Серия «Граммофон играет тишину»

Проглотив подступивший к горлу ком, я задрал голову, прикрыв глаза от солнца сложенной козырьком ладонью. Из открытого окна пока ещё нашей общей квартиры ироничными фанфарами рвались звуки свадебного марша Мендельсона. Плохо дело. Классику на полную громкость супруга врубала, только будучи в очень скверном настроении, а уж если приспичило «Сон в летнюю ночь» послушать, то всё пропало – Людмила точно в ярости. О скором примирении не стоит даже и мечтать, как бы до развода дело не дошло… Тьфу… тьфу… тьфу…

Я сунул руки в карманы шорт и, ссутулившись, побрёл со двора. Нужно было где-то перекантоваться до вечера, а ещё лучше – до завтра. Тогда, глядишь, и сам поостыну, и жена угомонится немного. На холодную голову-то разговор явно продуктивнее выйдет.

Пыльный песок почти мгновенно превратил внутренние части прорезиненных подошв домашних шлёпок в мелкий абразив и раздражающе царапал стопы. Нужно было одеться немного поприличнее, прежде чем выскакивать за дверь. Хорошо хоть кошелёк додумался захватить.

— Здоров!

От неожиданного хлопка по плечу меня слегка повело в сторону.

— А я смотрю, ты не ты? — неприятная пропитая рожа радостно оскалилась щербатым ртом. — Не узнаёшь? Андрюха я… Семипалов, ну… Учились вместе…

Рефлекторно пожав протянутую ладонь, я настороженно вгляделся в ухмыляющееся лицо. За время, прошедшее с выпускного, Семипалов заметно изменился. Годы, естественно, не щадят никого, но так себя запустить — это нужно было прям постараться. Не сказать, что внезапная встреча меня сильно обрадовала, однако определённо помогла отвлечься от тяжких размышлений.

Бывший одноклассник тем временем, бесцеремонно облапив за плечи и изливаясь восторженными возгласами о счастливом стечении обстоятельств, сведших нас вместе, настойчиво подталкивал меня в сторону продуктового магазина. Увлечённо дыша жарким перегаром в ухо, он торопливо и сбивчиво вещал о своей нелёгкой судьбе. Отстранённо кивая под путаный рассказ, я изо всех сил делал вид, что не понимаю истинных намерений собеседника. Однако его это, казалось, ни капли не смущало. Ясно, как день – Андрюхе очень хотелось выпить, и упускать так кстати подвернувшуюся возможность было бы крайне неразумно.

«А гори оно всё огнём! — мелькнуло вдруг у меня в голове. — Так и так, выходной пропал».

— Жди здесь! — одёрнув ломанувшегося было следом Семипалова, я нырнул в кисловатую прохладу магазина.

Отделавшись от назойливого спутника, мне, наконец, удалось сформулировать мысль, звенящую в голове беспокойным колокольчиком с первой же минуты якобы случайной встречи. С трудом сглотнув вставший в горле ком, я провёл рукой по лицу, словно прогоняя наваждение. Нет! Это какая-то нелепица!

Близкими друзьями с Андрюхой мы никогда не были, и как сложилась его судьба после школы, меня мало интересовало. Однако до сегодняшнего дня я был на сто процентов уверен, что Семипалов мёртв. Разбился на машине вместе с семьёй. Пьяный. Так рассказывали на встрече выпускников те немногие, кто присутствовал на его похоронах. И всё же, вот он, живой! Я поспешно отвёл взгляд от нетерпеливо мнущегося снаружи у витрины «покойника». Чушь какая-то.

Не могли же меня специально обманывать? Или могли?.. Тогда зачем? Да нет, глупости это всё. Скорее всего, память подводит: обсуждали кого-то другого, а я решил, что речь об Андрее. Точно! Именно так всё и было – никакой мистики, просто ложные воспоминания. Вполне логичное объяснение, вроде бы.

