Серия «Приключения Матроса Тузова»

Спи, «годок», спокойной ночи,

ДМБ на день короче.

Пусть приснится в эту ночь

Баба голая на печке,

Море пива, водки таз

И батьки Язова приказ!

–Священная мантра личного состава (исполняется шепотом перед отбоем «карасями» 1991-го года)

Начну с главного: всего этого не было. Ни лодки, ни Гаджиева, ни меня. Всё, что вы прочитали выше, и всё, что прочтете ниже – бред. Сон разума.

Дело в том, что однажды, по боевой тревоге, я слишком резво подорвался с койки и со всей дури впечатался теменем в клапан забортной воды.

А до этого (или после, во сне время нелинейно) меня загнали драить ракетную шахту. В замкнутое пространство, с ведром уайт-спирита и без вентиляции. Я надышался этими парами так, что трансляция пошла без телевизора.

Коктейль – «Удар по черепу» плюс «Токсический угар» – сделал мое восприятие реальности, мягко говоря, специфическим. Поэтому – слава КПСС! Слава ОБХСС! Слава Советской Родине! А всё написанное – гнусный постмодернистский пасквиль. Не верьте ни единому слову.

Во сне всё было устроено криво и несправедливо. Когда мы возвращались к пирсу, экипаж делился на две касты не по уму или совести, а по цвету погон.

У «белой кости» (да простят меня мичманы и офицеры) впереди была Цель. Ими двигала Сила. Их ждали семьи (или суррогаты). Их грели будущие должности, очередные звания, новые просветы и звезды, падающие на погоны. У них был горизонт планирования: сегодня лейтенант, завтра кап-три с лучшим жалованием, послезавтра – пенсия и квартира. Ведь говорят же: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом». Красивая фраза. Однако про матросов так не скажешь.

Нет, были и настоящие герои, прошедшие от «карасевки» и до высших офицерских чинов. Честь им и слава! Пред ними я преклоняю колена свои и выражаю им свое искреннее и реальное почтение!

Остальных – нас, «черную кость», – на берегу тоже ждала «любовь». Только это была «любовь в кавычках». Своими кавычками она не целовала, не гладила и не шептала ласковых слов. Царапала. Била. Ломала челюсти в темных углах кубрика. Занималась бесплатной стоматологией без наркоза.

Это был тот самый звериный оскал «годковщины», который встречал нас на пирсе радушнее, чем родная мать. Поэтому «карась» больше любил автономку, нежели стояние на пирсе или, не приведи господь, казарменное нахождение в «экипаже».

Посему мы, основная матросская масса, ни о каких адмиральских звездах не мечтали. Мы надеялись просто сохранить лицо (в прямом смысле – целым). Служба была не карьерой – мы просто отбывали наказание. Наказание за то, имели штамп: «пол – мужской», достигли 18 лет и не смогли «откосить». Статья – «Защита Родины». Режим – Срок. Строгий. Три года (или два, как повезет; вот мне типа повезло). И единственное, что светило нам в конце этого тоннеля, единственная цель, ради которой мы терпели эту «любовь» с выбитыми зубами, – Приказ о демобилизации.

Весь срочный флот жил от Приказа до Приказа. Дважды в год Министр Обороны рожал текст, который ждали сильнее, чем амнистию. Это произведение печатали в газете «Красная Звезда». «Годки» вырезали его маникюрными ножницами, клеили на бархатную бумагу в дембельские альбомы, украшали фольгой и якорями.

Сакральная дата – 26 декабря. День, когда начинали отсчитываться «100 дней до Приказа» (весеннего). Традиция требовала, чтобы в этот день «годки» пили украденное «шило», масло за ужином отдавали «молодым» (говорят, но я такого не видел), а «карасей» профилактически воспитывали, чтобы служба медом не казалась.

