Серия «Сосуд пяти бедствий»

Бран замер с открытым ртом и потянулся встать с лавки, но кузнец его остановил, ударив ладонями об стол.

– Куда намылились? – глухим басом отрезал он, не вынимая трубки изо рта. – Сидеть. К нам сами придут.

Через четверть часа на кузнечный двор вползли широкие крепкие сани. В упряжке сопела мощная скотина с широкими рогами и кроваво-красными глазами. Лохматая белая шерсть, от которой шёл белый пар.

– Северный Тур. – пояснил мне Бран. – Опасная тварь, к нему лучше не приближаться ни спереди, ни сзади.

Управлял повозкой мужик в потертой меховой куртке с чёрными железными бляхами на груди и плечах. Лицо грубое, бородатое. На левой щеке до губ – след от старого ожога. В общем, чем-то похожий на Бьёрна.

От возницы на пять шагов разило сухим жаром. Огня в нём было с избытком.

Бьёрн уже ждал на крыльце, одетый в свой лучший медвежий тулуп.

– Здоров, старик. – возница спрыгнул на снег. Движения у него были легкими, без привычной деревенской неуклюжести. – Не замерз еще в своей дыре?

– Не дождешься. – глухо ответил кузнец.

Бьёрн повернулся к нам и кивнул на вечно запертый сарай, где хранились готовые изделия, но сегодня он был открыт настежь:

– Шевелитесь, оболтусы. Всё на сани и кутайте надёжно.

Мы с Браном подхватили первый деревянный ящик. Внутри громыхали готовые топоры. В других были клинки, походные клинья и кирки, которые Бьёрн ковал для Империи последнюю зиму. Каждый ящик весил как полная корзина угля из Бастиона, но в паре с Браном мы управились быстро.

Всего ящиков было двенадцать.

Взамен возница молча сунул кузнецу тонкую костяную бирку с имперской печатью.

– Хорош товар? – спросил возница, поправляя ремень с коротким тесаком на поясе.

– Сам знаешь, как я кую. – отрезал Бьёрн. – На три сезона хватит.

– Знаю. – мужик криво усмехнулся углом обожженного рта, – На площади сегодня жарко будет, Бьёрн. Комендант набычился пуще обычного.

Возница свистнул, и его тур сдал назад. Мы с Браном поспешили закрыть ворота.

– Фух... Бать, а на площади-то че? Ещё же подати не собраны.

Бьёрн не ответил сразу. Он молча затянулся трубкой. Посмотрел на сына каким-то странным, непривычным взглядом.

– Иди в избу, Бран. – глухо произнес кузнец. – Собирай манатки. Запасные онучи, сухари, сало. Топор и нож, как у Рена.

– В смысле... Зачем мне собирать манатки.

– В Бастион поедешь. Вместе с Реном.

Бран так и побелел. Он столько раз болтал про Бастион, мечтал об Огне и той жизни, что ждёт его за пределами Суплевца. Но когда эта реальность наступила так внезапно – парня выбило из колеи.

– Бать... – сипло выдавил он. – Ты же... Ты же со старостой договаривался? Говорил, меня не тронут?

– Староста – крыса трусливая, а договоры с ним только свиньям под хвост совать. – Бьёрн сплюнул в снег. – В Бастионе был прорыв, часть шахт обвалилась. Сотники заберут всех годных парней, до единого. Прятать тебя я не стану – найдут и сожгут вместе с домом. Вы поедете вдвоем. Я целый месяц из вас двоих одну упряжку ковал, чтобы вы в первый же день не сдохли.

Кузнец повернулся ко мне:

– Держитесь вместе, и пусть духи вам благоволят. А теперь шагом марш в дом.

Сборы проходили в тишине.

Бран молча стоял посреди комнаты, глядя в пол пустым взглядом. Вся его обычная деревенская веселость испарилась без следа. Пальцы у парня мелко дрожали – он только сейчас начал по-настоящему осознавать, что детство в Суплевце кончилось пять минут назад.

Бьёрн не дал ему времени на сопли.

Кузнец подошел к тяжелому сундуку у печи, откинул кованую крышку и вытащил два уже собранных заплечных мешка с лямками из плотной вощеной ткани.
Он знал всё заранее и подготовил вещи не сегодня и не вчера.

– Хорош в пол тупить. – Бьёрн швырнул мешки на лавку. – Руки в ноги и проверяйте добро.

Внутри каждого мешка лежало всё необходимое для выживания: по три пары толстых шерстяных онучей, шматки соленого сала, завернутые в промасленную тряпку, сухие ячменные корки, костяные иглы с нитками и огниво.

Кузнец достал с полки два широких кожаных ремня с массивными коваными пряжками и бросил нам:

– Надевайте. Чтоб портки не потеряли.

Я проверил свой нож – теперь он был припрятан во внутреннем шве ханьфу, у самой подмышки. Наружу не выпирал и под полушубком даже не прощупывался. Чуть ниже лежали кусочки железняковой смолы. Их я давно скатал в шарики для удобства хранения.

Бран собирался молча, думая о своем. Лицо всё ещё было бледным, но в глазах вместо паники начала понемногу разгораться уверенность. Ну и ослиное упрямство – его он унаследовал от отца.

– Слушайте сюда, оболтусы. – Бьёрн подошел вплотную, и на его фоне мы выглядели совсем мелкими.

Он опустил свои огромные ладони на наши плечи. Жар от его рук чувствовался кожей даже через тулупы.

– В Бастионе вам не Суплевец. – глухо, почти шепотом заговорил кузнец, глядя нам прямо в глаза. – Там нет жалости и нет старост. И это, пожалуй, лучшая часть этого места. А вот сотники, которые спят и видят, как бы пустить молодняк в расход – худшая часть. Ну и ещё сотни таких же волчат, готовых перегрызть глотку за миску похлёбки. И все они уже пережили свою собственную Жатву – слабаков там не держат.

Он сжал наши плечи так, что у меня заскрипела ключица.

– В Каменном Кольце не геройствуйте. Смотрите, думайте, на каждый выпад отвечайте двумя. Спина к спине. Если одного сбили с ног – второй прикрывает. То же самое делайте и после. Старайтесь попасть в один десяток. Врагов не наживайте, но и огрызаться не стесняйтесь.

Кузнец замолчал на секунду.

– Будете делать успехи – назад уже не вернётесь. Будет новая жизнь и новые возможности. Да и возвращаться будет не к кому.

– Бать? – голос Брана дёрнулся.

– Я тоже уйду из этих мест. Свезёт – ещё встретимся.

Кузнец не дал нам времени переварить сказанное. Резкий удар лёг на плечи — такой силы, словно он хотел вбить нас в пол.

– А теперь мешки на плечи и в темпе. – выпалил он, выталкивая нас на улицу.

Бьёрн тут же отвернулся, чтобы мы не увидели выступившую слезу в углу уставших старых глаз. Но я увидел. И Бран тоже.

С улицы уже доносился многоголосый вой деревенских баб, лай испуганных собак и глухой топот десятков ног по мерзлому насту.
Мы закинули мешки за спины и вышли со двора кузни.

На центральной площади собралась вся деревня. От женщин с грудничками до сгорбленных древних стариков. Хотя седыми волосами могли похвастаться лишь трое – большое достижение в этих краях. Люди жались друг к другу, кутаясь в овчину и платки.

По периметру площади стояли имперцы.

Пятеро всадников в матовых черных доспехах с шерстяным подбоем замерли на своих лохматых и рогатых конях. Они не шевелились, словно статуи. Но от каждого из них по морозному воздуху катилась удушливая волна жара. Даже снег под копытами растаял, превратившись в грязь.

Я кивнул Брану в их сторону.

– Суровые, на породистых оленях. – шепнул он. – Такие каждые пять лет на Жатву приезжают.

В центре площади стояли трое крытых саней, в которые уже начали запрягать северных туров. На крыше каждого развевался абсолютно чёрный стяг, лишенный рисунка.

На деревянный помост у амбара поднялся староста. И я поймал себя на мысли, что вижу его своими глазами впервые. На нем был расшитый узорами тулуп, подпоясанный красным кушаком. Крысиные глазки, заискивающий тон. Но и старым он не был. На вид – ровесник Бьёрна, только тощий.

В руках он держал деревянную дощечку, которую демонстрировал одному из имперцев.

За его спиной топтались сыновья. Торд с опухшим, заклеенным дегтем носом и двое близнецов со сбитыми скулами. Завидев нас с Браном в толпе, Кьёг злобно оскалился, но тут же отвел взгляд. Они были уверены, что отец всё порешал, и теперь злорадствовали, что на Жатву иду я, а не они.

Что ж, их ждёт большой сюрприз.

С передних саней не спеша спустился старший отряда. Ну, по крайней мере, по его виду есть ощущение, что именно он старший. Здоровенный мужик с хорошо сложенным голым торсом и огненно-рыжими волосами. Он шагал горделиво, демонстрируя свою испещренную шрамами грудь и толстые синие вены по всему телу.

«ХОТЬ ОДИН НЕ ИЗ ДЕРЬМА СЛЕПЛЕН!» – внезапно вернулся громогласный голос Бао.

– Что, даже лучше тебя? – одними губами проговорил я.

«ДО МОЕЙ ПЛОТИ ЭТОМУ СОПЛЯКУ КАК ДО НЕБЕС!»