Хмурая тётка за прилавком, брезгливо морщась, сунула в пакет бутылку водки, полбатона варёной колбасы и чёрную буханку. Забирая покупки, я испытал лёгкий приступ стыда. Продавец по этому типичному набору будто заочно определила в алкоголики. Да и фиг с ней…

Дверь магазина противно скрипнула, выпуская меня на улицу. Взгляд Андрюхи, выражающий крайнюю степень вожделения, жадно скользнул по пакету в моей руке. Кадык на тощей шее непроизвольно дёрнулся.

— На улице пить будем? — я вопросительно поднял бровь.

— Можно ко мне, — Семипалов замялся. — Только это… У меня там…

Он запнулся, подбирая слова, затем решительно махнул рукой:

— А, ладно. Пофиг. Пошли. Тут рядом…

Жил Андрюха и правда неподалёку. Уже спустя каких-то полчаса, стоя в захламлённой прихожей, я пытался найти парные тапочки в сваленной у порога куче обуви. Хозяин квартиры суетился рядом, пуча глаза и периодически шикая. Пока добирались до места, он успел объяснить, что сейчас живёт у деда. Старик хоть и беспокойный, но почти всё время спит, поэтому вряд ли помешает застолью. Нужно только вести себя аккуратно, чтобы ненароком не разбудить его.

На закономерный вопрос, а как, собственно, проявляется беспокойство, Семипалов лишь двусмысленно хмыкнул, обронив:

— Лучше тебе этого не знать.

Решив, что старик вряд ли может представлять серьёзную угрозу для двух взрослых мужиков, я направился вслед за Андрюхой на кухню.

Несмотря на выпитый алкоголь, разговор как-то не клеился: одноклассник заметно нервничал, да и меня раздражала необходимость перешёптываться, словно ученики на последней парте. Градус напряжения рос обратно пропорционально стремительно уменьшающемуся содержимому бутылки. Я всё чаще с тоской посматривал в сторону прихожей, но тут же одёргивал себя. Ну куда в таком состоянии идти? На дух не переносящая спиртное супруга уж точно не оценит этот жест.

Семипалов разлил остатки водки по рюмкам и вопросительно воззрился на меня:

— Может, ещё возьмём? Хорошо сидим…

Возражать по поводу этого спорного утверждения не хотелось, и я без особого энтузиазма согласно кивнул, попытавшись подняться с шатающегося табурета.

— Я сам сгоняю, — придержал меня за плечо собутыльник. — Денег только дай, а то я пустой совсем.

Выудив из кошелька пару мятых купюр, я кинул их на усыпанный крошками стол.

— Вот и ладненько.

Семипалов проворно спрятал деньги в карман и скользнул к выходу.

— Ты это… — обернулся он на пороге. — Если дед ворочаться будет, пластинку ему заведи. Там граммофон у кровати. Ручку покрути, он и заснёт снова.

— Какую ещё пластинку? — зашипел я возмущённо. — Сиделку, что ли, во мне увидел?

— Да там ничего сложного. Я постоянно так делаю. Помогает на какое-то время. Ну, подменишь меня, если что, делов-то… Может, он и не проснётся вовсе.

Андрюха ободряюще подмигнул и исчез во мраке прихожей. Тихонько щёлкнул дверной замок, и я остался наедине со спящим стариком.

Из-за навалившейся разом тишины время словно обрело вязкую плотность и замедлилось. Собственное дыхание казалось неестественно громким. Я закрыл глаза. Мрачные мысли, немного притопленные алкоголем, будто только этого и ждали. Они рванули на поверхность, как ныряльщик, у которого кончился кислород. Нет, так не пойдёт! Нужно было отвлечься… Чем-то занять себя до прихода Андрея.

Я зажёг газовую конфорку под заляпанным чайником и, стараясь не шуметь, вышел в гостиную.

В комнате царил полумрак. Дневной свет едва пробивался сквозь задёрнутые багровые шторы, выхватывая из сумрака размытые силуэты мебели. В густом воздухе, пропитанном запахом лекарств, старых книг и прелых тряпок, чувствовалось присутствие неизбывной тоски, заставляющей задуматься о тщетности бытия. Так могла бы пахнуть безнадёжность.