Но в девяносто первом система дала сбой. 26 декабря мы были в море. Глубоко и далеко. «Сто дней» наступили, а праздника нет. Бить «карасей» низзя, черевато: даст «карась» ЛОХ (лодочная объемно-химическая система пожаротушения – особым фреоном связывает молекулы кислорода) в отсек – и поминай экипаж, как звали; пить нечего (сухой закон автономки). И главное – мы не знали, чей приказ ждем.

Наш любимый «батька Язов» (Дмитрий Тимофеевич), чье имя идеально ложилось в рифму молитвы, куда-то исчез. В отсеках ходили дикие слухи. Говорили, что министром обороны стал… летчик. Маршал авиации Евгений Шапошников. У нас в голове это не укладывалось. Как человек, который привык падать с неба, может командовать теми, кто привык тонуть? Это же нарушение законов физики! Но мы по инерции бубнили старый стишок про Язова. Просто потому, что «Шапошников» в рифму не лез, да и выговаривать долго.

Когда мы наконец всплыли и вернулись в базу, выяснилось, что ждали не бумагу. Мы предвкушали новый, безумный мир. И он пришел. В Гаджиево проникли новые божества.

Первым явился Григорий Распутин. Не старец, а водка. Импортная. На этикетке бородатый мужик смотрел сурово, но если бутылку наклонить – подмигивал. Голограмма! Чудо вражеской техники! Следом за ним пришел Великий и Ужасный Спирт «Рояль» (Royal). Литровая бутылка с красной полосой. И, конечно, приторный ликер «Амаретто», от которого слипалось всё, даже мысли.

Тут надо внести ясность в протокол. Матрос Тузов эти деликатесы не пил. Я в то время был «карасём» – существом бесправным, трезвым и вечно работающим. Пили исключительно «годки». Они приносили из самоволок эту гремучую смесь, мешали «Рояль» с «Амаретто», лакировали «Распутиным». Или тащили не «Рояль», а еще худшее пойло – «Двуглавый Орел».

Мне же хватало моих паров уайт-спирита и звона в голове от удара о клапан забортной воды. Штырило бесплатно, без похмелья от ПХД и недосыпа.

Бумага от Авиатора так и не пришла. А вот что случилось 4 апреля 1992 года. В газете «Красная Звезда» вышел не «приказ», а «указ» президента Российской Федерации  "о призыве на действительную..." и.т.д.  «Годки» кинулись его вырезать. Однако заголовок убил всю романтику: «Приказ Президента Российской Федерации». Ни одного упоминания о Министре Обороны.

Мы читали эти черные буквы на серой бумаге и тихо офигевали. Какая еще Российская Федерация? Какое СНГ? Какие, к черту, Объединенные Вооруженные Силы?

Мы призывались в СССР. Мы принимали присягу на верность Советскому Союзу. Мы уходили под лед на советской лодке. А теперь нас увольняет в запас президент одной страны, отправляя по домам в другие страны, которых еще вчера вообще не было на политической карте мира.

Это был даже не сюр. Это была шизофрения государственного масштаба. «Годки», конечно, этот указ вырезали и в альбомы вклеили. Традиция есть традиция, она сильнее здравого смысла. Но прежнего дембельского кайфа не было. Радость получилась скомканной, с каким-то кислым привкусом.

Возникло стойкое, пугающее ощущение, что, пока мы сидели в своей железной трубе под водой и дышали испарениями уайт-спирита, какой-то невидимый механик на берегу просто щелкнул тумблером, переключил канал, и мы, ничего не подозревая, вынырнули совершенно в другом кино.

"бобры загрызли буратино / он весь в берёзовом соку / лежит в траве раскинув руки / и дятлы кружатся над ним"

У каждой великой гарнизонной драмы есть свой деревянный пролог, уходящий корнями в архаическую глубину советской легкой промышленности.

Где-то в Ленинградской области, в здании бывшей церкви, с куполов которой давно сбили кресты, располагалась артель. Когда-то здесь пахло ладаном и вечностью, а теперь — столярным клеем, стружкой и отчаянием соцсоревнований. Артель клепала деревянные игрушки. Контролером ОТК там служил некто Иван Николаевич — человек тихий, с блеклыми глазами цвета застиранной фланели.