Рыжий шагнул к помосту. Снег под его тяжелыми коваными сапогами сухо трещал.

Староста тут же согнулся в три погибели, растягивая губы в мерзкой улыбке:

– Благоговейно приветствуем сборщиков Империи... Подать от Суплевца готова. Десять крепких душ, всё по закону. Все до единого в списке, никого не утаили...

Рыжий даже не взглянул на дощечку.

Миг и латная перчатка офицера наотмашь врезалась старосте прямо в переносицу.
Брызнула кровь.

Староста кубарем слетел с помоста, пропахав носом кашу из навоза и снега. Дощечка со списком разлетелась в щепки под сапогом офицера.

Сыновья старосты испуганно шарахнулись назад, вжимая головы в плечи. Толпа ахнула и мгновенно затихла, боясь даже вздохнуть. Мы с Браном на секунду переглянулись.

– Заткни пасть, гнида. – голос прозвучал абсолютно спокойно, без злобы, словно он прихлопнул муху на столе. – Своим списком можешь подтереться в хлеву.

Офицер выждал несколько вдохов, сплюнул в снег. Слюна с легким шипением прожгла сугроб. Он обвел толпу взглядом, выхватывая отдельные лица:

– Комендант «Зуба Гормаха» объявил чрезвычайный сбор. Никаких десяти голов. – он скосил глаза на обмякшее тело старосты. – И вы бы знали это, если бы не прятали головы в жопы.

Он поднял руку в черной латной перчатке, и всадники по краям площади разом ожили:

– Забираем всех парней от тринадцати до двадцати пяти зим. Без исключений. Кто попытается бежать или спрятать выродка – деревню спалим дотла вместе со скотом. И в Бастион отправится каждый, кто уцелеет, включая женщин.

На площади повисла секунда гробового молчания, а затем толпа взорвалась.
Бабы заголосили, хватаясь за головы, матери упали на колени в грязь, умоляя о пощаде. Староста, шатаясь и заливая овчину кровью из разбитого лица, попытался подползти к сапогам сотника:

– Господин сотник... Помилуйте! У меня сыновья... Они же пахари, они не воины!..

– Будут воинами. – равнодушно бросил офицер, спрыгивая с помоста. Миг — и он уже наступил сапогом старосте на пальцы, вдавливая их в лед. Раздался хруст костей, староста взвыл. – А сдохнут на Арене – пойдут на растопку.

Сотник кивнул своим бойцам:

– Вязать всех, кто кажется подходящим. Живо.

Латники спешились и молча, как палачи, двинулись в толпу, выдергивая орущих парней. Торда и обоих близнецов скрутили первыми – заломили руки за спину и швырнули в снег лицом вниз. Торд визжал как резаный, пока ему не прилетел удар в зубы.

Один из деревенских дернулся к домам. Кулак сотника вспыхнул. Одно движение – и поток огня ударил парню в спину. Огонь опалил забор одного из домов.

Я стоял рядом с Браном, чувствуя плечом его тяжелое, ровное дыхание. Бьёрн за нашими спинами даже не шелохнулся. Он молча затянулся трубкой и негромко, так, чтобы слышали только мы, бросил:

– Вперед идите. Сами. Не позорьтесь.

Я переглянулся с Браном. Тот молча кивнул, поправил лямку заплечного мешка, и мы вдвоем вышли из толпы прямо к саням сборщиков.

Один из спешенных латников перегородил нам дорогу. Здоровяк с мотком толстой пеньковой веревки на поясе скользнул взглядом по нашим лицам. Он хмыкнул, явно оценив одинаковые заплечные мешки и сбитые костяшки.

– Руки вперед. Запястья скрестить.

Веревка была промерзшей, просмоленной, но на удивление не пахла ничем. Латник обмотал мне руки и туго затянул узел. Свободным концом верёвки он обвязал уже запястья Брана.

Следом за нами в ту же связку ввязали еще двоих деревенских пацанов. Эти, как и мы, не тряслись от страха и к саням вышли сами. Возможно, из тех, кто и так готовился к Жатве, а может и нет — никакого скарба у них при себе не было.

А вот контраст с остальной площадью был омерзительным.

Сыновья старосты валялись в снегу и визжали, как свиньи на бойне. Торд размазывал сопли по навозу, умоляя отца что-то сделать, а близнецы отбивались ногами, пока латники методично вбивали их мордами в лед, накидывая петли. Вокруг стоял сплошной бабий вой и плач матерей.

Мы с Браном стояли молча, наблюдая за кошмаром, творившимся вокруг. А чуть в стороне стоял довольный Бьёрн, меланхолично покуривая трубку.

Как только собралось десять человек в цепочке, вдоль неё не спеша зашагал сам сотник.

Его голый торс, покрытый бугристыми шрамами и толстыми синими венами, слабо парил на лютом морозе. Офицер шел медленно, заглядывая в глаза каждому рекруту. Кого-то он брезгливо пинал сапогом под дых, проверяя стойкость, кого-то попросту игнорировал.

Напротив нас сотник остановился.

Удушливое давление его Огня на миг перехватило дыхание. На плечи лёг тяжелый груз. Рыжий окинул нас с Браном взглядом, задержался на наших разбитых скулах, а потом перевел глаза через наши головы – туда, где на краю площади неподвижно стоял Бьёрн с дымящейся трубкой.

– Кузнецова порода? Хоть у кого-то в этой дыре хребет не из соломы.

Давление резко покинуло наши плечи, перескочив на плечи двух других смельчаков.

– А эти не кузнеца, но тоже не бесхребетные. Талк! – резко рявкнул сотник.

Из-за саней появился уже знакомый нам мужик со шрамом на щеке. А сотник продолжил:

– Таблички. Этих четырёх запиши как добровольцев.

– Сделаем. – Талк приложил правую руку к сердцу и щёлкнул пальцами, высекая несколько искр.

Воинское приветствие?

Уже через два десятка вдохов Талк вернулся с целой стопкой дощечек с верёвочками. Он подходил к каждому, задавал пару вопросов, после чего выжигал что-то на дощечках.

– Имя, возраст? – спросил он у парня через три человека от меня.

– Не скажу. – обиженно пробубнил тот.

Я ожидал, что за такую наглость он сразу схлопочет под дых, но произошедшее превзошло мои ожидания.

– Так и запишем: «Не Скажу из Суплевца». Возраст не важен. – с ехидством проговорил мужик со шрамом, а затем похлопал парня по плечу. – Добро пожаловать в армию Империи, сынок.

Несмотря на всё творившееся вокруг, половина шеренги прыснула себе под нос.

Таблички сам Талк просто вешал на шеи. Наконец очередь дошла до меня.

– Имя, возраст?

– Рен. Возраст не знаю.

– Значит, шестнадцать. Фамилия?

– Нет у… – начал я, но договорить не успел.

– Кузнеца мы, фамилия Коваль. – встрял сбоку Бран.

– Рен Коваль, шестнадцать лет. Доброволец. – пробубнил мужик и повесил мне жетон на шею.

Я перевёл глаза на Брана, тот лишь подмигнул, чуть кивнув. Не могу сказать почему, но это было приятно. Возможно в этот момент я просто перестал быть безродным речным заморышем.

Как только раздача табличек закончилась сотник гаркнул:

– Этих в сани! Готовь следующий десяток!

Нас грубо дернули за веревку, потащив к широким открытым саням-волокушам. В одни сани утрамбовали первую десятку. Сидеть приходилось впритык, прижимая мешки к коленям. Места было чертовски мало. А ведь саней всего трое, куда засунут остальных?

Ответ пришёл через час сам собой – никуда. Первые тридцать счастливчиков поедут в санях, все остальные – топают сами привязанные к саням. И я не завидую этим бедолагам.

Возница взмахнул кнутом.

Северные туры глухо взревели. Ремни упряжи скрипнули и сани со стоном сорвались с места.

Я оглянулся назад, сквозь узкое смотровое окно.

На площади у распахнутых ворот деревни всё стоял Бьёрн. Он не махал рукой и не кричал. Лишь поднял трубку вверх в коротком прощальном жесте – и зашагал прочь, среди заливавшихся слезами матерей.

Створы деревенского частокола с глухим стуком захлопнулись за нашими спинами.

Впереди, сквозь серую пелену начинающейся метели, угадывался бесконечный тракт, уходящий на юг. Нам до него, и на север – туда, где в мерзлых скалах высился неприступный «Зуб Гормаха».

Я нащупал локтем скрытый нож под овчиной и прижался плечом к плечу Брана.

Назад дороги больше не было.

Чуть больше глав на АТ: https://author.today/reader/637180/609355

«Я ТОТ, КТО РАСКАЛЫВАЛ НЕБЕСА!» – прогремел бас так, что у меня зубы клацнули.

Уши заложило от его воплей, словно я стоял прямо под колоколом в момент удара. Каждое слово слегка разгоняло холод в моей голове. Пафоса в дедовском басу было столько, что меня уже тошнит.

Я не сразу понял, что сижу на полу. Ноги просто подогнулись сами, пока голос гремел внутри черепа. По телу пробежала мелкая дрожь. В голове билась одна простая мысль – у меня поехала крыша. Надо уточнить у Брана, у всех ли дышащих огнём случается подобное, или я один такой счастливчик.