Я включил свет, неторопливо осмотрел старый сервант с пыльными чашками, до пошлости безвкусные картины, частично прикрывающие драные обои, выцветшие фотографии на старинном комоде. Тягучая, словно кисель, тишина давила на уши. Казалось, что ритмичный стук моего сердца — единственное свидетельство присутствия жизни в этом душном безмолвии.

Из-за плотно закрытой двери в спальню не доносилось ни звука. Похоже, дед совсем не собирался просыпаться. Что ж, тем лучше. Я приоткрыл тихо скрипнувшую дверцу книжного шкафа и вытянул наугад первую попавшуюся потрёпанную книгу. На светло-оранжевом фоне крупными буквами краснела надпись «АДИ», а чуть ниже угловатым шрифтом размашисто значилось «Стихи». Судя по титульному листу, под обложкой скрывался сборник некоего венгерского поэта. Я бездумно пролистал страницы и собирался уже вернуть книгу на место, когда взгляд вдруг зацепился за название одного из стихотворений: «Впереди доброго князя тишины».

— Идёт вслед за мной, вышиной в десять сажен, добрейший князь тишины… — одними губами прошептал я, проведя пальцем по бумаге.

Эти жутковатые строчки мне уже приходилось когда-то слышать в исполнении одной популярной рок-группы, однако сейчас они звучали особенно пугающе. Тусклая лампочка под потолком предательски замигала, с треском заискрила проводка у основания пластикового патрона… На секунду в стеклянной дверце шкафа отразилась нелепо сгорбленная долговязая фигура за моей спиной. Я выронил книгу и резко обернулся.

Никого…

Показалось.

Неспешно заполнилась ледяная пустота в груди, на месте рухнувшего в пятки сердца. Сбившееся дыхание выровнялось. Фу-у-ух… Дрожащими пальцами я поднял сборник и поставил на полку. Надо сказать Андрюхе, чтобы бы электриков вызвал, так и до пожара недалеко. Где он пропал, кстати? Пора бы уже…

Пронзительный свист закипевшего чайника заставил меня рвануться на кухню. Только бы дед не проснулся. Не хватало ещё с полоумным пенсионером возиться!

Пол под ногами вздрогнул, я нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Что это? Взрыв? Похоже, землетрясение… Баллов пять, не меньше. Писк надрывающегося чайника ввинчивался в барабанные перепонки назойливым сверлом, скрипели под ногами смещающиеся половицы, противно дребезжали окна, подпрыгивала, позвякивая, посуда на столе. Опираясь о стену, я ввалился в кухню и крутанул заляпанную жиром ручку регулировки пламени. Тишина обрушилась внезапно, словно кто-то нажал кнопку выключения звука на пульте дистанционного управления. Я негромко кашлянул, дабы удостовериться, что не оглох. Нет, со слухом всё в порядке.

Какого хрена это вообще было? К чёрту Андрюху с его дедом, нужно срочно домой! Там Людка с Аришкой одни. Не дай Бог, чего случилось… Я поспешил в прихожую. Что за?.. Входной двери не было. На её месте лишь сплошная бетонная стена. Дрожащие пальцы коснулись грязной серой поверхности. Рука упёрлась в холодный камень. Это не галлюцинация – кто-то действительно замуровал выход. Причём так искусно, что создавалось ощущение, будто двери наружу в этом месте никогда и не было. Это уже ни в какие ворота!..

— Эй! — залепил я с размаху ладонью о стену. — Меня кто-нибудь слышит?

Из спальни донёсся тяжёлый кряхтящий вздох. Лопнули с оглушительным хлопком оконные стёкла за моей спиной, осыпав пыльный пол блестящей крупой осколков. От неожиданности я присел, прикрыв голову руками. Из-за приоткрытой двери донеслось невнятное бормотание:

— Слышит… Слышит… Слышит…

Я точно помнил, что раньше створка была плотно закрыта. Видимо, щель образовалась после толчков. Жалобно скрипнули пружины кроватной сетки, зашуршало постельное бельё. В звенящей тишине раздались шаркающие шаги. Они приближались. Неспешно. Неотвратимо. Иррациональный ужас захлестнул меня холодной волной. Дверь начала медленно открываться.

