только бесконечная тёмная вода Ладоги.

Чайки наблюдали за ним с нескрываемым любопытством. Одна из них вдруг подлетела к пакету и села рядом.

— Куда, тварь?! — Мужчина бросился к пакету. Чайка с криком взмыла в воздух.

Он вытащил лист бумаги, развернул его дрожащими руками и начал читать. Каждое слово врезалось в сознание, как лезвие:

«Дорогой Дмитрий Маркович Фельдман,
поздравляем Вас с покупкой острова!
Теперь вы его владелец.
Деньги в сумме 12 миллионов долларов переведите на счёт (далее шли реквизиты) до полуночи.
Пеня — 100 тысяч долларов за каждый час просрочки.
За вами придёт катер сразу после оплаты.
Благодарим за сотрудничество».

— Ни фига себе… уха… — выдохнул он.

Дрожь на мгновение отступила — её сменил холодный, липкий ужас.

Дмитрий взял барсетку, открыл. Пластиковые карты. Пачка пятерок. Ключи. Он закрыл её и машинально надел кожаную петлю себе на кисть — будто это могло хоть как-то защитить.

Миллионер стоял совершенно голый на скале посреди самого большого озера Европы.

Барсетка свисала с левой руки. В правой — телефон, в котором осталась связь только с банкингом.

Перед ним полыхал величественный северный закат.

А впереди — целая неделя.
Самого дорогого, самого незабываемого… и самого одинокого отдыха в его жизни.

Кабинет следователя.

Воздух здесь был сухим и тяжёлым, пропитанным запахом старых папок и казённого кофе.

Дмитрий Маркович Фельдман сидел напротив капитана Линёва и раздражённо крутил в руках свою барсетку — ту самую, что осталась единственным свидетелем его унижения. Он косился на следователя и говорил сбивчиво, словно каждое слово давалось с трудом:

— Я неделю к вам хожу… и ничего. Вы хоть что-то сделали? Меня похищают средь бела дня… Есть таксист. Есть… как его дьявола?.. биллинг, счёт — куда деньги ушли. Мужик, тот, что меня с острова забрал…

— Вы, кстати, его имя не вспомнили? — спокойно спросил капитан.

— Не вспомнил… В дождевике. Пожилой, с бородой. О! Можно лодку его найти.

— Какая лодка? Номер?

— Да пёс его знает… Он же меня, я уже говорил, в лесу высадил. Мешок с одеждой дал и направление показал — куда идти. Ещё пять тысяч взял за перевоз. Моторная, железная, зелёная… гремела, как проклятая.

— Хорошо. Я записал. А что касается счёта… вы же сами не даёте нам данные своего зарубежного счёта. А это, — капитан достал из дела потрёпанный, чуть отсыревший лист бумаги с острова, — пока только текст. Кто его печатал, с какой целью… выясняем.

— А таксист?

— Таксист говорит, что ничего подозрительного в поездке не произошло, - Линёв достал из дела лист бумаги и договорил, - вот: пассажира взял на Каменном острове и отвез на Финляндский вокзал. Всё. Его заказ и маршрут соответствует этим показаниям.

— Ловко! — Фельдман резко подался вперёд. — Он точно в деле. Требую очную ставку… или как это у вас называется.

— Так и называется. Проведем, обязательно проведем. Кстати, водитель не против.

— Да не был я на Финляндском!

— Вот вы вышли из такси, взяли сумку из багажника и поднялись по лестнице, — Линёв развернул экран ноутбука со скрином с видео прямо к пострадавшему. — Что скажете?

Фельдман уставился в экран. Полминуты он смотрел в никуда, словно внутри него что-то рушилось. Потом резко повернулся к следователю и затараторил почти в исступлении:

— Капитан, это не я! Клянусь мамой. Это не я! Таксист в деле… это точно. Я эту тварь… я эту тварь найду!

— Самосуд наказуем, господин Фельдман, — голос капитана оставался ровным, но в нём уже звенела сталь.

Он положил перед миллионером на стол три фотографии и спросил:

— На какой из этих фотографий изображен водитель такси?

Фельдман молча смотрел на лица разных людей, пауза затянулась. Прошло минуты три прежде, чем он ответил:

— Не помню я… не смотрел я на него, они все для меня… в общем, не знаю я.

— Так и запишем: водителя не опознал. А он вас, господин Фельдман сразу опознал по фотографии. Такие дела. Плюс в показаниях вы путаетесь: здесь помню, здесь не помню, здесь не знаю, здесь забыл. А это… подозрительно. У вас на сегодня много долгов… кредитов?

— Это к делу не относится.

— А это — как посмотреть. По биллингу один ваш телефон во время предполагаемого похищения находился в районе Питкяранты, а другой — в районе посёлка Лосево. Так где же вы были?

Фельдман на мгновение замолчал. Глаза его потемнели.

— Понятно… Куда ни кинь — везде край. Я буду жаловаться. Вы тоже в деле.

— Фельдман, почему вы не поплыли к ближайшему острову?

— Я плохо плаваю… И вода холодная.

Капитан чуть наклонился вперёд, глядя прямо в глаза:

— За двенадцать миллионов долларов любой русский мужик Ладожское озеро переплывёт вдоль и поперёк. Идите… Я вас вызову на встречу с таксистом.

Фельдман медленно поднялся. Голос его стал тише, но оттого ещё язвительнее:

— Для еврея трата денег — это расход. А не спорт, где ставка — жизнь.

Районное УВД. Кабинет начальника.

За тяжёлой дубовой дверью, царила тишина, нарушаемая лишь гулом далёкого коридора и редким скрипом старого паркета. Полковник Каравай сидел за массивным письменным столом, словно изваяние из серого камня. В руке он держал исписанный лист бумаги — тонкий, но тяжёлый, как приговор.

Напротив, вытянувшись по стойке «смирно», стоял капитан Линёв. Лицо его было бледнее обычного, глаза — глубокие, усталые и немного тревожные.

— На тебя жалоба, — произнёс полковник тихо, почти ласково, и эта ласковость напрягала. Он слегка встряхнул лист, будто проверяя, не рассыплется ли он от собственной тяжести. — Человек пишет, что евреев обижаешь… что в сговоре с бандитами. Хочешь почитать?