Секунду я просто дышал, втягивая ноздрями едкую угольную пыль и пытаясь осмыслить происходящее.

Поднялся. Вытер кровь с верхней губы грязным рукавом, размазав её по щеке.

– И что мне с того? – прохрипел я пустому сараю. Голос чуть дрогнул, но не утратил твёрдости.

Тишина. Голос явно не ожидал такого ответа. Я кивнул на черную кучу угля, тускло блестевшую в полумраке.

– Тут раскалывать нечего. Лишь уголь, грязь и кузнец, который мне башку проломит, если я работу не сделаю. А полную корзину я не дотащу, даже если ты будешь орать мне в ухо до самого заката.

Голос лишь презрительно хмыкнул.

Слишком тупо даже для меня спорить с голосом в собственной голове. Причем орет он знатно, а толку? Корзина от этого легче не станет. Вот если заставить его мне помочь, раз уж он поселился в моей голове...

– Я и сам не прочь тащить полную. Раз ты такой великий, то скажи, как сделать это и не протянуть ноги прямо на этом пороге. Раскрой секрет, о «тот кто раскалывал небеса».

«Нет никакого секрета, сопляк». – неожиданно спокойно ответил голос, и в этом спокойствии почудилась вековая усталость. – «Все эти секреты, тайные техники, правильная циркуляция ци – удел слабаков. Путь тела – бейся об камень, пока он не раск...»

С каждым словом голос становился всё тише и дальше. Словно старик продолжал болтать, спускаясь на дно глубокого колодца. Последних слов было и вовсе не разобрать – они потонули в живущем в моей голове холоде.

По крайней мере, понятно, что помощи от этого странного голоса ждать не приходится. Он скорее помеха, от которой стоит избавиться в кратчайшие сроки. Но для этого нужно понять, что этот голос в принципе такое.

И у местных напрямую лучше не спрашивать. Может это конечно норма, но а если нет? Впрочем для меня это ничего не изменит. На жатву всё равно сбагрят, но остаток времени я проведи под надзором и замком, без шанса на побег. Лучше молчать.

Я сплюнул под ноги накопившуюся на губах угольную пыль, и снова взялся за шершавую оплётку корзины. Дополнительно разгружать не стал, но и больше не положил, раз уж старик заткнулся. Укрепить своё тело конечно нужно, но и перебарщивать нельзя, чтобы не рухнуть ещё до обеда.

Время до полудня тянулось адски долго, каждая минута выжимала из меня каплю пота и крупицу жизненных сил.

Схема простая: насыпал треть корзины, дотащил до кузни на подгибающихся коленях. Вывалил в ящик. Пять минут на мехах по короткому разрешающему кивку Бьёрна.

Повторять, пока не затрещат кости и немного после.

С каждым новым заходом корзина казалась чуть... легче? Нет ну, не то чтобы легче, но точно привычнее. В глазах больше не меркло. Дышать получалось более ровно, что также облегчало задачу.  А вот руки тряслись всё сильнее.

– Всё, хорош. – пробасил Бьёрн. Он теперь сам доводил тяжелое лезвие топора мощными ударами массивного молота. – Жрать иди. Бран уже должен был закончить.

И правда. Как только я вышел из кузницы, увидел сына кузнеца с двумя дымящимися мисками. Тот поспешил впихнуть одну из них мне в руки со словами:

– Твоя чеплашка, налегай, пока горячая.

Обедали прямо на улице, привалившись спинами к теплой бревенчатой стене кузни. В этот раз был не суп, а густая каша из какой-то серой крупы, щедро залитая топленым салом. Запах мгновенно заставил живот сжаться от голодного спазма.

Пить такую было нереально, так что Бран протянул мне деревянную, свежевыструганную ложку, которую велел оставить себе. Возможно попросту не хотел её потом мыть.

Я сел на мерзлое бревно вытянув ноги. Они гудели так, будто по ним меня всё утро колотили дубинкой. Попробовал пошевелить ступнёй и тут же её прострелило болью. Ткань намотки промокла насквозь от пота и сукровицы и прилипла к коже.

– На ноги свои глянь. – хмыкнул Бран, жуя кашу и тыча черенком ложки в мои лапти-корзинки. – Совсем дурной? Кто ж так мотает? ***

Последнее слово было мне не знакомо. Возможно какое-то местное ругательство.

Ответить я не успел. Бран подскочил и скрылся в доме, бросив свою недоеденную порцию на скамью. Через минуту он вернулся с деревянной баночкой, от которой разило сосновой смолой и прогорклым жиром, и парой новых, более чистых отрезов ткани.

– Сдирай. – скомандовал он, присев на корточки передо мной.

Я потянул за край тряпки, стараясь делать это медленно. Зубы скрипнули от боли – волокна ткани вросли в запекшуюся кровь на сгибе стопы, образовав единый панцирь. Пришлось отрывать как есть. Кожа там превратилась в сплошное красное месиво, по краям которого сочилась сукровица.

Бран без лишних соплей зачерпнул пальцами липкую черную мазь и от души мазнул мне по ране. Защипало так, будто к ноге прижали уголь из горна. Я дернулся, но сын кузнеца намертво вцепился мне в щиколотку. – Терпи, бродяга. Деготь с барсучьим салом и травами. До вечера затянет, иначе завтра шагу не ступишь. Он сел рядом.

Размотал свою ногу и демонстративно начал заматывать по новой. Уложил палец на угол и туго, с нахлестом обернул стопу, фиксируя пятку. Затем продолжил мотать уже выше, чуть ли не до колена.

– Вот так надо. Складка должна быть снизу, а не на кости. Понял?

– Понял. – выдохнул я.

Пока Бран завязывал концы, я незаметно спёр часть выданной на обед грубой лепёшки. Рука сама, чисто на рефлексе, скользнула под халат. Сухой ком лег в складку на поясе, прямо рядом со спрятанным обломком серпа.

План побега никуда не делся, он лишь ждал своего часа. Нужен только нормальный запас провизии, обувь покрепче и момент, когда Бьёрн отвернется и потеряет бдительность. Причем уходить надо ночью, пока деревня спит. А значит, копить припасы нужно начинать уже сейчас.

После доходчивой демонстрации я уже сам обработал вторую стопу, и начал наматывать «онучи», как он назвал этот отрез ткани, вокруг своих ног. Сказать, что было больно – значит промолчать, каждый оборот дарил массу незабываемых ощущений. Но я справился и, судя по одобрительному кивку Брана, вполне сносно для первого раза.

После обеда уголь таскать меня не отправили.

– Хватит на сегодня, – грозным голосом остановил меня Бьёрн, когда я снова взялся за осточертевшую корзину. – Жди за кузней.

За кузней обнаружился небольшой пятачок мерзлой земли. Судя по утоптанному до ледяной корки снегу и темным пятнам на нем – люди тут бывали часто. И если я правильно понял, то кузница располагалась на возвышенности в упор к частоколу. Если сильно исхитриться, то это самый короткий путь на свободу.

Через пару минут пришел сам кузнец, сбросив свой рабочий фартук. В руках он держал две толстые палки, покрытые плотной белой корой. Одну он с глухим стуком швырнул мне под ноги.

– Поднимай. – коротко бросил мужик, раскуривая трубку.

– Зачем? – я настороженно посмотрел на мерзлое дерево.

– Дурь выбивать буду, – Бьёрн затянулся из грубой деревянной трубки, – И начнем прямо сейчас.

Я поднял палку. Дерево было тяжелым, с неотесанными сучьями, которые неприятно впивались в ладонь, а вот кора оказалась на удивление плотной и пружинящей.

В то же мгновение воздух свистнул. Я едва успел дернуть головой в сторону – палка кузнеца прошла в палец от уха, обдав меня потоком ледяного ветра. Но уже через секунду мне в ребра впечатался тяжелый кованый сапог Бьёрна.

Без всякого огня, на чистой мужицкой силе, но мне хватило с головой. Воздух из легких выбило, а самого меня швырнуло спиной в сугроб в паре шагов позади.

– Вставай. – голос Бьёрна был абсолютно ровным, начисто лишённым эмоций.

Не отрывая злого взгляда от его спокойного лица, я выплюнул комок снега. В глазах слегка мутило, а ушибленный бок пульсировал нарастающей болью.

Бьёрн даже не стал ждать, пока я встану на обе ноги. Раздался очередной свист. И толстая палка прилетела мне прямо по правому плечу. Колено чуть не подогнулось, но я устоял, стиснув челюсти.

Резкое движение вперед. Кончик моего «клинка» описывает короткую дугу, метя ему в живот, но тут же прилетает встречный тычок мне в грудь.

Меня снова швырнуло на спину, как тряпичную куклу, вновь выбив весь воздух из легких. К счастью мои пальцы впились в деревяшку, не позволяя той выскользнуть в снег. Я зашипел, выдохнул и выставил блок, готовясь принять новый удар. Но не успел.

Кузнец чуть мотнул кистью и его удар мгновенно изменил направление, мощно приложив меня по бедру.

– Медленно. – буркнул он с издевкой, затягиваясь трубкой прямо на замахе. – Резче, резче! Двигайся!

Никаких объяснений. Никаких советов, куда ставить ноги и как дышать. Старый хряк просто метелил меня, как кусок крицы на наковальне, выбивая все включая дурь.

