«Владимир Ильич стоит на броневике перед рабочими Путиловского завода. Речь, разумеется, должна быть зафиксирована летописцем революции — Бонч-Бруевичем. Но летописец устал от исторического процесса и заперся внутри броневика. Ленин спускается, и стучит в дверь:
— Бонч-Бгуевич, выходи!
— Не выйду!
— Бонч-Бгуевич, выходи!
— Не выйду!
— Бонч-Бгуевич, выходи!
— Идите на х** товарищ Ленин!
Тогда Ильич, повернувшись к массам, произносит:
— Товагищи габочие, ломайте фанегу!»
(Любимый анекдот рабочих Ленинградского Кировского Завода)

Весной восемьдесят девятого Семипалатинск напоминал затянувшийся похмельный сон. Воздух был липким от сырости и тяжелым от запаха тлена, который шел от плакатов «Слава КПСС!». Я стоял в горкоме комсомола, и этот их «завтрашний день» казался мне не светлым будущим, а бесконечным субботником в пыльном подвале. Передо мной на столе лежал комсомольский билет — маленькая книжица, которая к тому времени грела душу примерно так же, как мокрая ветошь. ИБД — Имитация Бурной Деятельности — цвела пышным цветом, и меня от этой пустоты уже натурально подташнивало.

Напротив сидела секретарша комсомольской ячейки. Девушка миловидная, но с таким начесом на голове, что им можно было бы заделывать пробоины в легком корпусе — прямое попадание торпеды выдержал бы, не шелохнувшись. Глаза её лучились тем особым государственным укором, который обычно приберегают для злостных дезертиров и расхитителей соцсобственности.

— Алексей, ну ты же понимаешь, — вещала она, и в голосе её дрожало фальшивое сострадание пополам с угрозой. — Комсомол — это кузница! Без билета ты в этой жизни просто… статистическая единица. Одумайся, за нами будущее!

Я тогда пророком не числился, но это «будущее» учуял сразу. Оно пахло не космосом, а спекуляцией. Сдал билет и вышел на улицу, чувствуя, как с плеч свалилась невидимая, но очень нудная бетонная плита. Прошло всего пять лет, и я встретил это «будущее» в ЦУМе. Та самая секретарша, напрочь позабыв про заветы Ильича и кузницу кадров, бодро командовала тремя бутиками. Торговала турецким кожзамом и китайским ширпотребом с таким же фанатизмом, с каким раньше цитировала устав. Видимо, под «завтрашним днем» она изначально подразумевала день завоза новой коллекции курток-варенок.

Но рок — штука с крайне извращенным чувством юмора. В тот самый миг, когда я в Семипалатинске с облегчением закрывал свою политическую лавочку, в Полярном матрос по фамилии Ковальчук решил этот самый крест добровольно на себя взвалить. Батя его, суровый донецкий парторг, вытесанный из куска антрацита, внушил сыну: красная книжица — это пропуск в касту небожителей, стальной щит и надежда флота.

Мизансцена была величественная. Завтрашний день должен был вписать Ковальчука в анналы истории Северного флота. Торжественное собрание, президиум в кумаче, замполит с глазами голодного ксендза. Замполит наш, честно говоря, напоминал тех самых Алоизия Морошека и Кушаковского, что охмуряли несчастного Адама Козлевича. Он уже грезил, как заарканит живую матросскую душу в идеологическое стойло, поставит галочку в отчете и выдохнет в лицо новобранцу смесь казенного восторга и несвежего чая. Ковальчук для него был не человеком, а идеальной «Антилопой-Гну», которая должна была послушно катить по рельсам генеральной линии.

Перспективы сияли, как свежевыкрашенная рубка РПК СН. Белая кость, доверие командования, золотой мост в гражданскую жизнь… Но флотская судьба — это не прямая линия, а кривая Коха, уходящая в бесконечный абсурд.

За сутки до триумфа Ковальчук неосторожно присел в курилке. Душа требовала общения, и он выдал серию анекдотов. Репертуар был из тех, за которые в тридцать седьмом ставили к стенке, а в восемьдесят девятом — просто брали «на карандаш». Ильич, Бонч-Бруевич, броневики и фанера — классика жанра. В тени за мусорным контейнером, сложив уши в трубочку, затаился персонаж. Классическая гарнизонная крыса, из тех, кто питается чужими оговорками. Это чмо по жизни и стукач по призванию уже к утру стояло в кабинете особиста, усердно скрипя пером и излагая подробности «интимной жизни вождей» в вольном пересказе Ковальчука.