Линёв не дрогнул. Только уголок губ чуть дрогнул — то ли усмешка, то ли гримаса боли.

— Правильно пишут, — ответил он ровно, без вызова, но и без раскаяния.

Полковник медленно поднял взгляд. В серых глазах мелькнула искра.

— В смысле?

— По форме, товарищ полковник, всё правильно. По содержанию — ложь.

Тишина сгустилась. Каравай откинулся на спинку кресла, изучая подчинённого, будто впервые видел.

— Что-то ты, капитан, не в себе… Случилось что? Садись, не стой, как истукан.

Линёв наконец позволил себе опустить плечи и сел у края длинного стола. Голос его стал глуше, будто шёл из-под земли:

— Думаю я… никак не могу понять, как они это делают. Ни одной зацепки. Таксист — не при делах. Это точно. Простой мужик, работяга. Не сидел, не привлекался. На камере дорожного наблюдения его машина зафиксирована: остановился у вокзала, пассажир вышел — и он уехал на новый заказ. Работал ещё шесть часов… словно ничего и не было.

Полковник молчал, постукивая пальцами по краю стола.

— А по предыдущим делам? Есть хоть что-то?

— Нет. — Линёв покачал головой, и в этом движении было что-то безнадёжное. — По первому делу: в ресторане работала камера. Обычная суета. Телохранители сидели на месте минут двадцать, потом пошли искать своего босса… не нашли. Звонили ему много раз. Всё. По «мерседесу» в реке: потерпевшие в показаниях не путаются, но и показаний, по сути, нет. Трос, которым тянули автомобиль из воды, уходит в лес. Там — следы грузового автомобиля, но их мало, словно проехал кто-то. Видно, с лебёдкой был тот автомобиль. Поплавок, найденный у машины… обычный рыбацкий, каких полно на каждом пруду. Работал как усилитель сигнала к телефону.

— А звонки?

— Звонки были. Источник определить невозможно. Заключение экспертов. Осведомители… — Линёв горько усмехнулся, — информации не прибавили.

Полковник медленно встал. Подошёл к окну, за которым уже сгущались сумерки, и долго смотрел в серую даль.

— Да… — произнёс он наконец, и голос его прозвучал устало, почти растерянно. — Признаться, впервые встречаюсь с такими преступлениями. Чтобы без жертв… и без улик.

Линёв тихо, почти шёпотом:

— Жертвы есть. Жертвы жалобы пишут.

Каравай обернулся. В глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или на сочувствие.

— Да. Какие действия планируешь предпринимать?

— Факт ограбления пока не доказан. Потерпевшие отказываются давать выписки со своих зарубежных счетов. Мной отправлены запросы в те банки… но вы же сами знаете: ответа может вообще не быть.

Полковник кивнул. Тяжело, будто соглашаясь не только со словами, но и с самой безысходностью.

— Да, знаю. Но искать преступников всё равно надо. Есть хоть какие-то мысли?

Линёв молчал долго. Потом едва слышно:

— Нет мыслей.

Каравай подошёл ближе. Положил тяжёлую ладонь на плечо капитана — коротко, по-отцовски жёстко.

— Надо, чтобы были, капитан. Иди. Работай.

Дверь тихо закрылась за Линёвым. А в кабинете осталась лишь тишина — густая, тяжёлая.

Особняк криминального авторитета.

Сидоров Виктор Павлович.

Имя, которое произносили шёпотом, будто боясь потревожить саму тишину. Авторитет, которого уважали так же истово, как и боялись. Он всегда держал своё слово — без оговорок, без «если», без лазеек. Давно отсидел своё и теперь, словно невидимый страж, следил за порядком в тех тёмных сферах, куда компетентные органы либо не дотягивались, либо предпочитали не заглядывать. Методы его были жёсткими, почти безжалостными — и именно поэтому в городе стоял порядок. Тот самый, хрупкий, купленный кровью и страхом.

Для одних он был просто Сидор. Для других — Виктор Павлович, произносимое с почтительной осторожностью. У кого-то от одного звука его голоса в трубке падало давление, сердце сжималось в кулак. Кто-то считал за честь удостоиться даже короткого разговора. А большинство — молчаливое, осторожное большинство — готово было платить любые деньги лишь за то, чтобы этой возможности избежать. Возможность, впрочем, всегда находилась.

Его особняк на Каменном острове стоял среди старых лип и гранитных набережных, словно крепость в самом сердце исторического Петербурга. Сидоров любил это место почти нежно. Здесь, среди тяжёлых портьер, тёмного дерева и запаха старых книг, он проводил большую часть времени. Сейчас, в глубоком кожаном кресле своего кабинета, он медленно выпускал кольца дыма от дорогой кубинской сигары. Дым поднимался лениво, клубился под высоким потолком, и в этом дыму, напротив него, сидел его правая рука — заместитель, консильери, тень.

Высокий, стройный мужчина средних лет в идеально скроенном сером костюме. Модная стрижка, пронзительный взгляд, редкое и звучное имя-отчество.

— Значит… — Сидоров провёл пальцем по краю пепельницы, голос его был низким, почти бархатным, но в нём звенела сталь. — На сегодня уже пять случаев. Виртуозный отъём денег у граждан. Трое заявили в полицию. Двое — предпочли молчать. А полиция? Ищет?

Валерий Валерьевич слегка наклонил голову. Голос ровный, безупречный:

— Полиция в тупике.

Сидоров медленно выпустил очередное кольцо дыма. Взгляд его стал тяжёлым, почти хищным.

— Валерий Валерьевич… нам со своей стороны надо найти этих джентльменов удачи. Первыми. Работать им не мешать. С главным… я буду общаться лично.

В кабинете стало совсем тихо. Только тихо потрескивала сигара.

— Да, — ответил Валерий Валерьевич. — Мы уже работаем в этом направлении.

Сидоров кивнул — едва заметно, но в этом кивке чувствовалась власть, которая не нуждалась в подтверждении.

— Пожалуйста… держите меня в курсе. Мне весьма интересно это дело.

— Хорошо.

Слова повисли в воздухе, словно дым от сигары — тяжёлые, необратимые. А за высокими окнами Каменного острова медленно гас петербургский день, уступая место длинной, холодной ночи.