Я вжался спиной в стену. Необъяснимая уверенность в том, что пережить встречу лицом к лицу с существом из спальни не удастся, заставила меня крепко зажмуриться. Скорчившись на полу, зажав уши руками, я впервые в жизни истово молился. Секунды растянулись в вечность. Ничего не происходило. Я осторожно приоткрыл левый глаз. Никого. Из-за плотно прикрытой двери в спальню не доносилось ни звука, однако присутствие чего-то потустороннего и пугающего всё ещё ощущалось в наэлектризованном, будто перед грозой, воздухе.

С трудом поднявшись, стараясь не наступать на битое стекло, я на ослабевших ногах подошёл к подоконнику. Снаружи плотной стеной клубился болотного цвета туман. Сквозь непроницаемую завесу не было видно ни зги. Я протянул руку, но в последний момент опасливо отдёрнул пальцы. От странного тумана веяло каким-то неземным холодом.

Вооружившись стоящей в углу у окна деревянной тростью, я высунул её наружу, изогнутой рукояткой вперёд, и поводил из стороны в сторону. Почувствовалось лёгкое сопротивление, словно внутри рвались переплетающиеся друг с другом толстые нити паутины. Вытянув клюку из грязно-зелёного облака, я внимательно её осмотрел. Ручка и прилегающий к ней металлический стержень оказались изрыты широкими червоточинами. Извилистые линии покрывали верхнюю часть, словно пенёк, изъеденный личинками жука-древоточца. Я брезгливо швырнул трость в окно, и зелёный туман беззвучно поглотил её.

Творилось что-то странное и до жути пугающее. Происходящее больше походило на горячечный бред или галлюцинации. Точно! Это наверняка водка палёная или Андрюха мне что-то подсыпал в рюмку. Угораздило же меня связаться с этим пьянчугой. Нужно срочно вызвать рвоту, может, полегчает. Сделав пару шагов в сторону туалета, я застыл как вкопанный. Прихожая исчезла. Глухая серая стена на месте двери. Снова. Медленно развернувшись, я убедился, что кухню постигла та же участь. Остались лишь две комнаты: спальня и гостиная.

Ноги подогнулись. Диван вероломно скрипнул изношенными пружинами под моим весом. Стены задрожали, словно отзываясь на звук. Я замер, задержал дыхание – дрожь тут же прекратилась. Мысли путались в голове, но мне удалось выстроить некую причинно-следственную связь. Как бы дико ни звучало, но, похоже, всё это сумасшествие спровоцировано шумом. Чтобы проверить странную закономерность, я наступил на валяющиеся у ног осколки. Битое стекло заскрежетало под полиуретановой подошвой домашнего тапочка, и тут же сильный толчок сотряс гостиную, сбросив на пол стоявшие на старом комоде фотографии в рамочках. Так и есть! Нарушение тишины чревато последствиями. Значит, нужно вести себя аккуратнее, чтобы… Не разбудить старика!

Понимание пришло внезапно: вот в ком причина творящегося безумия! Это пробуждение чёртова деда несло хаос и разрушения. И, судя по всему, с каждым разом его сон становился всё более чутким. Если он уже начал просыпаться от скрипа диванных пружин и едва слышного скрежета стекла, то что будет дальше? Может, для него станет слишком громким моё дыхание или стук сердца? Как долго я смогу не шевелиться? А самое главное, что будет со мной, если он всё-таки проснётся?

Я отёр дрожащей ладонью взмокший лоб. Рука обессиленно упала на подлокотник, выбив густое облачко пыли из ветхой обшивки. Едва заметные в зеленоватом сумраке частички взметнулись к моему лицу, прежде чем я понял, какой катастрофой это может обернуться. В носу предательски засвербело. Защитный безусловный рефлекс сработал, как ему и положено. Я едва успел до боли сдавить пальцами ноздри с обеих сторон, частично приглушив громогласное чихание. Это помогло лишь отчасти. Казалось, что барабанные перепонки полопались от резкого скачка давления внутри черепной коробки. Сквозь звон в заложенных ушах пробился новый звук. Я едва сдержал рвущийся наружу крик. С трескучим хрустом расколов противоположную стену, широкая зигзагообразная трещина изломанной змейкой пробежала меж моих ног и скользнула под диван.

