Серия «Киномарафон100 д»

Иногда фильм захватывает тебя за пятьдесят пять секунд.Думала, что это своеобразный рекорд. На 38-й секунде «Дней жатвы» появляются два мальчика на титрах. На 44-й — глаза девочки заставили забыть о времени.

Остановка № 7 в моем киномаршруте длиною в сотню. К восьмой минуте картины уже пересматривала отдельные сцены не потому, что что-то пропустила, а просто потому, что хотела снова на это посмотреть.

На поле. На поезд, сначала издали, на мосту, а потом сверху — когда его движение особенно остро ощущается через боковые ориентиры пространства. На сжатую растительность, на странную серую полосу, на то, как за ней снова возникает несжатое поле. На лица. На свет.

Я поймала себя на телесном почти гипнотическом ощущении. И это сейчас вовсе не фигура речи. И ведь Теренс Малик здесь ещё совсем молодой режиссёр. Ещё нет того ореола, который позже возникнет вокруг его имени, нет ощущения, что перед тобой человек, который уже придумал собственный кинематографический космос и теперь предъявляет его миру. Он просто снимает — и вдруг оказывается, что мир под его камерой выглядит совершенно невероятно.

Я вспомнила «Древо жизни»и «Новый свет». Хотяздесь оператор Нестор Альмендрос, а не Эммануэль Любецки. И тем интереснее: оказывается, то самое ощущение воздуха, света, пространства, природы, в котором я так хорошо узнаю позднего Малика, было здесь уже тогда.

Но дело не только в операторской работе.

«Дни жатвы» — тот редкий случай, когда невозможно разобрать фильм на отдельные достоинства. Не скажешь: вот здесь замечательная камера, здесь музыка, здесь актёры, здесь режиссура. Всё это существует одновременно, и в какой-то момент ты перестаёшь понимать, что именно заставляет тебя смотреть.

Даже финал, который оставляет меня с тревогой за Линду, я в итоге могу принять. Возможно, жизнь и должна продолжиться без нас, зрителей, без объяснительных записок о том, что произошло с каждым героем после последних кадров.

Хотя за младшую девочку мне всё-таки страшновато. Такие открытые, беззащитные дети почему-то особенно часто попадают в чужие истории, а потом в самые неприятные передряги.

Что же касается фильма...

Безусловно любимый.

Не знаю пока, насколько он пересматриваемый. Но самое странное произошло уже сейчас: фильм только что закончился — и мне хочется поставить его с первого кадра.

Покажите мне это снова. Немедленно.

Я начинала пересматривать «Любовное настроение» с большой опаской. Когда-то я уже смотрела этот фильм, и тогда он показался мне скучным. Жизнь у меня была спокойной, размеренной и совсем другой.

Я смотрела на происходящее на экране и думала: ну да, муж занят служебными делами в командировке, жене приходится приспосабливаться жить без него. Обычные семейные отношения, ничего экстраординарного. Разве не так живёт очень много людей?

История начинается с двух людей, которые узнают об изменах своих супругов. Они сближаются, пытаются понять, что произошло, словно примеряют на себя роли тех, кто их предал. Между ними возникает глубокая симпатия, привязанность, особая близость. Но была ли это любовь?

Мне кажется, нет. По крайней мере, настоящей любви — ни с одной, ни с другой стороны — герои так и не успели обрести. Они сами не разобрались в своих чувствах, и потому мне трудно сказать, что кто-то из них любил больше, а кто-то меньше.

Мужчина использует женщину как источник вдохновения для собственного романа. Причём происходит это именно тогда, когда она ещё не готова по-настоящему укреплять возникшую между ними связь. Он предлагает ей писать вместе, творить, быть рядом. И она соглашается.

А потом роман оказывается закончен. И вот теперь женщина, кажется, уже готова сделать следующий шаг. Возможно, даже порвать с мужем. Но мужчина отступает: между ними ведь ничего не было, они ничего друг другу не обещали, и вообще он не собирается менять свою прежнюю жизнь.

Получается, пока эта близость помогала ему писать, она была ему нужна. Когда книга закончена, необходимость в ней исчезает — по крайней мере, так выглядит его поведение. Женщина же к этому времени успела внутренне продвинуться гораздо дальше.

Возможно, со временем он и сам понял, что между ними было нечто большее, чем творческое сотрудничество и взаимная симпатия. Но к тому моменту клубок уже невозможно было распутать.