Промышленные помещения в районе Парнаса.

Длинное, угрюмое двухэтажное строение из серого железобетона — осколок советской эпохи, застывший среди пустырей и ржавых ограждений. Вокруг теснились автомобили съёмочной группы: фургоны с оборудованием, чёрные внедорожники, потрепанные легковушки. Внутри здания кипела нервная, почти лихорадочная киношная суета — свет софитов резал глаза, кабели змеились по полу, помощники метались, как призраки в дыму от дым-машины.

Максим Алексеевич Рощин командовал парадом. Он сидел в потёртом режиссёрском кресле, словно на троне, и голос его то срывался в визгливый фальцет, то обрушивался низким, тяжёлым басом, от которого вздрагивали стены.

— Послушай, Кеша… — он подался вперёд, глаза горели. — Сейчас ты не Кеша. Ты — боевая единица. Спецназовец. Мощный. Безжалостный. Ты мочишь террористов налево и направо. Я понятно изъясняюсь? Ты меня понимаешь?

Актёр Бендюрин стоял у подножия железной лестницы, вспотевший, в камуфляже, который уже успел пропитаться пылью и потом.

— Да, — коротко, почти обречённо ответил он.

Рощин вскочил с кресла. Кресло жалобно скрипнуло.

— Это счастье, когда тебя понимают! — голос его взвился до крика, эхом ударившись о бетонные стены. — Так почему же ты сбегаешь с этой чёртовой железной лестницы, словно балерина на пуантах, а не прыгаешь с неё, как тигр?! Как дикий зверь! В тебя стреляют! Пули со всех сторон! Гранаты рвутся! А у тебя… балет! Балет, Кеша!

Бендюрин опустил глаза.

— Я понял… — пробубнил он виновато, почти шёпотом.

Рощин хмыкнул, не веря ни единому слову.

— Что ты понял?.. Перерыв. Двадцать минут.

Актёр, будто спасаясь, вышел на улицу. Через открытые ворота было видно, как он прижал телефон к уху, нервно шагая вдоль стены. Минуту спустя у Рощина в кармане завибрировал мобильный. Он ответил мгновенно, и голос его вдруг стал бархатным, почти влюблённым:

— Изольда Андреевна… доброго денёчка. Да, я просто… хотел услышать ваш божественный голос. Конечно, соскучился. Самому звонить… как-то неудобно. Да, да… попросил Бендюрина. Согласен, способ необычный, но… рабочий. Нет-нет, как можно? Услышал. Слушаюсь. Исполняю.

Он медленно опустился обратно в кресло. На лице расплылась довольная, почти мальчишеская улыбка. Ассистентка бесшумно появилась рядом с небольшим серебряным подносом: маленькая чашка чёрного кофе и рюмка коньяка с тонкой долькой лимона на блюдечке. Рощин взял рюмку, не глядя на девушку, и произнёс тихо, но властно:

— Позови сюда Картохина.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым от выстрелов.

Глава 1. Фома

Глава 2. Игнат

Берег реки.

Вечер лгал тишиной.
Он притворялся спокойным, будто ничего страшного не могло случиться под этим бледным, медленно угасающим небом.

Красный поплавок лениво, почти насмешливо покачивался на тёмной воде. Леска уходила вниз — в холодную, непроглядную глубину, где свет меркнул. Если бы кто-то смог проследить её путь до конца, он увидел бы картину, от которой стынет кровь: чёрный Maybach, стоящий на илистом дне, слегка накренившись, словно гигантский катафалк, уже готовый принять свой груз. Машина выглядела инородно и зловеще — роскошный гроб посреди речной могилы.

В сухом, ещё не тронутом водой салоне было двое.
Водитель безвольно обвис на руле, будто кукла с перерезанными нитями. На заднем сиденье медленно возвращался к жизни респектабельный мужчина лет пятидесяти — Игнат Алексеевич Бздыба. Он открыл глаза. Моргнул. И в следующую секунду тело его дёрнулось так резко, будто его пронзило током.

Вода.
Кругом — вода. Тёмная, тяжёлая, безжалостная.

— Что за… — хрипло сорвалось с губ.

Сердце заколотилось с такой яростной силой, будто пыталось вырваться из груди и убежать самостоятельно. Руки судорожно заметались по дверям, по кнопкам, по стеклу.

— Эй! Эй, проснись!

Он тряхнул водителя за плечо — раз, другой, с отчаянием. Тот не шелохнулся. Игнат рванул ручку двери — заперто. Нажал на центральный замок — мёртвая тишина. Стёкла были подняты до конца, превращая салон в герметичную ловушку.

И в этот миг в мёртвой тишине раздался телефонный звонок.
Игнат схватил мобильник дрожащими пальцами.

— Алло?!

— Игнат Алексеевич, — произнёс спокойный, металлический голос, пропущенный через искажатель. Голос без лица, без души, без жалости. — Билет на выход сухим и здоровым из воды стоит двенадцать миллионов евро. Номер счёта придёт в СМС.

— Что?! Кто это?! Да ты знаешь, кто я такой?! — заорал Бздыба, голос его сорвался на хрип. — Я тебя…

Автомобиль вдруг дрогнул.
Медленно, почти величественно, он начал двигаться вперёд по илистому дну.

— Стой! Стой! Стооооп! — Игнат колотил кулаками по спинке переднего сиденья, будто мог этим остановить саму судьбу.

— До полного затопления салона — девяносто секунд, — бесстрастно сообщил голос.

Maybach полз. Вода уже просачивалась сквозь уплотнители — сначала тонкими, коварными струйками, потом всё настойчивее, всё жаднее.

— Время пошло. Девяносто… восемьдесят девять… восемьдесят восемь…

— Стой! Стой, сука! Я заплачу! — Игнат лихорадочно шарил по карманам в поисках второго телефона. — Только останови!

Машина набирала ход. Вода покрыла пол. Голос продолжал отсчитывать секунды с леденящим равнодушием.

— Семьдесят… шестьдесят девять… шестьдесят восемь…

На шестидесятой секунде Игнат наконец открыл банковское приложение. Пальцы дрожали так сильно, что цифры расплывались, кнопки ускользали.

— Стой! Я не успеваю… сейчас, сейчас!