«Мне нравятся его методы», – неожиданно вернулся голос, назвавший себя Бао, отчего я пропустил ещё один крепкий удар в грудину.

Я встал. Каждый раз вставал, упрямо глядя исподлобья. Зубы свело от бешенства. Внутри все клокотало, и в этот момент наглотанный за день у горна жар сам, без всяких команд, толкнулся из живота в ушибленные места.

Следующий удар палки я встретил предплечьями, намертво сцепив челюсти. Дерево врезалось в мясо с глухим стуком, словно по мешку с песком. Руки обожгло болью, но кости выдержали, а меня лишь отшатнуло на полшага.

– О. – Бьёрн удивленно хмыкнул в бороду, опустив палку на снег. – Доходит. Значит, не совсем тупой. Продолжаем…

***

Следующие две декады слились в один бесконечный, зацикленный день.

Утро начиналось с пинка сапога, пятнадцати минут у горна и тяжелых корзин с углём. Теперь я насыпал немногим больше половины и таскал их почти без остановок. Руки уже давно покрыли толстые мазоли.

Попутно не забывал дышать жаром в такт мехам, отчего вены на предплечьях начали темнеть и выпирать, хотя это было плохо видно под многочисленными синяками.

Обед. Не всегда вкусный, но всегда сытный. Ещё корзины угля, пока солнце не скроется за верхушками деревьев. Немного работы в кузне на подхвате в режиме «принеси-подай». Ковать меня не учили, но оно и понятно. Зачем оно мясу для Жатвы?

Вечером – тупое, безжалостное избиение на мёрзлом пятачке за кузней. И эти побои приносили свои плоды. Боли я начал бояться намного меньше, она стала привычным фоном.

Скорость реакции выросла: научился считывать следующий удар, наблюдая за глазами Бьёрна. Немного, но и этого иногда хватало. Правда, каждый раз, когда я удачно избегал атаки, следующие тычки были быстрее, жестче и коварнее.

Бьёрн лупил меня каждый божий день, до тех пор, пока я физически не мог поднять руки. И отвешивал ещё пару десятков ударов после, что бы убедиться что я не сачкую. Ломать – не ломал, чувствуя грань, но живого места на мне не оставалось. Зато к концу второй декады я уже не улетал в сугроб с первого удара, лишь со второго.

Дед в голове больше не орал, видимо, устав тратить энергию на пустые угрозы. Лишь изредка, когда кузнец прикладывал меня особенно смачно, из темноты сознания доносилось довольное, почти животное урчание. Старик, походу кайфовал от чужих увечий и мазохистского превозмогания.

Единственное что отличало один день от другого – солнце. С каждым днём оно вставало всё раньше, а садилось всё позже, предвещая скорое приближение той самой Жатвы.

За частокол меня по-прежнему не выпускали, но засов на воротах уже не казался непреодолимым. Я молчал, ел все, что давали, исправно качал меха, не выдавая недовольства. Кузнец начал доверять мне мелкие задачи и оставлять меня одного во дворе, а Бран по вечерам делился байками про окрестные пустоши и нечисть.

Я втирался в доверие, терпел побои и ждал своего часа. В тайнике под сеном уже лежал запас сухих ячменных корок, завернутый в промасленную тряпицу. И самое главное – мой собственный нож.

Нож я нашёл среди отбракованного лома, заваленного в дальнем углу кузни. Не знаю, чем именно он не угодил кузнецу, но явных изъянов на клинке не было, и я по ночам, усердно правил его о шершавый камень.

Мне нужен был лишь один подходящий момент. Но он так и не наступал. Кузнец обхаживал меня каждый вечер так, что иной раз до своей норы в сене мне приходилось буквально ползти. В таком состоянии сбежать нереально.

В один из дней всё изменилось.

Бьёрн сегодня особенно лютовал, глаза его горели недобрым, почти безумным блеском. Лупил так, будто хотел посмотреть, когда именно у меня треснет.

А может, ему попросту надоело меня кормить. Земля за кузней была устлана щепками от сломанных палок, а снег вокруг окрасился в грязно-бурый цвет от моей крови и местами успел подтаять настолько, что проглянула мерзлая земля.

– Слабо! – взревел кузнец, делая замах справа.

Я дернулся влево и тут же поймал жесткий тычок под дых. Пожалуй самый любимый удар Бьёрна. Воздух выбило. Следом кулак в челюсть, отбросивший мою голову назад. А там и палка под колено, выбивающая опору. Нога подогнулась, я рухнул, упершись ладонями в мерзлую кашу из снега и грязи.

В глазах потемнело. Все тело от макушки до пяток пульсировало одним сплошным, ноющим синяком. Внутри все кипело от бешенства и бессилия, а этот бородатый хряк уже заносил свою дубину для завершающего удара сверху, метя прямо по хребту.

Удар вышел по-настоящему сильным. Я ткнулся лицом прямо в холодную жижу, закусив губу до крови.

«ВСТАВАЙ, ЧЕРВЬ!» – вдруг прорычало в голове так близко, что зубы свело судорогой.

– Сдулся уже? – весело пробасил кузнец. – Ну, так ты точно Жатву не переживёшь.

Сдулся?! Ну уж нет. Я встану. Назло тебе и этому безумному старику в моей голове – я сейчас встану.

Перед глазами всплыло, каким именно взглядом на меня смотрел Бьёрн в прошлый раз, когда я не смог сам подняться. Таким смотрят на мерзкого слизняка перед тем, как раздавить сапогом. В груди вспыхнул огонёк злости. Послышались удаляющиеся шаги – он посчитал, что тренировка окончена.

Всё тело ломило. Часть меня умоляла не подниматься. Умоляла доползти до своей жалкой берлоги и хоть как-то зализать раны.

Черта с два. Не сегодня.

Кряхтя как старый дед, я сначала поднял один локоть. Затем второй. Упёрся, собирая по крупицам остатки воли. Послышался отчетливый хруст суставов. Руки дрожали.

В этот миг весь Дикий Огонь, накопленный за две декады каторжного труда, вся копоть и жар, что осели в моём теле, сорвались с места. Они потекли прямо в грудь, сворачиваясь в тугой клубок. И тут стало ясно – там вспыхнула не одна лишь злость.

Хруст.

В груди что-то сломалось. А уже оттуда растеклась по телу густая волна жара. Вены на предплечьях вздулись черными жгутами, пульсирующими в такт ритму сердца, кожа натянулась. Раздался треск, столь похожий на треск костра. Трещало всё – и мышцы, и кости.

– Р-а-а-а! – взревел я, с силой отталкиваясь от земли.

Лёд буквально плавился под моими пальцами.

Одно мгновение и уже дёрнулся в сторону кузница. Грязь слегка закрывала обзор, но на это плевать.

Бьёрн развернулся вполоборота на звук. Ухмыльнулся, и с душой ударил наотмашь.

Но вместо привычного глухого звука раздался сухой, звонкий треск. Березовая дубина в руках кузнеца разлетелась в щепки, встретившись с моим блоком.

Меня даже не качнуло. Ноги буквально вросли в землю, не дав сдвинуться ни на палец.

Руки обожгло, но кости выдержали. Боль была, но далёкая, словно и не моя вовсе. А в глубине груди теперь ровно горел маленький, едва заметный огонёк, согревающий тело. Моя собственная, первая искра. Маленький шаг к силе.

Бьёрн замер с обломком палки в руке. Застыл, глядя на щепки под своими сапогами, а потом медленно перевел взгляд на мои руки, от которых в морозный воздух поднимался тонкий парок.

Несколько секунд стояла тишина. Слышно было только, как в кузне за стеной потрескивают остывающие угли, да завывание ветра в дали.

– Ишь ты. – медленно протянул кузнец и выплюнул остывшую трубку. В его глазах не было удивления, только скупое удовлетворение. – Я уж думал, совсем в тебе таланта нет. Одно лишь ослиное упрямство.

Он отмер и небрежно отбросил обломок дубины в угол забора.

– Завтра, – бросил Бьёрн, вытирая бороду рукавом. – Меха с утра разгонишь как обычно, а затем возьмете с Браном волокуши и пойдете к Черному распадку. Наберёте сушняка и смолы. Без полной упряжи домой не пущу. Понял?

– Понял. – выдохнул я, медленно опуская руки.

Голос прозвучал хрипло, и я тут же зашелся сухим кашлем. Вместе с воздухом из легких вырвалось целое облако черного пепла – словно вытряхнули мешок из-под угля. Из носа закапала горячая, тёмная от копоти юшка, пахнущая гарью. Но в теле впервые за всё время не было леденящей пустоты. Искра грела кровь изнутри.

И эта горячая кровь всё сильнее напирала на вечный, сковывающий мысли холод, засевший в голове.

– Бран! – внезапно взревел кузнец на весь двор, заставив меня вздрогнуть. – Баню топи! Паршивец искру зажёг!

Я стоял на ногах, наслаждаясь новым чувством контроля над своим телом. Колени больше не дрожали, спина распрямилась сама собой. В тайнике под сеном лежали мой наточенный нож и сухари, а завтра нас ждал выход за ворота, в лес.

Причем теперь, с этим огнем в груди, шансы добежать до тракта и не околеть в первом же сугробе выросли в десятки раз, и я был готов поймать свою удачу за хвост.