И вот однажды этот самый Иван Николаевич, отпросившись со смены по причине желудочных колик, вернулся домой не вовремя. В своем срубе он застал картину, достойную кисти фламандцев: его законная, пятидесятилетняя супруга Алевтина жарко и ритмично сотрясала свой целлюлит всеми девяноста килограммами в объятиях плечистого грузинского солдата из соседней железнодорожной части.

Иван Николаевич не стал бить морду. Он не стал устраивать скандал. В нем проснулся философ. Он хлопнул дверью, вернулся в ночную, гулкую церковь, сел за верстак и посмотрел на партию игрушек, ожидавших утренней приемки. Там лежали деревянные северные олени и остроносые Буратино. Иван Николаевич взял дрель. Глаза его были сухи и страшны. Он методично просверлил в деревянной башке Буратино две аккуратные дырки. Затем плоскогубцами с хрустом вырвал из оленьей головы ветвистые рога, вбил их деревянному мальчику в темя, перевернул мутанта лицом вниз и с садистским наслаждением влепил ему прямо на фанерную задницу фиолетовый штамп: «Знак качества СССР», и чуть ниже прилепил синюю бирку: «ОТК. Годен».

Затем он бросил это рогатое дитя измены в коробку и мрачно вывел химическим карандашом: «Буратино с рогами. 1 шт.».

Какими путями советской логистики этот рогатый голем пересек страну и оказался на витрине Военторга в нашем славном, наглухо закрытом гарнизоне Северного флота — наука не знает. Но он прибыл. И стал ждать своего часа.

А гарнизон жил своей полнокровной, абсурдной жизнью.

Начать с того, что там была свалка. Гарнизонная свалка для офицерских детей — это не помойка. Это Лувр. Это Клондайк. Там вперемешку с ржавыми банками из-под хрен знает чего валялись стреляные гильзы от зенитных автоматов, распотрошенные шлемофоны, треснувшие бинокли, а однажды Витька из третьего подъезда нашел там совершенно целый, хоть и ржавый, пистолет Марголина.

Но в тот раз фортуна улыбнулась сыну минера. Пацан притащил в школу невероятной красоты металлический цилиндр. Если мне не изменяет память, это был 50-миллиметровый спецснаряд от комплекса «Черемуха». Для окончательного примирения с действительностью цилиндр вскрыли прямо на перемене в мужском туалете.

Через три минуты школа ослепла. Дети рыдали, учителя кашляли так, словно у них в легких застрял еж, технички ползли по коридорам, роняя ведра. Эвакуация напоминала исход евреев из Египта, только с обильным слезотечением.

Поскольку гарнизон у нас был не просто закрытый, а стратегический, на такие фокусы обычная милиция не ездит. По тревоге подняли службу радиационной, химической и биологической защиты (РХБЗ) Северного флота. Из самого Североморска примчались суровые мужики в прорезиненных костюмах Л-1 и противогазах, похожие на марсианских захватчиков. Они перекрыли периметр, провели дегазацию и взялись за следствие.

Но они забыли, с кем имеют дело. Дети подводников в условиях допроса ведут себя как партизаны в гестапо. Это вам не гражданские хлюпики.

— Кто принес?! — орали химики. Тишина. — Чей снаряд?! — багровел завуч. Ни единого звука. Своих здесь не сдавали с первого класса.

Школу залили спецрастворами и закрыли на три дня. А североморские химики, убедившись, что боевых отравляющих веществ типа зарина или иприта в здании нет, логично рассудили, что стресс нужно снимать. И пошли «доить» командование.

Дойка флотского начальства — процесс интимный. Проверяющие сели в кабинете комдива и начали вдумчиво, с расстановкой употреблять «шило» (чистый спирт), закусывая его нежным палтусом. Командир гарнизона только успевал подносить новые графины, надеясь, что химики упьются и уедут, не написав разгромный акт о хранении спецсредств на помойках.