Вода уже дошла до сиденья. Брюки намокли, холод пробирал до костей.

— Двадцать семь… двадцать шесть… двадцать пять…

— Перевёл! — заорал Бздыба, когда вода поднялась ему до пояса. — Я перевёл, слышишь?! Перевёл!!!

На противоположном берегу чёрный Maybach тяжело, словно доисторическое чудовище, выкарабкался из воды. Автомобиль проехал несколько метров по мокрой траве и замер у старой сосны.

Стальной трос, натянутый от переднего буксировочного крюка, уходил в лес и растворялся в сумраке между деревьями.

Задняя дверь с трудом, с влажным хлюпаньем открылась. Из салона, кашляя, отплёвываясь, едва держась на ногах, вывалился Игнат Алексеевич Бздыба. Он упал на колени, жадно глотая воздух, будто впервые в жизни. Дорогой костюм был полностью мокрым, облепленным тиной и речной грязью.

Телефон он всё ещё судорожно сжимал в руке.
Рядом на траве лежал красный поплавок. Тонкая проволока от него тянулась в салон — самодельный усилитель сигнала.

Через пару минут, шатаясь, из машины выбрался и водитель — молодой парень по имени Денис. Он был бледен, как смерть. На виске светилась свежая ссадина.

— Игнат Алексеевич… что это было? — хрипло спросил он, оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что лес вот-вот ответит.

— Заткнись! Всё из-за тебя, — рыкнул Бздыба, бросив на него тяжёлый взгляд. Он набрал номер и заорал в трубку:

— Милиция! Милиция! На меня напали! Меня обокрали! Где-где? У реки… у какой реки? Я вас спрашиваю — у какой реки?! Дебилы!

Кабинет следователя

Через три часа они сидели в кабинете капитана Линёва.

Игнат Бздыба — сорок восемь лет, владелец сети автосалонов премиум-класса, человек жёсткий, привыкший контролировать всё вокруг — выглядел всё ещё растерянным, будто мир под ним качнулся и больше не выровнялся. Водитель Денис сидел рядом, опустив голову.

— Ещё раз, — спокойно повторил Линёв. — Как вы оказались на дне реки?

Бздыба тяжело вздохнул.

— Мы ехали от моего дома. Вдруг машина съезжает на обочину и останавливается. Я толкаю его, — он кивнул на водителя, — говорю: «Что встали-то?» А он спит… Потом очнулся уже под водой.

Денис кивнул, не поднимая глаз.

— Я тоже ничего не помню. Очнулся уже на другом берегу.

Линёв смотрел внимательно, почти изучающе.

— А телефонный звонок? Вы говорили, что с вами разговаривали.

Бздыба помрачнел.

— Да. Металлический голос. Потребовал двенадцать миллионов евро. Сказал — иначе утонем. Я перевёл… когда вода уже была по грудь.

— Вы заплатили?

— Заплатил. Деньги ушли.

Линёв сделал пометку в блокноте.

— И после этого машина сама выехала на берег?

— Да. Кто-то тянул её тросом. Я видел, как трос уходил в лес.

Капитан откинулся на стуле. Голос его стал тише, но оттого ещё острее.

— Странно, правда? Вас топят, вы платите — и вас сразу вытаскивают. Как будто это не ограбление… а спектакль.

Бздыба резко поднял голову.

— Что вы хотите сказать? Какой спектакль? — его голос сорвался. — Я заплатил… Я заплатил,  потому что мне стало страшно! Вода прибывает… этот в отключке… Мне захотелось жить! Я жить хочу…

— Игнат Алексеевич, — капитан привстал из-за стола, налил воды из графина в стакан и протянул его Бздыбе.

— Не надо воды! - заорал бизнесмен, его затрясло.

— Ещё по существу дела что-то можете добавить?

— Что добавить? Вы преступников искать будете?

— Разумеется. Но сначала мне нужна от вас информация. Почему вы отказываетесь давать мне выписку из вашего зарубежного банковского счета? Как мне проверить факт перевода денег? Как оказались на дне реки тоже не можете внятно объяснить. Спектакль какой-то получается.

— Что вы имеете в виду? - Бздыба в конец сам запутался что нужно говорить, а что можно.

— Пока ничего. Просто наблюдаю. Вы кого-нибудь сильно обидели в последнее время, Игнат Алексеевич?

Бздыба отвернулся к окну.
За стеклом сгущались сумерки.
Он молчал.

Киностудия «Ленфильм».

Тёмная монтажная комната дышала тишиной, густой и тяжёлой. Единственный источник света — холодное, синеватое свечение монитора — вырезал из мрака лишь прямоугольник экрана. Всё остальное растворялось во тьме.

На экране беззвучно, словно в кошмарном сне, крутился «фильм».

Вот Фома Кравцов — самоуверенный, расслабленный — сидит за столиком в ресторане.
Вот он поднимается и направляется в туалет, даже не подозревая, что уже шагает в ловушку.
Вот он очнулся — глаза расширены ужасом — среди неподвижных «трупов».
И вот кульминация: его пальцы, дрожащие, почти беспомощные, переводят огромную сумму.

Силуэт мужчины медленно поднялся из кресла.
Движения его были спокойны, почти торжественны — как у человека, который только что завершил давно задуманный ритуал. Он выдернул флешку из компьютера. Несколько секунд держал её между пальцами, словно взвешивал не крошечный кусок пластика, а чужую судьбу. Потом осторожно, будто пряча улику или трофей, спрятал её в карман брюк.

Затем он протянул руку и погасил монитор.

Комнату мгновенно поглотила тьма — абсолютная, непроглядная, глухая. В этой тьме уже не оставалось ни свидетелей, ни следов. Только тишина…

Киностудия «Ленфильм». Кабинет.

Воздух здесь был густым от запаха кофе, старой бумаги и едва уловимого напряжения.

Ассистентка Лидочка, удобно расположившись на широком диване — том самом, что служил и местом отдыха, и тихой гаванью для всех жизненных передышек, — хлопала большими, чёрными, словно у козочки, ресницами. Она смотрела на Максима Алексеевича Рощина. Тот сидел за монитором, жадно просматривая отснятый материал, и одновременно вёл телефонный разговор, будто рубил воздух словами.