Я так и замер с зажатым носом, боясь шевельнуться. Малейший неосторожный шорох мог спровоцировать новые разрушения. Из образовавшейся щели, извиваясь, потянулись зеленоватые щупальца тумана, безжалостно разъедая поверхность в местах соприкосновения. Вероятно, гостиная скоро растворится вслед за кухней и прихожей. Страшно даже представить, какая участь тогда ожидает меня. Нужно где-то укрыться и как следует всё обдумать, но единственное оставшееся место, где я ещё могу спрятаться, — это спальня со спящим стариком.

Трещина продолжала медленно, но неотвратимо расширяться, а я так и сидел, не в силах принять очевидное на первый взгляд решение. Что-то подсказывало мне, что это будет путь в одну сторону. Я чувствовал себя зверем, которого целенаправленно загоняют в заранее подготовленную ловушку.

Дискомфорт в теле ощущался всё сильнее. Очень хотелось сменить неудобную позу, однако любое неосторожное движение могло ускорить процесс разрушения, что было крайне нежелательно. И только когда онемение начало покалывать кусачими иглами неподвижное тело, я, наконец, решился встать. Размял затёкшие ноги и осторожно расчистил пространство перед собой от битого стекла. Первый же робкий шажок отозвался мерзким скрипом половицы. Паника накатила ледяной волной. Задержав дыхание, я испуганно вжал голову в плечи. Ничего. В этот раз обошлось.

До двери спальни оставалось пройти около четырёх метров — пустяковое расстояние в обычных условиях, но сейчас каждый сантиметр под ногами таил в себе нешуточную опасность. Я словно оказался на минном поле, где малейшее неверное движение могло привести к катастрофе. Стараясь не потревожить хрупкий сон старика, я прислушивался к каждому шороху, пытаясь предугадать, где таится угроза. Едва отрывая подошвы тапочек от пола, я двинулся вперёд, аккуратно перенося вес тела на опорную ногу. Простейшие движения, которые человек осваивает ещё в раннем детстве, давались с таким трудом, что вниз по вискам поползли холодные капли, а пропитавшаяся потом футболка моментально прилипла к спине.

Короткий путь до порога спальни показался вечностью, однако каким-то чудом мне всё же удалось проделать его бесшумно. Ладонь замерла в сантиметре от дверной ручки. Что ждёт меня там? Возможно, это роковая ошибка, и пока не поздно, лучше повернуть назад? Я оглянулся и зажал рот рукой, глуша подступивший к горлу крик ужаса.

Всё пространство за моей спиной затянуло непроглядным грязно-зелёным маревом, а колышущиеся на полу отростки тумана стремительно подбирались к единственному уцелевшему островку у порога. Выхода не было — я повернул ручку и, толкнув створку, шагнул внутрь.

Не знаю, что на самом деле я ожидал увидеть за дверью, но открывшаяся картина поразила меня своей обыденностью. Самая обычная комната одинокого старого человека, пропахшая несвежим бельём, мазями и микстурами. Входя в такое помещение, сразу возникает желание настежь распахнуть окно, чтобы разбавить затхлую вонь уличным воздухом. И я, безусловно, так и поступил бы, не плещись за пожелтевшими от времени тюлями, болотная муть.

Комната старика, пропитанная удручающим унынием, будто отражала его внутреннее состояние. Воплощение преданного забвению мира, где каждая вещь несла на себе след какой-то знаменательной лишь для него истории.