Когда до Ковальчука дошло, что его сдали, писать апелляции он не стал. В душе несостоявшегося коммуниста схлестнулись две доктрины: ленинская дисциплина и дедовский завет о том, что крыс надо бить больно и сразу. Победила морская душа. Воспитательная работа была проведена с таким размахом и вдохновением, что через пять минут стукач превратился в живое учебное пособие по патологической анатомии — стал абсолютно черным, как уголь в шахтах Донецка.

Осознав, что партбилет теперь светит ему разве что в альтернативной реальности, Ковальчук решил: «Сгорел сарай — гори и хата!». Пока дежурная служба чесала затылки, он ушел в глубокий автономный поход по Полярному. Трое суток город вздрагивал. Ковальчук гулял так, словно завтра не просто дембель, а тепловая смерть вселенной. Музыка, спирт, всеприемлющие вохрушки с СРЗ — его ловили всей комендатурой, а он просачивался сквозь облавы, как ртуть в трюмных пайолах.

Когда его наконец «приземлили», северное сияние померкло от накала страстей. За политическую незрелость и выдающийся мордобой Ковальчуку выписали рекордные сорок пять суток губы. Причем срок обновлялся автоматически по приказу командующего: «Держать этого гладиатора под замком, пока он чего-нибудь еще не аннигилировал!». В итоге систему заклинило. Его так боялись выпускать в казарму, что продержали в застенках до самого приказа о демобилизации.

В часть его не вернули — от греха подальше. Прямо там, в комендатуре, сунули в руки предписание и вытолкнули за ворота: «Вали, Ковальчук, пока у нас стены целы».

Земляки-донетчане из экипажа успели подкинуть ему гражданские шмотки. И пошагал Ковальчук к вокзалу, чувствуя, что выполнил свой долг гораздо честнее, чем если бы стоял на трибуне. Стукачей на флоте не любили при любом строе — от царя Гороха до развитого социализма. И Ковальчук знал: он поступил верно. Ведь сам Владимир Ильич говаривал, что предателей надо карать беспощадно. До расстрела не дошло, но челюсть стукача явно требовала капитального ремонта, который ни одна партия в мире бы не оплатила. Так он и уехал — без красного билета, но с чистой совестью и тяжелым кулаком, который оказался весомее любых лозунгов.

Разрешено иметь только алюминиевые столовые, а железные нельзя. Он взял ее в руку и хотел забрать, но Егор оперативно схватился за другой конец. Несколько секунд перетягивания ложки, за Егора заступается другой парень, мол, что вы в самом деле к мелочам придираетесь, и вот их обоих уже выводят на продол, заломав руки, и ложат лицом в пол, надевая наручники. Один из сотрудников пытается закрыть решетку перед дверью, мы (остальные обитатели камеры) не даем этого сделать, держим изнутри руками, за что получаем струю из перцового баллончика. Слезы, сопли, кашель и вот уже вся камера стоит на продоле вдоль стены. Кто-то орет "мусора беспредел творят" и начинается грохот от ударов по двери из всех камер на этаже. Нас заводят обратно, успокаивают остальных. Но ложка осталась!
На следующий день Егора вызывают на "крестины" с целью выписать несколько суток изолятора. Он сидит в кабинете, рассказывает свою версию событий, как вдруг слышит в коридоре удары. Подрывается, выбегает, видит, что один из сотрудников ложит кого-то на пол, заламывая руки. Егор отбрасывает сотрудника в сторону за плечи, достает лезвие от бритвенного станка и режет себе вены, крича подбегающим конвоирам, что у него ВИЧ и он их забрызгает кровью.
Вернулся из изолятора он через 15 суток с перебинтованной рукой и больше таких ситуаций не повторялось. Ему дали условный срок, он вышел, работает и ведёт нормальный образ жизни, недавно пересеклись в маршрутке, я сперва даже не узнал, когда он обратился ко мне по прозвищу