— Артёмушка, друг мой… никаких денег. Весь предоставленный тобой материал — брак. Да-да-да, дерьмо. Дерьмецо. НТС его не принял. Нужно переснять. И сделать это быстро. Быстренько нырнуть, переснять и вынырнуть… ты понял меня, голуба? Ой, не шуми… фигура речи. Извини.

Дверь тихо скрипнула. В кабинет вошёл Картохин — рабочий студии, человек, привыкший носить на плечах чужие сроки и чужие обещания.

— Что тебе? — Рощин прикрыл телефон ладонью и взглянул на вошедшего.

— Максим Алексеевич, мне отгул нужен.

— Что опять?

— Да у меня несколько дней переработки… неоплаченной. Вы сами сказали: возьмёшь отгулами.

— Кто? Я? — Рощин на мгновение задумался, будто перебирал в памяти старые записи. — Да, говорил. Помню. Видишь — я помню. Так… сейчас у нас вроде съёмок нет… хотя погоди. Вот: съездишь с Артёмом на подводные съёмки — и гуляй два дня.

— А нельзя после отгула?

— Нет. Нельзя. Сегодня сделаете — и гуляй. Всё. Ступай, я занят.

Картохин вышел, аккуратно прикрыв за собой двеь. Рощин снова поднёс телефон к уху:

— Артёмушка, аууууу… Да, слышал? Хорошо. Созванивайтесь с Картохиным и работайте. Это срочно, ты понял, да? Ну… умничка.

С дивана раздался мягкий, чуть капризный женский голос:

— Максик, пойдём пообедаем?

— Шотова, сколько раз я тебе говорил? На работе — только по имени-отчеству.

— Но никого же нет…

— Не важно. На работе общаемся по имени-отчеству.

— Максим Алексеевич… пойдёмте в буфет.

— Вот. Умеешь, когда хочешь… Кушать.

Дверь распахнулась без стука.

В кабинет вошёл Базин Антон Александрович — молодой директор соседней киностудии. Солидный, стройный, крепкий брюнет с очаровательной, чуть хищной улыбкой. В пальцах он лениво перебирал флешку, словно она была не куском пластика, а ключом к чужим тайнам.

— Тоша, ты ли это? — Рощин поднялся из-за стола, голос его стал теплее, но глаза остались настороженными.

— Нам бы пошептаться… — тихо сказал Базин, продолжая играть флешкой.

— Шотова, ступай в буфет. Я скоро буду, — бросил Рощин, даже не взглянув на девушку.

Она выскользнула, оставляя за собой лёгкий шлейф духов.

Рощин повернулся к гостю:

— Антоша-Антоша… наслышан о твоих победах. Завидую. Ох как завидую. Но по-доброму. Ты меня знаешь — я не глазливый.

— Макс, оставь свои штучки. У меня проверка. Мне нужно предоставить реквизит, интерьеры, материальные ценности какие-то… на неделю. После проверки отдам.

— Антон, как тебе не стыдно? Конечно, помогу… о чём разговор. И я знаю, что у тебя хорошая память, но всё же… за тобой должок ещё с прошлого раза: два лодочных мотора и две надувные лодки.

— Разве?.. Ах, да. Верну. После проверки.

Районное УВД. Кабинет начальника.

Длинный стол, тусклый свет настольной лампы, запах казённого табака и бумаги.

Полковник Степан Васильевич Каравай и капитан Линёв сидят друг напротив друга. Между ними лежит невидимая, но ощутимая тяжесть нераскрытых дел.

— Я просмотрел похожие случаи по городу и области за последнее время, — медленно произнёс Каравай, барабаня пальцами по столу. — Ничего. Пусто. Ты, капитан, возьми это себе на заметку. Почему только в нашем районе такие… идеальные преступления?

Линёв кивнул, глядя прямо в глаза начальнику.

— Хорошо, Степан Васильевич. Одному человеку вряд ли удастся такое провернуть. Значит, здесь работает банда: люди высокопрофессиональные, умные и решительные. И думаю я… это только начало. Может, группу создадим по этому делу?

Каравай покачал головой. Голос его стал тише, но жёстче:

— Нет. Сейчас группу создавать не будем. Но ты прав — это только начало. Я тряхну своих информаторов. А ты пообщайся со своими. Может, есть похожие случаи… без заявлений в полицию.

— Хорошо.

В кабинете на мгновение повисла тишина — тяжёлая, сковывающая, — та, которая бывает перед трудной, муторной работой.

Акватория речного вокзала.

Вечер сгущался над водой, превращая поверхность реки в тёмное, почти чёрное зеркало. Отдельно стоящий старый теплоход выглядел одиноким и усталым — ржавые борта, облупившаяся краска, словно он давно ждал, когда его наконец призовут к последней службе. У его борта собрались трое.

Артём — дайвер-оператор — уже был в чёрном гидрокостюме, облегающем тело, как вторая кожа. Рядом стоял Сергей Картохин в чёрной одежде, похожей на форму спецназа, и пожилой электрик со студии — Сан Саныч, молчаливый и собранный.

Под водой днище теплохода в нескольких местах слабо светилось — приглушённые пятна света пробивались сквозь муть, из воды тянулся кабель к тарахтехшему рядом бензогенератору.

— Артём, что с прозрачкой? — тихо спросил Картохин, глядя на тёмную гладь.

— Средняя… могла быть и лучше, — ответил Артём, проверяя снаряжение. Он повернулся к пожилому электрику: — Сан Саныч, будешь держать меня на верёвке в этом месте — течение быстрое.

Затем взгляд скользнул на Картохина:

— Ты проплывай в метре от камеры, лицом от неё — сам знаешь. И через пару метров вылазь на борт судна.

— Лады, — коротко бросил спецназовец.

Артём нахмурился:

— Ты что без гидрокостюма? Одел бы под форму. Замёрзнешь. Вода холодная. В кадре его всё равно не будет видно.

— Не надо. Справлюсь.

— У меня есть гидрик в машине. Одень.

— Не нужно. Работаем.

Слова прозвучали жёстко, почти как приказ самому себе.

Мужчины молча приступили к делу. Ночь сжимала кольцо вокруг старого теплохода, течение тихо шумело под днищем, а подводные огни дрожали в мутной воде, словно предвещая, что эта съёмка будет не просто работой… а чем-то гораздо более опасным.