В дальнем углу, покрытый резными узорами, скособочился, хранителем вековых тайн, старинный платяной шкаф, покрытый резными узорами. На поблекшем семейном портрете, висящем сразу напротив входа, высокий темноволосый мужчина, сидя в кресле, держал на коленях белокурую девчушку; позади чопорная интеллигентного вида женщина в очках, возложив руки ему на плечи, слегка кривила губы в снисходительной улыбке. Их лица казались смутно знакомыми, но вспомнить, кто они, я почему-то не мог, как ни пытался. Изломанная тонкая линия пересекала картину сверху донизу, напоминая о трещине, расколовшей гостиную. Благодаря искусной работе со светом и тенью художнику удалось создать ма́стерскую иллюзию «живых глаз». Казалось, изображения неотрывно наблюдали за каждым моим движением… А может, так и было на самом деле? После всего пережитого я мог поверить во что угодно.

У изголовья кровати возвышались нелепые напольные часы. Деревянный корпус, выполненный в виде медитирующего Будды с огромным циферблатом на груди и застывшим маятником под скрещенными ногами, совершенно не вписывался в интерьер, внося свой небольшой вклад в затягивающий меня водоворот безумия.

Посреди громоздкой прикроватной тумбочки, усыпанной ворохом полупустых блистеров с таблетками, тускло поблёскивал конической трубой латунного рупора граммофон, о котором упоминал Андрюха.

Под стёганным лоскутным одеялом, равномерно поднимающимся и опадающим в такт дыханию, бугрилась причина моих несчастий. Спящий старик дышал тяжело, с надрывным присвистом, словно пропуская воздух сквозь дырявые меха. Я почувствовал жалость к этому больному и, по всей видимости, очень несчастному человеку. И вот его я боялся? Лёгкое разочарование уступило место решимости. Теперь мне было совершенно ясно, как следует поступить. Если пробуждение старика ведёт к разрушительным последствиям, нужно сделать так, чтобы он больше никогда не проснулся. Скользнув вперёд, я схватил с письменного стола тяжёлую хрустальную вазу и занёс её над головой…

Длинная, искажённая, совсем не похожая на человеческую тень взметнулась из-под кровати. Взорвав тишину резким перезвоном, осыпалось битое стекло. Кулак сжал пустоту. Мелкие осколки вонзились в ладонь. Старик забормотал и заворочался под одеялом. Тень росла и ширилась, поднимаясь до самого потолка, заполняя собой комнату, поглощая материю, словно расползающаяся клякса. Пространство вокруг меня сжималось. Я попятился, споткнулся, больно ударился копчиком о пол. Взгляд заметался по спальне, наткнулся на глухую стену на месте выхода, скользнул по умиротворённому лику Будды и остановился на старом граммофоне. «Ручку покрути, он и заснёт снова», — всплыл в памяти прощальный совет Семипалова.

Окровавленной ладонью я вцепился в изогнутый рычаг и с нажимом повернул тугую рукоять ручного привода. Виниловый диск сдвинулся с места, игла поползла по звуковой дорожке, из рупора полилась тишина. В буквальном смысле. Уши заложило, как при просадке самолёта. Словно кто-то сумел записать на грампластинку полное отсутствие каких-либо звуков, и теперь она заиграла на предельной громкости. Немой вакуум космоса заглушил любой возможный в диапазоне покрытия шум. Неправильная, мёртвая тишина.

Тень отступила, съёжилась и медленно исчезла под кроватью. Я крутил скользкую от крови ручку, боясь прерваться даже на мгновение. Маятник под деревянным Буддой дёрнулся и равномерно закачался из стороны в сторону. Минутная стрелка на цифре «VIII» дрогнула, чуть заметно сместившись вверх. Я не думал о капающей на пол крови, об осколках, всё глубже впивающихся в плоть, о мышцах, начинающих ныть от попыток вращать проржавевший механизм в неизменном равномерном ритме. Меня заботило лишь одно — продолжительность записи. С каждым движением руки игла всё ближе подбиралась к этикетке в центре с круговой надписью «Колыбельная». Я бросил взгляд на циферблат: стрелка уже почти достигла отметки «XII». Почти двадцать минут безостановочного вращения рукоятки граммофона. Пластинка вот-вот закончится. Нужно успеть вернуть иглу к началу записи, пока старик спит.