Чуть больше глав на АТ: https://author.today/reader/637180/609355

Бьёрн разбудил меня пинком. Бил несильно, но вполне доходчиво. Одному ему известно, каким образом кованый носок сапога с первого раза нашёл моё тело в ворохе соломы.

– Вставай. – пробасил тот. – Кто спит до солнца – ужинает ветром.

Ночь далась мне нелегко. Идея соорудить себе нору из соломы пришла далеко не сразу. Поначалу я просыпался от каждого шороха, а под утро наконец уснул крепко. Теперь вставать совершенно не хотелось. Сознание снова утекало в сон – туда, откуда я этой ночью мог и не вернуться. Надо было двигаться.

Надо двигаться.

Веки удалось разлепить с трудом. За ночь я закоченел, и от попыток пошевелиться меня начинало трясти. Вытянуть ноги оказалось пыткой. Вытянуть ноги оказалось и вовсе пыткой.

Небо было чёрным, ещё совсем ночным.

У порога ждали две маленькие плетёные корзинки из коры неизвестного мне дерева. В каждой лежало по куску ткани. Что это обувь, я догадался только потому, что Бран носил нечто похожее. Корзинки оказались лёгкими, но до одури жёсткими.

Кое-как обмотав ступни отрезами грубой ткани, я натянул поверх эту обувь. Намного лучше, чем ходить по снегу босиком. Правда, натирала она страшно. Особенно там, где ткань собралась складкой.

Кузня стояла в десятке шагов от сарая. Оттуда уже доносился звон металла, а за открытой дверью вспыхивало оранжевое пламя.

Растирая задубевшие плечи, я вошёл внутрь. После холодного сарая лицо словно окатили кипятком.

Низкий потолок. Вдоль стен – полки, заваленные железом. Чуть дальше висели клещи, молоты разного размера и инструменты, названий которых я не знал. Горн занимал целый угол. Рядом с ним Бран методично давил на здоровенную деревянную рукоять короба, обитого кожей.

– Всё, закончил, – распорядился Бьёрн, и сын тут же отступил в сторону. – Пацан, становись сюда. – Кузнец кивнул на рукоять. – Видал, как мехи работают?

– Да, – выдохнул я, пытаясь унять стук зубов. – Только что.

– Ха! – Бьёрн усмехнулся. – Приступай.

Я подошёл к мехам и надавил на ручку. Это оказалось намного тяжелее, чем я себе представлял. Мне пришлось навалиться всем весом. Воздух с гулом вырвался из мехов, раздувая угли. Теперь обратно. Поднять мехи оказалось сильно проще.

Скосил глаза на Бьёрна. Тот продолжал холодно смотреть на меня. Поймав мой взгляд, он мотнул рукой, указывая продолжать.

Снова надавил на меха. Расправил их. Надавил. Расправил.

– Херня. – грозно выпалил кузнец. – Ритм держи. Ритм. Да не так!

Мне прилетел такой подзатыльник, что из глаз брызнули слёзы. Я злобно уставился на Бьёрна.

– Ты мне не характер показывай, а результат. – его взгляд стал ещё острее, а на мои плечи вновь легло незримое давление.

За спиной кузнеца Бран поднял руки, привлекая моё внимание, и начал беззвучно хлопать через равные промежутки времени. Косясь на него, я попытался подстроиться. Его ладони сходились – я давил на рукоять. Расходились – поднимал её.

Сперва выходило паршиво. Задубевшие мышцы плохо слушались. Но постепенно я разогрелся, двигаться стало легче, и наконец удалось поймать ритм.

– Во-о-от. – рука кузнеца легла мне на плечо так, словно я был гвоздём и меня срочно нужно было вбить в землю. – Держи ритм, пока уголь не начнёт петь.

«Пока уголь не начнет петь».

Звучало как бред сумасшедшего. Я стиснул зубы, наваливаясь на рукоять в сотый раз. Плечи от столь монотонного труда уже тоже начали «петь», и песня их мне не особо нравилась.

Куда проще оказалось раздувать меха, если и самому дышать с ними в одном ритме. Тяну ручку вверх – вдыхаю. Давлю – выдыхаю. Руки продолжали работать, но пения я всё ещё не слышал.

Бьёрн уже перестал стоять над душой как надзиратель и отправился копаться в груде хлама, выбирая подходящую заготовку.

– Полегче, деятель. – раздался его голос с того конца мастерской. – Будешь сбиваться с ритма, отправлю таскать уголь до обеда.

Что-то мне подсказывало, какой бы ни был результат – уголь таскать меня отправят в любом случае.

Через четверть часа пот уже заливал глаза. От жара кожа на лице стянулась. А дышать стало совсем тяжко. Разгоряченный горн выжигал воздух вокруг, выдавая взамен удушливую копоть.

И наконец я услышал это.

Звук изменился. Шипение и треск угля в горне сменились на один единый, протяжный гул. Теперь уголь не просто горел, а налился яростным, нестерпимо ярким багровым светом.

Уголь и правда мог петь. И это была песня боли.

Я замер, забыв о мехах. Дышать вдруг стало легче. В воздухе появилось что-то ещё. Или было здесь всё это время, а я только сейчас почувствовал?

Что-то знакомое билось в горне, вытекало наружу ручьями и с каждым вдохом проникало в меня.

«Огонь».

Но не тот, что жжёт уголь, а другой. Дикий, голодный и абсолютно точно живой. Ему не нужна была опора или топливо. Он спокойно растекался по комнате, устремляясь к потолку. Видеть его не получалось, а вот чувствовать – вполне.

Услышав что я остановился, Бьёрн с того конца кузни крикнул:

– И херли ты… – Бьёрн обернулся и осёкся. – А, да. Вот так уголь может петь. – Он смотрел на горн с почти детской радостью. – Теперь смотри, как будет твориться магия. Поддувай по моей команде.

Кузнец взял клещами металлическую болванку и поместил её в горн. Пламя облизало угощение, на мгновение вспыхнув.

– Давай. – скомандовал кузнец.

Я вновь начал качать воздух, но уже через три вдоха схлопотал новый подзатыльник.

– Наоборот, неуч. Неудивительно, что в тебе ни одной искры нет. – выпалил он. – Жмёшь на меха и сам вдыхаешь. Меха вдыхают, а ты выдыхаешь.

Прозвучало это странно и не интуитивно. Выдыхать при усилии было гораздо удобнее. Но спорить я не стал и сделал, как велел кузнец.

Тут и открылся смысл.

С каждым нажимом из горна вырывалась порция живого огня, и я сразу её вдыхал. Работать стало труднее, зато огня доставалось больше. Он оседал в лёгких, мягко покалывая и даря тепло.

– Так, всё. Хорош. – остановил меня Бьёрн. – Хватит с тебя, не то лёгкие пожжёшь, сопляк.

В кузню ввалился Бран с полной корзиной угля и высыпал его в пустой ящик возле горна.

– О, во. Бран, покажи ему, где уголь лежит, пусть таскает. – Бьёрн протёр усы и достал из горна разгоряченный уголёк голой рукой.

Брана это совсем не удивило, а вот о себе такого сказать я не могу. Я смотрел на это в полном шоке. Это демонстрация силы? В руке кузнеца уголёк ослепительно вспыхнул и рассыпался золой.

– Хороший уголь, имперцы не поскупились. – проговорил он больше для себя самого, а затем перевёл глаза на Брана. – Покажешь, и хватайся за молот.

– Да, бать. – задорно ответил Бран и махнул мне своей чёрной от угля рукой.

Честно говоря, отходить от горна совсем не хотелось. Пока я стоял там, вдыхая огонь, моё тело оживало. Ощущения такие, словно без этого живого огня я чувствовал себя неправильно. Непривычно. Словно огонь всегда был частью меня. И должен снова стать ею.

Отходить от горна не хотелось. Пока я вдыхал огонь, тело оживало. Словно мне наконец вернули что-то необходимое, без чего я не должен был жить.

Боль в рёбрах немного стихла. Даже холод в голове отступил. Прежде я мёрз весь, а теперь, согревшись, отчётливо ощущал: внутри черепа всё ещё было холодно. Этот странный холод буквально жил там. Хотелось его вытопить во что бы то ни стало. И, кажется, я нашёл способ.

Вернуться бы. Вдохнуть ещё раз.

Но кузнец уже сам завис над горном, внимательно вглядываясь в заготовку, что уже успела покраснеть. И Бран подтолкнул меня к выходу.

– Пошли, Рен. Не стой под горячей рукой.

Мы вышли на задний двор. Колючий холод ударил в лицо, но разгорячённое тело пока держало тепло. От одежды поднимался пар.

Как же хорошо-о…

Бран улыбнулся, глядя на мою довольную рожу.

– Интересная у тебя одежда. У нас такое не носят. Ты из племенных?

Я молча посмотрел на него. Племенных?

Бран остановился, потёр чёрной от угля рукой подбородок и, чуть пригнувшись, уставился мне в лицо.

– Хотя вроде не похож. Глаза нормальные.

– О чём ты? – спросил я, стараясь не выдать, насколько заинтересовался.

Бран пошёл дальше, зажав корзину под мышкой.

– Ну, племенные. Узкоглазые такие. – Он обернулся и оттянул пальцем уголок глаза, оставив на коже чёрную полосу. – И дикие до ужаса. За горами живут вроде как.

Я кивнул в сторону тёмного леса, откуда текла река.