Санкт-Петербург

Ночь в городе была сырой и равнодушной. Она смотрела на людей тысячами глаз — камер, окон, зеркал заднего вида.

Фома Сергеевич Кравцов не замечал ни одного из них. Он шагал через свою жизнь, как через хорошо освещённую сцену: тяжёлый, уверенный, привыкший, что мир подстраивается под его шаг. Утром его видели у бизнес-центра — чёрный Maybach, двое молчаливых телохранителей, короткий кивок охране на входе. Днём — на стадионе, где вручали кубок его команде: он улыбался с трибуны, поднимая руку, и вспышки камер телефонов отражались в его дорогих часах. Вечером — ужин в «Венеции» - в собственном ресторане, где его уже ждал привычный столик у окна. А глубокой ночью — тёмный вход в заведение на окраине, где девушки знали его имя и предпочитали не задавать вопросов.

Кто-то фиксировал каждый отрезок этого дня.

Невидимый объектив ловил его лицо крупным планом: жёсткую складку между бровей, нервный тик в уголке глаза, который Фома научился прятать ото всех. Другой объектив записывал звук — тяжёлые шаги по мокрому асфальту, обрывки телефонных разговоров, низкий смешок, когда он выходил из борделя. Третий просто следил за маршрутами: где остановился, сколько пробыл, с кем встретился, в каком настроении уехал.

Никаких лиц. Никаких фигур в кадре. Только Фома — и чьё-то пристальное, холодное внимание, которое обволакивало его, как второй воздух.

Он не чувствовал этого взгляда. Пока.

Ресторан «Венеция» уже закрывался.

Последние посетители расходились. Фома допил виски, бросил салфетку на стол и поднялся.

— В туалет, — бросил он охране.

Один из телохранителей сделал движение следом, но Фома остановил его лёгким жестом. Привычка. Он всегда ходил один.

Дверь мужского туалета закрылась за ним.

Через несколько секунд раздался приглушённый звук удара. Тело тяжело осело на кафель. Чёрный ход ресторана открылся бесшумно. Две тени вынесли тяжёлого бизнесмена наружу и растворились в переулке. Ни лиц, ни голосов. Только профессиональная тишина.

Фома очнулся на полу собственного ресторана.

Свет был выключен. Только синие аварийные лампы заливали зал мертвенным холодом. Запах крови перебивал даже аромат дорогой еды. Два его телохранителя лежали у барной стойки — аккуратные пулевые отверстия во лбу, глаза открыты.

Перед Фомой стояли трое в масках. Один держал планшет.

— Двенадцать миллионов долларов, — спокойно произнёс искажённый голос. — Прямо сейчас. Или умрёшь медленно, Фома Сергеевич. Очень медленно.

Фома посмотрел на трупы своих людей. Потом на ствол, направленный ему в лицо. Пальцы дрожали, когда он открывал приложение банка, но голос остался твёрдым:

— Перевод готов.

Деньги ушли за сорок секунд.

— Хороший мальчик, — почти ласково сказал голос.

Новый удар по затылку. Мир погас.

Утро. Кабинет следователя.

Фома сидел, ссутулившись, в дорогом костюме, ворот светлой рубашки расстегнут. Синяк на виске уже наливался тёмным. Голос его звучал ровно, почти скучно:

— Ничего не видел. Вырубили в туалете. Очнулся — ребята мертвы. Предъявили сумму. Я перевёл. Потом снова вырубили.

Капитан Линёв долго молчал, постукивая ручкой по краю стола. Звук был ровный, раздражающий, как метроном.

— Двенадцать миллионов за одну ночь, — наконец произнёс он. — И вы даже не пытались торговаться?

Фома впервые поднял глаза. В них плескалось что-то странное — не страх и не ярость. Скорее, мрачное, почти профессиональное уважение к чужой работе.

— Тот, кто это сделал… настоящий профи. Холодный и безжалостный. Поверьте мне, я в людях разбираюсь. Пошёл пописать — бац. Очнулся — ребята мертвы. Деньги отдал. А деньги… что деньги. Жаль, конечно. Только мертвому они мне зачем?

Линёв подался вперёд, положив локти на стол.

— Вы думаете, это кто-то из своих?

Фома криво усмехнулся и посмотрел куда-то мимо следователя — в пустой угол кабинета, где, казалось, таилась невидимая камера.

— Я думаю, капитан, что все мои люди убиты… остальные — конкуренты или враги. Друзей я не имею.

— А компаньоны? Подельники?

— Нет у меня никаких подельников.

— А Сиротин Илья Андреевич? Или Сирота, как вы его кличете?

— Ильюшка… — Фома покачал головой. — Нет-нет, мы друзья детства. Исключено.

Линёв кивнул, будто и не ожидал другого ответа. Взял трубку внутреннего телефона и спокойно сказал:

— Пригласите, пожалуйста.

Дверь кабинета открылась.

В комнату вошли двое. Крепкие, мордастые, в тех же костюмах, что были на них вчера вечером. Живые. Невредимые. Один даже жевал жвачку.

Кравцов обомлел. Кровь отхлынула от лица, руки вцепились в подлокотники кресла так, что побелели костяшки.

— Фома Сергеевич, — добродушно прогудел мордастый здоровяк, — куда ж вы делись-то? Мы ждали-ждали…

— Мы думали, вы уехали, — добавил второй, глядя на шефа преданными телячьими глазами.

— Куда?.. Кто… — Кравцов потянулся к графину с водой, схватившись за сердце. Пальцы дрожали так сильно, что стакан звякнул о край.

Линёв молча налил воды и подал ему. Фома схватил стакан обеими руками и выпил жадно, проливая на подбородок. Когда он поставил пустой стакан обратно, лицо его было белым, как свежая штукатурка.

Следователь наблюдал за ним с холодным интересом, не пропуская ни одной детали: расширенные зрачки, капли пота на висках, судорожное движение кадыка.

В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина.

Фома медленно перевёл взгляд с живых телохранителей на Линёва. В его глазах теперь читался не просто шок. В них поселился страх — настоящий, глубокий, животный.

— Что… это значит? — хрипло выдавил он.