Головка иглодержателя соскочила на выходную канавку за мгновение до того, как я успел ухватить её. Тишина изменилась. Она резко обрела объём и насыщенность. Разница чувствовалась сразу. Из-под кровати поползли призрачные тёмные щупальца. Щёлкнул часовой механизм, переместив минутную стрелку в строго вертикальное положение. Оглушающе и раскатисто часы начали бить. Старик откинул одеяло и открыл глаза.

Мир исказился, скручиваясь в гипнотическую спираль. Тающие в зелёной дымке стены комнаты вытянулись, изгибаясь движущимися петлями. Моё деформированное тело затягивало в этот набирающий обороты круговорот, стирая из бытия вместе с окружающей мнимой действительностью. Я смотрел в покрытое глубокими морщинами лицо: в лицо Андрюхи Семипалова, в лицо, которое каждый день видел в зеркале, в своё собственное лицо, и чувствовал, как исчезаю под натиском реальности.

Отголоски беспокойного сна расползаются, словно болотный туман под порывами ветра. Я силюсь удержать призрачные образы, но они стремительно стираются из памяти, оставляя лишь тревогу и грусть. Мышцы, кости и суставы напоминают о прожитых годах привычной болью. Старость не радость…

Со стоном спустив ноги с кровати, изучаю висящий на стене календарь с фотографией каменной статуи Сиддхартхи Гаутамы. Над ним, стилизованным под индийское письмо витиеватым шрифтом, темнеет крупная надпись: «Мы – это лишь сон, который снится Будде». Сегодняшняя дата обведена красным.

Ровно сорок два года, как я живу один. Сорок два года с момента аварии. Сорок два года, как я потерял жену и дочь. Сорок два года, как я не сажусь пьяным за руль… но их это уже не вернёт.

Опираясь на изогнутую рукоять деревянной трости, я тяжело поднимаюсь с кровати и, шаркая по полу отклеивающимися подошвами рваных тапочек, тащусь к полке с виниловыми пластинками. «Колыбельная» Брамса – любимое произведение супруги. Всегда слушаю его в этот день. Включаю старенький проигрыватель. Музыка наполняет комнату, создавая иллюзию присутствия. Игра в прятки с одиночеством. Гуманное убийство тишины.

Стираю рукой пыль со старой семейной фотографии. Рамка давно рассохлась, и заменить треснутое стекло никак не доходят руки. Долго смотрю на дочку, сидящую у меня на коленях, на жену, с серьёзным видом застывшую позади, и в тысячный раз мысленно прошу прощения. Крупная слеза падает на стекло и скатывается вдоль вертикальной трещины.

Дочитанный вчера томик поэзии Эндре Ади отправляется на полку. Сегодня очередь Эдгара Аллана По – супруга всегда была от него без ума.

Запиваю утреннюю горсть таблеток прямо из чайника, наскоро завтракаю и ковыляю к автобусной остановке. Дорога до кладбища с годами отнимает всё больше времени и сил. Но я всё ещё могу оттуда вернуться. Пока могу.

Две могилки рядышком. На мраморных надгробиях фотографии в овальных рамках. Касаюсь пальцами имён. Семипаловы Людмила Николаевна и Арина Андреевна. Жена и дочь. Моя боль, мой крест, моё преступление, за которое никогда не смогу себя простить.

Открываю сборник Эдгара По наугад и читаю вполголоса первое попавшееся произведение. Хорошее стихотворение. Людочке оно нравилось.

Тёмно-зелёный болотный туман хищно клубится у моих ног, облизывая обувь. Мелькают среди могил неясные тени. Я давно не обращаю на них внимания. Привык.

— …или то, что зримо мне, все есть только сон во сне? — заканчиваю читать и прячу книгу в сумку.

В воздухе чувствуется приближение грозы, издалека слышатся раскаты грома. Странный звук. Похоже на старческое недовольное ворчание сквозь сон.

— Спи, — шепчу я, подняв лицо к небу. — Мы не будем шуметь.