Дело было в конце декабря. И пока начальство глушило спирт в штабе, в плавказармах личный состав отчаянно готовился к Новому году. Фантазия матроса в условиях сухого закона поистине безгранична. Брагу ставили в самом надежном месте — в огнетушителях ОХП-10. Пена сливалась, а внутрь, в стальное нутро, заливалась питательная среда.

И вот тут на сцену выходит командир группы управления, старший лейтенант Валера.

Валера был загнанным зверем. Жизнь мотала его по базам, как щепку в шторм. Только что он вернулся с курсов с эстонского Палдиски, а до этого торчал в Обнинске. В Палдиски он, как честный офицер, пил три недели кряду, изучая устройство реактора преимущественно через призму опохмелья. Очнувшись перед отлетом домой, он понял, что забыл купить дочери обещанную прибалтийскую куклу. В панике он схватил в портовом ларьке две бутылки тягучего, приторного ликера «Vana Tallinn» и с этим сомнительным трофеем ввалился в родную квартиру.

Жена, ожидавшая куклу для ребенка и французские духи для себя, посмотрела на ликер, потом на помятого Валеру, пахнущего перегаром и чужими поездами. И выдала ему такой словесный залп, после которого крейсера идут на дно.

Раздавленный, уничтоженный Валера вышел в полярную ночь. Он побрел в гарнизонный Военторг в надежде найти хоть плюшевого зайца. Но полки были пусты, как обещания мирового коммунизма. На пустом стеллаже стоял только он. Деревянный Буратино с прибитыми к голове оленьими рогами.

Валера долго смотрел на эту метафору своей семейной жизни. Потом молча заплатил два рубля двадцать копеек, взял рогатого уродца и пошел обратно. Жена, увидев этот шедевр ленинградской артели, молча указала ему на дверь.

В тот же день Валере нужно было заступать в какой-то нелепый наряд, и он, не найдя лучшего убежища, пришел в штаб, куда его по партийной линии уже давно зазывал к себе на разговор Начпо дивизии. Дивизионный замполит куда-то вышел, и Валера просто сидел на стуле, держа на коленях деревянного рогатого мальчика, и смотрел в стену.

Он не знал главного. Он не знал, что ушлые писари-«полторашники», воспользовавшись отлучкой начальства, завели новогоднюю брагу именно в огнетушителе кабинета начпо, который стоял прямо за спиной Валеры. Причем рецепт был новаторский: кто-то из годков посоветовал влить туда виноградный сок, щедро сыпануть риса и изюма, плотно закрутить вентиль и поставить поближе к батарее.

В этот самый момент в кабинет в поисках добавки «шила» ввалилась североморская химическая комиссия в сопровождении самого командира дивизии и начпо.

И надо же было такому случиться, в этот самый момент вхождения этой толпы в дверь, огнетушитель не выдержал давления виноградно-рисовых газов и обязательств дивизии.

Рвануло так, что зазвенели стекла. Стальной баллон крякнул, сорвал резьбу, и в комиссию, в комдива и в Валеру ударил тугой, бьющий под давлением фонтан фиолетовой, липкой, бродящей массы. Рис сек лица проверяющих, как шрапнель. Изюм оставлял на кителях кроваво-синие гематомы. Запахло кислятиной и дрожжами.

Дым рассеялся. Посреди кабинета, с которого капала фиолетовая слизь, сидел старлей Валера. С его носа свисала разбухшая виноградная кожура размякшего изюма. А в руках он судорожно сжимал деревянного Буратино с оленьими рогами.

Вошедший замполит заверещал размахивая кулаками.

— Ты... — прохрипел он, глядя на Валеру. — Ты что здесь завел, скотина?! Ты диверсию устроил?! Гауптвахта! Трибунал! Расстрел перед строем!

Валера встал. Липкий, воняющий кислым вином, преданный женой, обманутый жизнью и держащий в руках символ тотального абсурда. Он понял, что это край. Дальше — только бездна.