Линёв откинулся на стуле и тихо, почти дружелюбно ответил:

— Это значит, Фома Сергеевич, что вчера вечером в вашем ресторане никого не убивали. И, похоже, вы — единственный, кто этого не знал.

У Фомы закатились глаза. Тело обмякло, и он тяжело сполз со стула на пол.

Киностудия «Ленфильм».

Длинный, гулкий коридор с высоким потолком и вечным запахом пыли, старого дерева и свежей краски.

По коридору быстрым, нервным шагом идет мужчина средних лет — полноватый, с заметной залысиной и усталыми мешками под глазами. Максим Алексеевич Рощин, режиссёр-постановщик, спешил так, будто опаздывал на собственную премьеру.

За ним, цокая каблуками, бежала молодая брюнетка с папкой в руках.

— Максим Алексеевич! Максим Алексеевич!

Рощин резко остановился и развернулся к ней.

— Ну что тебе, Шотова? Что ты всегда кричишь, как на вокзале? Что ты орешь, будто тебя режут? Я глухой, по-твоему?

Девушка подбежала ближе, перешла на быстрый шёпот, почти на выдохе:

— Максик… Бендюрин опять напился.

Рощин замер. На секунду его лицо стало совершенно пустым, а потом исказилось гримасой отчаяния.

— Ну и хорошо… ну и на здоровье, — начал было он, но вдруг осёкся. Глаза расширились. — Как это — напился?! Что опять?! А кто же сниматься будет?!

Шотова только развела руками.

Максим Алексеевич выругался сквозь зубы, резко развернулся и почти побежал в обратную сторону. Ассистентка бросилась следом, едва поспевая.

— Сколько раз я ему говорил: после съёмок — пожалуйста, хоть вусмерть! Но не перед съёмочным днём! У нас сегодня ночная смена, а он…

Рощин возмущался. Он шёл, тяжело дыша, и в голове его уже крутились варианты: кого ставить вместо Бендюрина, как переснимать сцены, сколько это будет стоить и кто, чёрт возьми, снова споил этого чёртова актёра.

Городская больница.

Палата VIP-отделения городской больницы. Белые стены, приглушённый свет, запах лекарств и чистоты.

Фома Сергеевич Кравцов полусидел на кровати, бледный, с огромным синяком на виске и капельницей в вене. Глаза его горели злостью.

Дверь открылась. В палату вошла женщина — ухоженная, в дорогом пальто, с встревоженным лицом.

— Фомочка, милый… — начала она, протягивая руки.

— Ты где шлялась, сука?! — заорал он так, что дрогнули стёкла. — Я тут чуть не сдох, а ты, мразь, где была?! Опять по салонам и подружкам?! Я тебе что говорил?! Должна быть на связи двадцать четыре часа!

Женщина замерла, как от пощёчины. Губы задрожали.

— Я… я была у мамы… телефон разрядился…

— У мамы она была! — передразнил Фома, брызгая слюной. — Пока меня грохнуть хотели, эта тварь у мамы сидела! Вон отсюда! Вон, я сказал!

Он схватил со столика стакан и с силой швырнул в стену. Женщина всхлипнула и быстро вышла, закрыв за собой дверь.

Фома тяжело дышал, хватаясь за сердце.

Не прошло и минуты, как в палату вошли два его телохранителя — те самые, «воскресшие». Оба выглядели виноватыми и напряжёнными.

— Шеф… — начал было мордастый.

— Вы где были, уроды?! — взорвался Фома, пытаясь сесть ровнее. — Я вам за что бабки плачу, скоты?! Меня в собственном ресторане вырубили, как последнего лоха, а вы, два дебила, даже не чухнулись! Я вас, дармоедов, на куски порву!

— Фома Сергеевич, мы…

— Заткнись! — рявкнул он. — Найти мне этих сук! Всех! Переройте весь город, но найдите! Я их лично в асфальт закатаю! Чтобы через неделю лежали у меня в подвале, понял?! Выполнять, мрази!

Телохранители молча кивнули и попятились к двери.

В этот момент на прикроватной тумбочке зазвонил телефон. Фома бросил взгляд на экран — и мгновенно изменился в лице. Злость исчезла, как по щелчку. Он сделал глубокий вдох, поправил одеяло и только после этого ответил, сладким, почти подобострастным голосом:

— Алло… Да, Виктор Палыч… Конечно, узнал… Нет-нет, всё в порядке, мелкая неприятность… Да, слушаю внимательно… Конечно, сделаем… Нет, помощь не нужна, сами справимся. Как скажете, Виктор Палыч… Будет исполнено в лучшем виде…

Он говорил, улыбаясь в пустоту, хотя глаза оставались холодными и злыми.

Разговор длился недолго. Когда Фома нажал отбой, улыбка мгновенно сползла с его лица. Он долго смотрел в одну точку, сжимая телефон так сильно, что хрустнул пластик.

Районное УВД. Кабинет начальника.

Тяжёлые тёмно-зелёные шторы до пола, массивный стол и запах старого дерева.

— Так, товарищи, совещание закончено. Идите работайте, — объявил седовласый крепкий мужчина, сидевший во главе стола.

— Линёв, останься. Сотрудники молча поднялись и вышли. Когда дверь закрылась, в кабинете стало тихо.

Капитан Линёв сидел, глядя на чёрную папку, лежавшую перед ним. Полковник Степан Васильевич Каравай встал из-за своего стола, обошёл его и тяжело опустился на стул напротив следователя.

— Что там у тебя с этим рестораном? То убийство, то нет. Ромашка какая-то. Что говорит этот… пострадавший?

— Чертовщина, Степан Васильевич, — спокойно ответил Линёв. — Все живы-здоровы. В ресторане полный порядок. Кроме показаний Кравцова — ничего.

— А деньги с его счёта?

— Проверяем. Он переводил с зарубежного. Кому, зачем и переводил ли вообще — пока неясно.

Полковник хмыкнул, откинулся на стуле и почесал подбородок.

— Действительно, что-то новенькое. А что у нас вообще есть на Кравцова?

— Ничего особенного. В прошлом был связан с криминалом, сейчас всё чисто. Может, где-то и есть хвосты, но это точно не по нашей части.