– Да-да, там где-то. Сильно дальше истока реки, из которой тебя выловили. Батя говорил, там за горами ледяные пустоши без конца и края. Имперцы пытались к ним лезть, но там не окопаешься. Ни лесов, ни… – Он замолчал, подбирая слова. – Ни хрена, короче, нет. Вот там племенные и живут.

Мы обошли кузницу и длинный бревенчатый дом, где кузнец жил с сыном. Прошли между домом и оградой к ещё одному сараю. От деревенской дороги к нему вела протоптанная дорожка, перегороженная у входа во двор мощными воротами.

Бран толкнул дверь и сунул мне пустую корзину – глубиной в ладонь, шириной в два локтя.

– Тебе повезло, что батя разрешил дышать у горна. – Он указал на огромную кучу угля. – У бати уголь качественный, из Бастиона. С него живого огня много. Пустышки, кто над древесными кострами дышит, только лёгкие себе коптят. Иногда дохнут ещё до первой искры.

Я кивнул.

Бран казался мне простым и открытым. Это мне в нём нравилось. Не было этой давящей угрозы, как от его отца. Говорил все прямо, без задней мысли. Видимо, поэтому нос у него был не один раз сломан. Но меня его прямолинейность подкупала.

– Его лопаты не держат, набирай руками и волоки в кузню. – Бран ответил на мой немой вопрос, а затем выхватил корзину и взял её двумя руками перед собой, согнув локти. – И да, таскать только в руках. Вот так. Рассыплешь – батя всыплет тебе по самое нельзя. Увидит, что носишь неправильно – тот же результат.

– Ладно, – кивнул я, и Бран потопал обратно к отцу.

А в каком смысле — лопаты не держат?

Я подошёл к куче, взял небольшой чёрный уголёк и ошалел. Уголь столько весить не должен. У входа лежал камушек раза в полтора крупнее. Я поднял его другой рукой.

И камень проиграл. Чёртов булыжник был легче уголька. А Бран таскал таких полную корзину…

Я поставил корзину рядом с кучей и начал забрасывать камушки по одному. Они оказались невероятно твёрдыми и почти не крошились. Угольная пыль с них соскребалась разве что их же собратьями.

Набросав половину корзины, я подошёл к ней. Ручек не было, только жесткая оплётка из темных древесных прутьев по краям. Я просунул пальцы под обод, напряг ноги и потянул вверх.

Корзина не сдвинулась с места.

Я нахмурился. Я сменил хват, стиснул зубы и рванул изо всех сил. Корзина оторвалась от земли на ладонь и тут же рухнула обратно, едва не отдавив ступни.

«Слабак», – раздался чужой басовый голос.

Я тут же оглянулся. Никого. Вышел из сарая – и всё так же было пусто. Ворота ограды были сплошными и высокими, через такие не заглянешь так просто. И в снегу вокруг сарая следов не было. Лишь та тропинка, по которой пришли мы с Браном.

Ладно, видимо, показалось.

Утащить даже полкорзины за раз я не в силах. Пришлось начать её разгружать, отбрасывая уголь обратно в кучу.

«Будешь сачковать, так и останешься слабаком».

Я тут же выхватил из складок свой обломок серпа.

– Кто здесь?!

Голос сорвался на хрип. Я стоял посреди сарая, стиснув железку до боли в пальцах. Дыхание превращалось в рваные облачка пара.

Тишина.

Медленно обошёл кучу угля, заглянул за пустые бочки в дальнем углу. Никого. Дверь была приоткрыта ровно настолько, насколько я сам её оставил.

Это из-за того, что я дышал огнём? Видения?

Духота у горна, удар по рёбрам, переохлаждение. Теперь ещё этот уголь, тяжёлый, как металл. Мозг мог и не выдержать. А может, всё наоборот? Огонь пошёл мне на пользу, и память пытается вернуться?

После горна я чувствовал себя куда живее. Хотелось верить во второй вариант.

Я спрятал серп и подошёл к корзине. Надо убрать ещё несколько кусков, чтобы сделать вес подъёмным. Но чужие слова не выходили из головы.

«Будешь сачковать, так и останешься слабаком».

Может, это мой собственный внутренний голос?

Я посмотрел на уголь, затем на свои ноги в плетёных корзинках.

Как бы то ни было, голос прав. Если останусь таким же слабым, о побеге можно забыть. А то Бьёрн ещё решит, что я для имперцев не гожусь. Приложит молотом и избавит себя от лишнего рта.

Закусив губу, я накидал ещё немного угля в корзину. Теперь там не четверть, но и не половина. Должно быть вполне подъёмно.

Я вклинил пальцы под жесткий плетеный обод. Расставил ноги шире, упираясь в промерзшую землю. Спина прямая. Вдох такой, словно я до сих пор у горна. Словно я хочу вдохнуть в себя само естество воздуха вокруг.

Резкий выдох. Рывок.

Клянусь, я слышал хруст собственных костей. Связки натянулись так, как будто они лопнут уже через мгновение. В глазах потемнело. Моё зрение сузилось до одной узкой трубы. Корзина, чуть треща, оторвалась от пола.

Один шаг. Ноги затряслись. Крупная, неудержимая дрожь. Точно я исполняю сложный танец. Второй шаг. Я не дышал, если бы вдохнул, то попросту рухнул бы вместе с корзиной, ломая все кости в теле.

Уголь казался не просто тяжелым. Его тянуло к земле, словно само небо навалилось всё разом. Ещё шаг, и корзину пришлось поставить.

Я просто плюхнулся на задницу в мелкую и очень твердую угольную пыль. Слишком много, но сдаваться нельзя. Вдох, выдох. Решимость.

На трясущихся ногах я поднялся. Руки легли на оплётку корзины. Мозг кольнула мысль – а из чего, чёрт возьми, эта корзина? Бран притаскивал полную. Точно не обычное дерево.

Глубокий вдох. Выдох. Рывок.

Делать шаг я не спешил. Нужно было дышать, иначе я и до заката её не донесу. До кузни шагов сто всего, а сейчас только начался неуверенный рассвет. Первые лучи солнца легли на мою белёсую кожу.

Удерживая корзину, я постарался дышать. Медленно, неуверенно, со свистом, но дышать. Выходило дышать лишь короткими жадными глотками, но и это был прогресс. Шаг. Ещё шаг. Ещё шаг.

Продвигался медленно, понемногу. Не разрешая себе опускать проклятую корзину.

Просто делать. Не думать.

Путь до кузни для меня растянулся в многочасовую пытку. Я ввалился в теплое, пахнущее горелым железом помещение, покачиваясь, как пьяный. Перед глазами плыли багровые круги.

Повернул голову. Нет, многочасовую лишь для меня. Солнце едва выглянуло из-за леса. На полусогнутых дотащил ношу до ящика. Разжал уже совсем мёртвую хватку, позволяя корзине рухнуть внутрь. Угли со звонким стуком перекатились по дну деревянного короба.

Я выпустил опустевшую плетёнку, согнулся, упираясь руками в колени, и с хрипом втянул горячий воздух.

Бьёрн держал в щипцах заготовку. Ударил молотком по металлу. Стоявший рядом Бран тут же положил тяжелую кувалду в то же место. Кузнец лишь слегка скосил на меня глаза, отрываясь от работы. В его взгляде мелькнуло мимолетное, почти незаметное одобрение.

– Еще неси. – бросил кузнец, отправляя заготовку обратно в поющее пекло горна. – И погодь. Ещё меха покачай.

Спорить я не мог физически. Да и не хотел. На вялых ногах я буквально подполз до мехов. Выдохнул. Нажал. Вдохнул. Стало легче. Чёрт, как же стало легче. Следующее движение далось мне проще.

Качал меха и глубоко вдыхал исходивший из горна жар. Спина всё ещё горела, подобно горну передо мной. Каждый сустав протестовал во весь голос, но я качал и качал.

– Хватит. – отрезал Бьёрн.

Я сделал последний жадный вдох и забрал корзину. Бран широко улыбнулся и показал большой палец, придерживая кувалду на плече другой рукой. Что означал жест, я не знал. Наверное, одобрение.

В угольном сарае я снова принялся бросать куски в плетёнку. На этот раз наполнил её примерно на треть. Иначе до обеда попросту не доживу.

Потянулся к ободу.

«ЧЕРВЬ! ТЫ СНОВА ИЩЕШЬ ЛЕГКИЙ ПУТЬ?!»

Я отшатнулся, едва не свалившись на задницу. Ладони мгновенно вспотели.

Теперь стало ясно: голос звучал прямо в моей голове, силой пробиваясь через поселившийся там мороз.

«Я ВБИВАЛ ГОРЫ В ПЫЛЬ СВОИМИ КУЛАКАМИ! А ТЫ СМЕЕШЬ ТАСКАТЬ НЕ ПОЛНУЮ! Я СЛОМАЮ ТВОЙ ХРЕБЕТ ИЗНУТРИ!»

Я замер. Дыхание перехватило.

Воспоминания не угрожают сломать хребет.

Под носом стало тепло, на губах выступило что-то солёное. Я провёл по ним рукой. Кровь.

Посмотрел на испачканные пальцы. На корзину. На гору угля.

– Ну и кто ты?...

Чуть больше глав на АТ: https://author.today/reader/637180/609355

Пролог

– Сдавайся, мальчишка! Тело пяти бедствий не создано для культивации! Это против воли небес!