Он вышел из штаба. Домой идти было нельзя. В казарму — опасно для жизни. И тут в его воспаленном мозгу всплыл образ старшины его группы, мичмана Карасика. Карасик был аномалией: он не пил, не гулял по бабам, а все свободное время проводил в заснеженных сопках, маниакально буря лунки во льду.

Валера пошел к Карасику. Молча взял у опешившего мичмана саперную лопату, пешню, овчинный тулуп, зимний спальник, увесистый вещмешок и ушел растворяться в полярной ночи.

Он пропал на четверо суток. Командование искало его с собаками (ни хрена не искало), думая (надеясь), что он утопился в заливе от стыда. А Валера нашел заметенный по самые бровки ручей и вырыл в гигантском сугробе настоящую снежную пещеру — суровое флотское иглу. Пробив пешней толстенный панцирь льда, он честно пытался что-то выудить из черной, мертвой воды.

Он не поймал, разумеется, ни чешуинки. Ни одной паршивой колюшки. Но он был счастлив. Абсолютно, кристально, до слез.

В его снежном логове уютно чадил сухой спирт. Валера вскрывал штык-ножом ледяные банки с жирной тушёнкой, разогревал на огне великую советскую «гречневую кашу с говядиной» и меланхолично хрустел галетами из сухпайка. Он смотрел на черную воду в лунке и чувствовал, как флотская шизофрения, семейные драмы, ликер «Vana Tallinn» и виноградная брага вымерзают из него, уступая место первобытному, тихому покою Севера.

Когда он, пропахший дымом от сухого горючего, обросший щетиной, но абсолютно умиротворенный, спустился в гарнизон, вселенная уже успела перестроиться. Замполит, получивший страшный нагоняй от североморских химиков, ушел в запой и начисто забыл про Валеру. Жена, решившая, что стала вдовой, при виде живого мужа разрыдалась и простила ему всё — и Палдиски, и рога Буратино.

Жизнь вернулась в свое русло. Никто никого не посадил. Свалку бульдозером сдвинули чуть дальше в овраг. А Буратино с рогами Валера принес на лодку. Его посадили в турбинном отсеке, прямо в рубке ВХЛ. И он сидел там, глядя своими высверленными глазами на манометры, как молчаливый памятник всем, кто выжил в этой безумной, непостижимой и прекрасной гарнизонной мясорубке.

«И было слово Господне: встань, иди и проповедуй. Но Иона встал, чтобы бежать от лица Господня. И воздвиг Господь крепкий ветер, и сделалась на море великая буря... И повелел Господь большому киту поглотить Иону. Из чрева преисподней воззвал он: "Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и все воды Твои и волны прошли надо мною!" И когда изнемогла душа его, смирился он. И сказал Господь киту, и изверг он Иону на сушу. И встал Иона, и пошел по слову Господню». - Библия (Иона 2:8, 2:11, 3:1-3)

Господь, если и обращает свой взор на Военно-Морской Флот, то распределяет роли с изощрённым, истинно флотским сарказмом.

В местной теологической иерархии всё поделено жёстко и обжалованию не подлежит. Подводники — это пророки. Высшая каста. Тот самый библейский Иона, которого Всевышний упаковал во чрево стального левиафана вершить великую миссию - обличать и устращать Град Великий. Иона гордо уходит под воду, а когда на море начинается светопреставление и волна встаёт свинцовой стеной, пророк просто даёт пузырь в нос и погружается на свои спасительные пятьдесят метров. И всё. Там, на глубине — абсолютная тишина, регенерация воздуха, компот третьего блюда и неспешные философские диспуты о судьбах Родины под мерный гул турбин.

А экипажи торпедоловов — это бытовые рабы. Низшая каста. Чёрная кость флота. Те самые прихожане, которым никто не ставит бронзовых бюстов на аллеях славы, и о чьём ежедневном подвиге не слагают пафосных виршей и о ком не поют песней в Домах офицеров.