— Съезди к нему, поговори. О друзьях-товарищах, о прошлом, о зарубежном счёте. Глядишь, и дело можно будет закрыть. Состава-то нет. Работай.

— Слушаюсь, — по-военному ответил Линёв, встал и вышел из кабинета.

Особняк криминального авторитета.

Чёрный Maybach мягко подкатил к шлагбауму. Барьер поднялся без звука. Машина въехала на небольшую охраняемую территорию и остановилась на парковке перед солидным невысоким зданием.

В салоне двое телохранителей Кравцова продолжали разговор.

— Кого искать-то будем? — проворчал один. — Ветра в поле…

— Что мы, сыщики, что ли? — поддержал второй.

— Но босс приказал найти.

— Значит, найдём.

— А к Сидору зачем приехали?

— Ты знаешь, кого и где искать?

— Нет.

— Вот и я нет. А Сидор знает.

— Точно. Сидор — голова. Он всегда знает.

Парни одновременно открыли двери и вышли из машины. Два крепких силуэта направились к входу в здание, где, по слухам, можно было решить почти любую проблему — если, конечно, хорошо заплатить.

Киностудия «Ленфильм».

Небольшая комната с потрёпанным диваном и старым фикусом в деревянной бочке.

На диване развалился крепкий симпатичный блондин лет тридцати. Пуговицы модной рубашки были расстегнуты, открывая загорелую крепкую грудь. Он держал телефон у уха, лениво улыбался и что-то тихо, почти нежно бормотал в трубку.

Дверь с грохотом распахнулась. В комнату влетел вскипевший Максим Алексеевич Рощин. Набрав воздуха в лёгкие, он заорал:

— Как ты мог?! Ты же обещал! Ты же клялся-божился! Я тебе верил! Как ты мог?!

Блондин на диване лишь усмехнулся, включил громкую связь и поднял телефон вверх. Из трубки раздался холодный, властный женский голос:

— Рощин, прекратите истерику!

Режиссёр вздрогнул, будто его ударили током, и невольно сделал шаг назад.

— Но Изольда Андреевна… Изольдочка Андреевна… нам же снимать сегодня… у нас смена… съёмка…

— Ничего, выкрутитесь. Не впервой. И помните, кто вам бюджеты выбивает.

— Я помню… помню… — пробормотал Рощин, сжимая кулаки.

— Ступайте. Идите и работайте.

Рощин прикусил нижнюю губу так сильно, что побелела кожа. Он попятился к двери, вышел и тихо прикрыл её за собой. В коридоре его ждала Шотова с широко открытыми глазами.

— Ну, Шотова… — прошипел Рощин, глядя на неё с бессильной яростью. — Где Картохин?

— В шестом павильоне…

— Ну, Картохин!

Они быстро зашагали по коридору в сторону шестого съёмочного павильона.

Киностудия «Ленфильм». Павильон №6

В просторном павильоне пахло пылью, деревом и нагретым металлом. Молодой худощавый, жилистый и сильно загорелый мужчина собирал электрический кабель в аккуратную бухту. Рядом с ним пожилой мужчина похожей комплекции возился с осветительным оборудованием.

Рощин подошёл резвым шагом и сразу обратился к молодому:

— Картохин, сегодня ты будешь нужен. Съёмка вечером у речного вокзала. Ты понял?

— Максим Алексеевич, я сегодня не могу, — спокойно ответил тот, не поднимая головы.

— Так, Картохин. Никаких «не могу».

— Я действительно сегодня очень занят.

— Серёжа, — Рощин почти взмолился, — ты нам нужен. Мы без тебя погибнем. Ты хочешь, чтобы мы погибли?

Сергей Картохин наконец выпрямился и посмотрел на режиссёра с лёгкой усталой усмешкой.

— Что, снова кого-то из актёров заменять?

— Да. Снова заменять. Что делать, Сережа? Мы кого-то заменяем, нас кого-то заменяет. Такова жизнь… — Рощин развёл руками. — Не опаздывай.

Он кивнул Шотовой, и они быстро ушли. Два электрика проводили их взглядами и молча вернулись к работе.

Городская больница.

Палата VIP-отделения. Фома Сергеевич Кравцов стоял у окна в больничной пижаме и тяжело смотрел на серый город за стеклом. Синяк на виске уже начал желтеть.

Дверь тихо открылась. Вошёл капитан Линёв.

— Доброго здоровичка, Фома Сергеевич, — спокойно поздоровался он.

Фома медленно обернулся.

— Нашли грабителей или так зашли… проведать?

— Ищем, — ответил Линёв. — И не только мы.

— В смысле? — мгновенно насторожился Кравцов.

— Ну как же… Ваши Быка и Жека, прошу прощения, Быков и Жекин, ваши «воскресшие» работники, сегодня с утра поехали к Сидору.

Фома изменился в лице.

— Как к Сидору?! Вот дебилы! Он же теперь меня зачмырит… Следите, значит? — Он впился взглядом в глаза следователю.

— Присматриваем, — кивнул Линёв. — За Сидором присмотр нужен. Он без присмотра не может, не умеет. А тут ваши объявились… А два плюс два мы складывать ещё не разучились. Поговорим?

— Не о чем нам разговаривать, — резко отрезал Фома. — Не было ничего. Привиделось мне. С головой что-то… Заявление заберу.

Линёв несколько секунд молча смотрел на него, потом слегка кивнул.

— Выздоравливайте, Фома Сергеевич.

Он повернулся и вышел из палаты.

Акватория речного вокзала.

Вечер. У отдельно стоящего старого теплохода суетилась съёмочная группа — около сорока человек.

Сергей Картохин, одетый в чёрную одежду «спецназовца», бежал по верхней палубе, уворачиваясь от воображаемых пуль. Он красиво перемахнул через ограждение, прыгнул в тёмную воду Невы, вынырнул у кормы, схватился за толстую верёвку и ловко забрался обратно на борт.

— Стоп, снято! — громко крикнул Рощин.

Он повернулся к костюмерам и осветителям:

— Переоденьте Сергея. Ещё дубль.

Максим Алексеевич устало провёл рукой по лицу. Вечер был холодным, вода — ледяной, а съёмочный день только начинался.

Спасибо за вашу реакцию и комментарии — они очень помогут и ускорят выход второй главы!