– Значит, я брошу им вызов. – выпалил я, отбивая очередной пущенный в меня удар.

И тут же поймал себя на мысли, что Бедствия на меня плохо влияют.

«Ухо-ха, очень пафосные слова для сопляка», – раздался бас одного из четырёх голосов, что уже вторую луну живут в моей голове. – «Струсил? Настоящий мужчина должен встречать врага грудью, а не бежать, как мелкая трусливая курица!»

– Отвали, Бао! – рявкнул я во весь голос. И тут же отбил новую летящую в меня атаку.

Наконец впереди показалась наша цель - Звездный водоворот.

Огромная воронка на краю парящего острова всасывала золотые облака, направляя их в непроглядную тьму Нижних Миров. Титанических размеров портал, что способен унести нас прочь от преследователей или оборвать жизнь в один миг.

Ноги затормозили по гладкому камню.

– Времени мало! – мама отбила очередную атаку и схватила меня за руку. – Старейшина Сон уже близко!

– Тогда прыгаем! – дернулся я к пропасти. – Вместе!

Мою руку прострелило болью. В неё вонзилась маленькая отравленная игла. Онемение прокатилось по телу.

– Нет, ты идёшь один. Я выиграю тебе время.

– Но ма… – договорить я не успел.

В ее окровавленных пальцах появилась черная пилюля. Настолько чёрная, что, казалось, она поглощала даже проходящий мимо свет. Мама силком запихала пилюлю мне в рот. И выплюнуть её я уже не смог из-за яда сковавшего моё тело.

– Это пилюля нового начала. – отрешенно сказала она. – Она обратит твоё развитие вспять. Они больше не смогут найти тебя по ауре.

На щёку легла её нежная, бархатная рука. Легкая улыбка тронула её губы. И от этой улыбки у меня защемило в груди.

– Никто не отнимет твою жизнь. – в ее голосе сквозила стальная решимость.

Толчок, и ветер уже рвет моё ханьфу. Леденящий холод заполнил сознание. В нём терялись мысли. В нём терялись ощущения. В нём терялся я.

Глава 1

Холодно…. Как же холодно. Лёгкие горят. Из груди вырвался кашель, заставив меня скрючиться.

– Г-где я? – выпалил я вслух и не узнал собственный голос.

Огляделся. Это был какой-то полупустой сарай. Вокруг меня сено, а в углу куча какого-то мусора. А затем пришли более важные вопросы. Кто я? Как меня зовут?  Я не знал даже этого.

Слух резанули грубые, незнакомые мне голоса за стеной. Я аж весь дёрнулся.

– Свезло нам, Бьёрн. – голос за дощатой стеной был сиплым, но радостным. – Духи Реки смилостивились. Подарили нам заморыша на Жатву. Откормишь – пронесет наших парней в этот раз.

Я прижался ухом к щели между бревнами.

– Твоих парней пронесёт, староста. – второй басистый голос сочился раздражением. –Думаешь, я не знаю, зачем вы эту дохлятину ко мне приволокли? Своих щенков отмазать хочешь, да боишься что без меня пацан сдохнет до Жатвы.

– А хоть бы и так! – огрызнулся сиплый. – Имперцам подай десять крепких глоток. А твой Бран моих парней покрепче, кузнец. Да и в Бастионе свои кузни есть, Имперские сборщики порадуются.

Наступила тишина. Кузнец обдумывал сказанное и я слышал как от злости скрипели его зубы.

– Пацана я выхожу. – наконец выпалил кузнец. – Сделаю из него мясо для Бастиона, чтобы сборщики подавились. Но жрать он будет из твоих закромов. С тебя мешок зерна и два шмата сала.

– С едой туго, Бьёрн, у меня семь ртов!

– Тогда сам отдавай старшего в цепи. У меня запасов на меня да сына. Так что выбирай: сало или твой выродок.

Теперь замолчал уже староста, но лишь на пару вдохов:

– Ладно! Ладно! Твоя взяла кузнец, будет зерно, будет. Только теперь заморышь твоя ответственность. Он у тебя в сарае там не околеет?

– Не околеет. – буркнул кузнец. – Я влил в него теплого отвара. А теперь проваливай.

Шаги удалились. Хруст снега стих, оставив после себя лишь завывание ветра под крышей.

А внутри у меня закипала злость. Меня буквально продали. За чёртов мешок зерна и сало! Хотят отдать на какую-то «Жатву», но для этого я должен иметь товарный вид. А значит, вредить мне не станут и даже будут кормить, но долго ли?

Мне надо уходить.

Медленно, стараясь не шуметь, я приподнялся. Глаза давно привыкли к полумраку. В углу лежали мотки верёвки, какой-то мусор. Я сразу же подполз к этой куче и начал рыться. Пальцы среди мусора нащупали что-то обжигающе холодное.

Это оказался обломок серпа. Большая часть лезвия тут же отломилась от прикосновения, но оставшийся крюк был достаточно острым, чтобы вспороть неприятелю брюхо.

У серпа была чуть гнилая, расширяющаяся к основанию ручка. Прямым хватом такой не ударишь, да и не привычно так держать. А вот обратным хватом. Да, вот так хорошо.

Послышались шаги. Я замер, прислушиваясь. Шаги становились всё громче.

Я тут же перекатился на спину, спрятав обломок серпа под бедром, и закрыл глаза, выравнивая дыхание. Вот он мой шанс вырваться.

Раздался звук снятого засова. Дверь сарая со скрипом отворилась.

– Парень, ты там не подох ещё? – пробасил уже знакомый голос кузнеца.

Он сделал шаг ближе. Второй. Мужик подошел вплотную и наклонился. Запахло дымом, спиртом и кислым потом. Огромная грубая рука слегка дотронулась до плеча.

Сейчас.

Я резко распахнул глаза. Левой рукой резко отвел в сторону чужую ладонь. Обломок серпа зажатый в правой руке дёрнулся прямиком в шею. Движение вышло чуть кривым, зато остервенелым.

Кузнец лишь слегка отклонился назад, пропуская мой удар мимо. Глаза Бьёрна удивленно расширились, но уже через мгновение его губы растянулись в улыбке. И эта улыбка не предвещала мне ничего хорошего.

Воздух вокруг кулака кузнеца внезапно вспыхнул жаром и алым светом.

Светящийся кулак кузнеца врезался мне прямо под дых. Было очень больно. Удар выбил весь воздух из лёгких.

Ржавая железка выпала из рук, упав на пол. Меня отбросило обратно в солому. Ребра заныли, в глазах искры. Кости… кости, кажется, уцелели. По крайней мере, я не слышал хруста. А ещё было тепло. Нет, не так. Жар. Жар, от которого горела кожа в месте удара.

– Ха! – раздался громогласный радостный клич. – Резвый! А староста говорил – дохляк. Ещё и хитёр!

Как только я вновь смог видеть, передо мной оказался кузнец. По голосу это тот самый Бьёрн. Огромный широкоплечий мужик. Черная густая борода. Молоток на поясе. Взгляд перескочил с кузнеца на обломок в стороне. Далеко.

Мозг прикидывал варианты, но их не было. Эта багровая вспышка, эта подавляющая сила.

Бьёрн подтащил ногой грубый чурбак и уселся на него. Достал из-за пазухи кожаную флягу, сделал глоток и с интересом уставился на меня.

– С такой хваткой, глядишь, и переживешь Жатву. Если, конечно, не околеешь до приезда имперцев, – кузнец усмехнулся, вытирая густую бороду рукавом. – Ждать их еще три десятницы. Отожраться, авось, успеешь.

Убивать меня он явно не планировал, так что я смог наконец немного успокоиться. Вытер рукавом слюну с подбородка и медленно сел, привалившись спиной к стене.

– Ну и откуда ты такой? – спросил Бьёрн, сверля взглядом. – Выживать привыкший, а внутри ни искры. Даже у бродяжек огня в душе больше. А ты совсем пустой.

Я промолчал. В голове всё ещё не было ответов на эти вопросы. А слова про «Огонь» и «Искры» и вовсе прозвучали каким-то бредом. Сначала о важном. Голод не давал мыслить о чем-то кроме насущного.

– Еда, – прохрипел я. – Дай еду.

Бьёрн замер на секунду, а потом расхохотался.

– Прямолинейно, без соплей. Уважаю. – Кузнец поднялся, пнув ногой острую железку в угол. – Будет тебе похлебка. Но! – мужик поднял указательный палец, – придётся свой хлеб отрабатывать. Будешь работать у меня в кузне. Посмотрим, сколько в тебе дури, раз огня ни капли. И укроти свой нрав – в следующий раз я сдерживаться не стану.

На этих словах вены на руках кузнеца вздулись. В комнате заметно потеплело, а от его открытой кожи пошло едва заметное марево. И давление. Чувство, словно на плечи положили мешки с камнями. Оно показалось очень знакомым. Словно таких людей я раньше уже встречал.

Дверь сарая скрипнула, и из-за неё пахнуло колючим холодом.

Как только Бьёрн ушёл, я быстро подобрал обломок из угла и стал ждать обещанную похлёбку. Был ли смысл брать оружие? Не уверен, но с ним я не чувствовал себя столь беззащитным. Железка в руках дарила какую-то уверенность.