я немного разочарована финалом. Он настолько закрыт, настолько недоговорён, что мне пришлось отдельно разбираться в том, что именно произошло и как понимать последние сцены.

Зато работа художников по костюмам — отдельное удовольствие. Это невероятно стильный фильм, в котором одежда становится частью атмосферы и характера. Некоторые образы хочется буквально забрать с собой и воплощать в собственной жизни.

Но главное для меня всё-таки в другом. При повторном просмотре я увидела не просто историю о двух людях, которые не решились изменить свою жизнь. Я увидела, как легко принять возникшую близость за обещание чего-то большего — и как по-разному два человека могут понимать то, что происходит между ними.

Так была ли любовь?

Я думаю, что нет. Была глубокая симпатия, была привязанность, была связь, которая могла бы стать чем-то большим. Но возможность любви и сама любовь — всё-таки не одно и то же.

Практически первое мое настоящее знакомство с творчеством Мартина Скорцезе. Остановка номер четыре в моём марафоне на сотню. Сама история — совершенно не моя. Более того, она мне неприятна. Человек возвращается с войны, не находит себе места в мирной жизни и живёт по собственной жёсткой системе ценностей. Он сам решает, кто прав, кто виноват и кого следует устранить, — и довольно быстро переходит от убеждений к насилию. Но я далеко не сразу поняла отчего же траектория кажется настолько знакомой. Лишь когда на экране начала разыгрываться сцена с оружием меня наконец осенило: так это же «Брат», снятый на тридцать лет раньше.

И начала надеяться, что ошиблась. Ну нет, только не туда. Давайте всё-таки это окажется другое кино!

Когда за первые десять-пятнадцать минут я немного узнала Трэвиса, он успел стать мне неприятен. И дело не только в том, что я рано распознала знакомую траекторию. Трэвис раздражает меня не просто своими убеждениями, а тем, как он с ними обращается. Он не пытается понять другого человека, не слышит возражений и не допускает, что сам может быть неправ. Даже когда женщина объясняет ему, почему ей было неприятно на свидании, он словно не воспринимает её слова. А позднее, пытаясь извиниться, произносит правильные слова, но, кажется, так и не понимает, за что извиняется.

Меня отталкивает не незнание чужих границ само по себе. Не знать можно многое. Но если человек не желает услышать объяснение и пересмотреть собственную позицию, незнание превращается в нечто совсем другое.

И чем дальше, тем страшнее становится наблюдать, как собственная уверенность Трэвиса в своей правоте ведёт его к насилию. Когда он берёт на себя право решать, как должна жить девочка, а затем переходит к убийствам, мне уже категорически не хочется на всё это смотреть.

И я поймала себя на мысли: а зачем я, собственно, продолжаю за ним наблюдать?. Но я продолжаю.... потому что от фильма невозможно оторваться, даже тогда, когда он уже успел стать физически неприятен. А захватывать зрителя он вовсе не стесняется. Когда в начале над Нью-Йорком поднимается туман, а камера начинает вести нас за собой, я уже смотрю не отрываясь. Что именно меня захватило — монтаж, движение камеры, само изображение? Пока не знаю. Но ощущение было почти гипнотическим.

А потом происходит самое странное. Трэвиса объявляют героем. Он не оказывается за решёткой, возвращается к работе и, кажется, может продолжать жить как прежде.

Когда экран погас сил хватило лишь на то, чтобы недоуменно хмыкнуть. А на следующий день задумалась: как же такое стало возможным? Человек убил других людей не на войне, а потому, что сам решил, что они плохие. Он сам выбрал цели, сам вынес приговор и сам привёл его в исполнение. И общество признало его героем.

Но что это говорит о самом Трэвисе? Стал ли он другим после всего произошедшего? Или этот эпизод просто закончился, и дальше он будет жить так же, как прежде? Фильм не даёт ответа. Мы видим лишь небольшой отрезок его жизни и не знаем, что будет дальше.

Может быть, именно поэтому финал не отпускает меня. Если бы история закончилась наказанием Трэвиса, всё было бы гораздо проще: преступление, возмездие, точка. Но фильм оставляет меня с вопросами, на которые я не могу ответить однозначно. И общественное признание героя тоже ничего окончательно не решает.

Я впервые поймала себя на том, что после финала просто сижу перед пустым экраном и перевариваю увиденное. Не потому, что не поняла, что произошло. Наоборот: события вполне ясны. Но мне нужно было время, чтобы разобраться в собственной реакции на них.

История мне неприятна, поступки героя вызывают вопросы, а предложенное разрешение событий не даёт мне покоя.

История — не моя. А кино моё.

Средневековый монастырь, загадочные смерти, инквизиция, ереси, библиотека, книги, которые прячут так, будто это золото. Моя шестая остановка киномарафона длиною в сотню Я прекрасно понимаю людей, которые способны убить за книги. Наверное, сама из этой породы.

Сразу хочу предупредить, что все мои размышления относятся к экранизации, книга мне пока не по зубам, не буду этого скрывать, а потому не имею права и не могу сравнивать.

Уильям Баскервильский — уже само по себе прекрасное приглашение в детектив. Эко как будто подмигивает нам: ну что, узнали? И дальше действительно будет расследование, загадочные смерти и человек, который пытается понять, что здесь происходит.

Никогда не идеализировала Средневековье и не мечтала туда попасть. Я для этого слишком ценю горячую воду, нормальную кровать и прочие достижения цивилизации. 😁. Признаюсь сложно было не отвернуться от экрана при разговоре в прозекторской и не содрогаться от вида летних сандалий на глубоком снегу.

Но увидеть книги того времени мне хотелось бы очень. Не под музейным стеклом, когда на старинный фолиант смотришь и думаешь: «Господи, только бы он не рассыпался от моего дыхания», а такими, какими они были, когда их только сделали. Потрогать переплёт, рассмотреть рисунки, увидеть эти краски, которые получали из минералов, растений и прочих природных пигментов. Посмотреть на настоящую средневековую книгу как на вещь, которую когда-то сделали руками. Я вообще могу очень долго смотреть на такие вещи. Вспомнить хотя бы кельтские рукописи — ту же Келлскую книгу. Смотришь на эти страницы и понимаешь: человек когда-то сидел и рисовал всё это вручную. Каждую букву, каждый узор. И книга при этом была настоящей драгоценностью.

Фильм мне постоянно напоминал недавний разговор о «Святом Граале» и о том, что с ним сделали Монти Пайтон. Вот она, та самая сила смеха: однажды ты разрешил себе смеяться над святыней — и соблюдать моральные нормы все сложнее.Страх перед книгой в «Имени розы» стал для меня гораздо понятнее. Опасна книга, которая может научить человека смеяться там, где от него ждут благоговейного молчания.

А эти две картинки мне совершенно неожиданно нарисовали к посту. Они вообще не иллюстрируют фильм буквально, но я посмотрела на них и подумала: хорошо же получилось.

В послевкусии от «Имени розы»: книги, которые создавали как сокровища, и люди, которые очень боялись того, что эти сокровища могут открыть. Потому что иногда достаточно одной книги, чтобы человек посмотрел на то, перед чем привык склонять голову, чуть внимательнее — а потом вдруг засмеялся.

Сначала я удивилась, что фильм входит в такое большое количество канонических списков.Первые полчаса довольно быстро объяснили мне, почему фильм так любят. Это очень прилипчивый паттерн поведения: найди в себе какую-нибудь странность, сделай её частью своей индивидуальности — и вот уже ты особенная. Вокруг Амели почти нет нормальных людей: сплошные безопасные чудики,. Так и тянет сказать: «Ой, это же про меня».

Амели считает себя вправе вмешиваться в чужую жизнь,Всем она устраивает маленькие чудеса, одному же человеку, который ей просто не нравится, с такой же фантазией и тщательностью устраивает маленькие гадости. : Ведь так по человечески потратить десять раз больше сил на обходной путь, лишь бы не делать простую вещь, которую делать не хочется.

И еще одно. Кинокартины подобные " Амели" приучили нас превращать мелочи в эмоционально сильные события. И ему вторит навязчивая популярная психология. Вот хотя бы ежегодное «Прощай, лето» 31 августа или в первых числах сентября. Я сама лето люблю и зиму терпеть не могу, поэтому прекрасно понимаю желание погрустить. Но раньше лето просто заканчивалось. Теперь об этом обязательно напомнят: Даже если ты не сидишь в соцсетях и специально такого контента не ищешь, он всё равно пролезет через одну щель, через другую — и ты опять споткнёшься: ага, лето кончилось

Придраться к фильму практически не к чему. Сказать что это мой любимый фильм я не могу .Редкий случай, когда я вообще не знаю, какую оценку ему поставить. Наверное, пока оставлю этот вопрос открытым. Однажды я «Амели» посмотрела — и почти всё забыла. Посмотрим, насколько быстро выветрится из памяти этот просмотр