Через какое-то время послышались шаги. Но не такие, как у Бьёрна, а куда более лёгкие.

В проеме показался парень. Тоже широкоплечий, с чубом жестких черных волос и носом, который явно ломали пару раз. Выглядел он как ещё один Бьёрн, но только меньше и слабее.

Он оглянулся на заснеженный двор, быстро шмыгнул внутрь и прикрыл за собой дверь. В руках он держал деревянную миску, от которой поднимался густой пар, и свечу, а на поясе у него висел нож. Запахло так вкусно, что желудок мгновенно скрутило спазмом голода.

– Эй, – шепотом позвал парень, вглядываясь в темноту. – Батя сказал, ты тут живой.

Я молча смотрел на него, не сбавляя настороженности. Нож на поясе меня сильно смущал.

Парень сделал шаг вперед, щурясь.

– Я Бран. Сын кузнеца. Вот, – он вытянул миску вперед. – Пожрать принес. Батя велел покормить тебя.

Я медленно поднялся. Осторожность осторожностью, но голод делает всякого добрее и покладистее. В ребрах отдалась тупая боль от недавнего удара Бьёрна.

– Ты только железку отложи.

Я медленно опустил глаза на обломок серпа в руке, затем вновь поднял глаза на парня и отрицательно покачал головой.
Ну уж нет.

Парень тяжело вздохнул.

– Серьезно? Если бы я хотел тебя прихлопнуть, то взял бы у отца кувалду, – Бран поставил миску перед лежанкой и в дружелюбном жесте снял с пояса нож, протянув его мне.

Тут меня заклинило. Это ещё зачем? Проверка или у парня мозгов нет?

– Хочешь прирезать меня и сбежать? Можешь попробовать, – парень говорил весьма уверенно.

– Не хочу, – ответил я и кивнул на нож. – Зачем ты предложил мне это?

– Законы гостеприимства, – сказал тот и убрал нож за пояс.

Принесённая похлебка представляла собой густое и очень жирное варево. Вкусно и весьма питательно. Были даже небольшие кусочки мяса, нарезанного как попало. Жаль, соли не хватает.

Бран же смотрел на меня с любопытством деревенского пацана. Таким взглядом, каким смотрят на дохлую кошку.

– Батя говорит, ты на него с ножом кинулся, как только очнулся. Больше не пробуй – умрёшь, – усмехнулся он. – В бате огня много, он тебя и прибить может по неосторожности.

Я допил похлебку и вытер рот тыльной стороной ладони, не спуская глаз с ножа Брана.

– Зачем я вам? – мой голос все еще скрипел.

Бран вздохнул, почесав затылок.
– Ну-у… Жатва. Имперцы из «Зуба Гормаха» придут забирать людей. Староста должен отдать десятерых. Я подхожу по возрасту. А батя... батя не хочет, чтобы я шел в Бастион. Говорит, не многие переживают, а уж домой не возвращается вообще никто.

– Ясно. Что за «Жатва»?

– Точно не скажу, батя не распространяется. И ты это... зла не держи, – Бран переступил с ноги на ногу. Ему явно было неловко. – И в деревне зиму не все переживут. А там хорошо кормят. Жратву аж из центра империи возют. И, как говорят, там Огню учат. И это… тебя звать-то как?

Тишина.

– Не хочешь говорить?

– Не помню.

– Вот те на-а… – протянул Бран. – Ну называть тебя как-то надо… Будешь Рен.

От такой наглости у меня бровь поползла вверх. Он ещё и имя мне дает... Но имя показалось мне вполне приличным.

– Не смотри так злобно, – без задней мысли выдал сын кузнеца. – Хорошее имя, на старом наречии значит «Странник», так звали моего бра…

– Рен так Рен, – холодно ответил я.

Попробовав имя на зуб. После этого и вовсе возникло ощущение, словно таким оно и должно быть. Какое-то оно до боли знакомое.

– Очень приятно, Рен, – кузнецов сын улыбнулся от уха до уха, подхватил пустую миску и пошёл к двери.

– Постой. Что за «Огонь»?

– Ты даже этого не знаешь? – Бран усмехнулся и повернулся в пол-оборота. – Это тебе лучше батя объяснит. Завтра.

Я смотрел ему вслед, дождавшись, пока засов ляжет на место. Память не вернулась, но с теплой едой вернулись силы. Разумно ли ждать тридцать дней, что отдали на убой? Так себе затея.
«Удача улыбается лишь тем, кто ловит её за хвост» – не помню, кто это сказал, но фраза мне очень нравилась.

Через щель в крыше пробивался тусклый лунный свет. Я дождался, пока шаги Брана стихнут во дворе. Затем подошел к двери. Засов был снаружи, но петли держались на ржавых кованых гвоздях. Я просунул обломок серпа под нижнюю петлю и навалился всем весом.

Раздался сухой хруст.

Было страшно сломать единственный инструмент, но пронесло. Скрипела именно проржавевшая петля. Минута возни – и гвозди, державшие петлю, сломались. Немного усилий, и удалось отогнуть дверь достаточно, чтобы я мог пролезть в щель.

Стужа ударила в лицо, едва я высунулся наружу. С неба начали падать крупные хлопья снега. Деревня спала. Темные избы жались друг к другу. Под лунным светом впереди угадывался частокол, а за ним черная полоса леса.

Уходить в ночи, зимой – смерти подобно. Но и сидеть так просто нельзя. Нужно понять, что здесь к чему, и, возможно, раздобыть ещё еды.
Я сделал два шага по хрустящему насту. Голые ступни обжигало, но это не убавляло моей решимости. Рен сегодня будет сытым.

– Далеко собрался?

Голос прозвучал из темноты, от поленницы. Тяжелый, спокойный.
Я замер.

Из тени вышел Бьёрн. На его плечи была накинута тяжелая медвежья шкура. В зубах он сжимал короткую трубку, из которой шел едкий дым. Кузнец даже не смотрел на меня, он смотрел на лес.

– Если пойдешь туда, – Бьёрн кивнул в сторону черных деревьев, – сдохнешь к утру. И не от мороза. За Речным Истоком бродят твари, которым ты на один укус. Белые волки, ледяные ползуны. Ты для них даже на закуску не сойдёшь, лишь раздразнишь аппетит.

Я промолчал, ожидая, что ещё расскажет кузнец. Чтобы запугать меня, он точно поделится своими познаниями о ближайшей округе. Уходить сегодня далеко я и не собирался. Нужно разведать обстановку и добыть себе ещё еды и обувь. А вот через пару недель…

Да и сбежать от Бьёрна сейчас – нереально. Слишком уж бодро двигается эта туша для её-то размеров.

Кузнец выпустил облако дыма и перевел взгляд на меня.

– Думаешь пойти вниз по реке? К тракту? Там заставы. Имперские ищейки вылавливают беглых каждую ночь. Поймают – отправят в тот же Зуб Гормаха, только не как рекрута, а как служку. Знаешь, какая судьба у служек? Либо в шахту, либо как приманку для тварей.

Он сделал шаг вперед. Но я не сдвинулся с места, стойко выдерживая незримое давление, исходящее от не такого уж и злого мужика. К тому же я уже знаю, что он такое уважает.

– Я вытащил тебя не для того, чтобы ты сдох в сугробе, щенок, – голос кузнеца стал жестче. – Я даю тебе шанс.

– Какой шанс? – хрипло спросил я. – Шанс пойти на убой? Ради детей старосты или ради твоего Брана?

Злить кузнеца было рискованно, но я отчаянно нуждался в каждой крупице информации.

Бьёрн усмехнулся. Усмешка получилась злой и тяжелой.

– Убой ждёт лишь тех, кто за себя постоять не может. Избежать поездки в Бастион ты не сможешь, даже если сбежишь. Но до Жатвы у тебя есть ещё целая луна. Завтра на рассвете придешь в кузню. Будешь работать, тяжело и воодушевленно. И авось через месяц, станешь достаточно крепким, чтобы не сдохнуть. На Арене твои противники тоже не все бойцы будут.

Казалось бы, кузнец не сказал ничего такого, но меня это успокоило. Противники? Не все воины? Из слов Брана уже было ясно, что это не банальное жертвоприношение. Но понять свои шансы – это всегда полезно.

Кузнец вытащил трубку изо рта и сплюнул в снег.

– А теперь живо в сарай. И если еще раз сломаешь петли – новые я сделаю из твоих костей.

Я бросил взгляд на темный лес. Обернулся, чтобы посмотреть вниз по реке, но черный частокол закрывал весь обзор.
Мне очень нужна обувь.

Я посмотрел в глаза кузнецу, а затем кивнул на собственные голые ноги.

– А ты совсем наглый, я посмотрю, – пробурчал тот.

Давление на мои плечи выросло кратно. Колени предательски хрустнули, но падать ниц я был не готов. Что-то внутри подсказывало, что прогибаться нельзя. Басовый, тихий голос, что едва пробивался из ниоткуда и слов разобрать я не мог.

– Хм… – довольно хмыкнул Бьёрн. – Будет тебе обувь. Завтра, а теперь в сарай.

Я развернулся и молча протиснулся обратно в сарай. Кузнец меня сегодня никуда не отпустит. А завтра будет тяжелый день. Мне нужно выспаться.

Чуть больше глав на АТ: https://author.today/reader/637180/6093553