Именно они остаются на поверхности, один на один с гневом Господним. Неделями. От одной подлодки к другой. В промозглую изморозь, в секущий снег, в глухую полярную ночь и слепящий день.

Девятибалльный норов Севера — это не красивая марина Айвазовского для Эрмитажа. Это перемалывающая кости, тяжёлая как ртуть ледяная каша. Торпедолов швыряет на пятнадцатиметровых волнах с такой маниакальной яростью, что паства сутками выплёвывает за борт остатки вестибулярного аппарата, выворачивает наизнанку кишки и душу, пытаясь выловить из этого крошева отстрелянные пророками торпеды. Искупление первородного греха без выходных и наркоза.

Штатного кока на этом поплавке не предусмотрено Уставом — не барское это дело. Готовят свободные от вахты, балансируя между переборками и помпой, судорожно выкачивающей воду из трюма. Готовят из того, что бог послал. А посылали флотские снабженцы исключительно по остаточному принципу. Но сварить суп из топора при девяти баллах — это цирковой номер на грани фола, за который в приличном обществе сразу льют Героя. Любой бачок с кашей, стоит на секунду ослабить хватку, исполняет в воздухе тройной тулуп и приземляется вверх дном на голову зазевавшегося моториста. Поэтому питаются святым духом, каменными сухарями, вяленой камбалой, выловленной прямо с пирса и светящейся по ночам от избытка реакторной тоски, да железной верой в дембель.

Иной раз шлёпать по волне до квадрата учений нужно несколько суток. Прийти, искать болванку до посинения, поймать её, а потом болтаться в этом гидродинамическом стиральном барабане и ждать очередную «Акулу», чтобы повторить процедуру. А потом ждать смену, потому что горючее уже на нуле. А если, не дай бог, крякнет изношенный дизель или сдохнут аккумуляторы на радиостанции — всё. Торпедолов превращается в слепую мишень для стихии. И будет эта скорлупка болтаться в ледяной пустыне неделю, пока не придёт буксир, а экипаж будет медленно синеть, молиться и возносить Нептуну такие многоэтажные лингвистические конструкции, которые на флоте заменяют сигналы SOS.

Есть ли подобные суда в других широтах? Буржуазная военно-морская мысль, конечно, породила суда-торпедоловы. У американцев это лощёные кораблики с гидравлическими кранами, хитрой автоматикой, климат-контролем и автоматами с кока-колой. Но только наш торпедолов способен выполнить боевую задачу, когда техника держится исключительно на синей изоленте, корабельном шаманизме и законах вопреки физике.

Поэтому, если на берегу, дорвавшись до спасительного бетона, эти рабы начинали люто, беспробудно грешить и предаваться тотальному шилопитию, местные адмиралтейские божки из штабов смотрели на это сквозь пальцы. Прощали. Потому что знали: свой личный ад эти парни уже отпахали авансом.

Начало лета восемьдесят пятого выдалось именно таким — тёплым, пьяным, богоугодным и совершенно безответственным.

В Большой Лопаткиной, у пирса, стоял торпедолов. Машина рабочая, но выживший экипаж пребывал в законной религиозной нирване. На палубе пришвартованного рядом атомохода скучали подводники, лениво переговариваясь с торпедоловцами. Среди них — белорусский годок, уверенный и до неприличия расслабленный. Из тех, кто давно постиг, что Корабельный Устав — это не скрижали Завета, а лишь сборник рекомендаций по выживанию в агрессивной среде. Духовный контакт между палубами был установлен мгновенно.

На борту торпедолова началось таинство. Спасительная влага — учебно-боевой ректификат из торпеды — была филигранно изъята, кружки пошли по кругу, разговоры потекли плавно. Не праздник, а обыденное благодатное состояние. Через полчаса экипажи вошли в ту высшую фазу просветления, когда Баренцево море кажется ласковой купелью, а суровая служба — лишь забавным недоразумением в великом замысле Творца.

И тут, словно по писаному, на пирс выруливает заправщик на ЗИЛе. Простой, грязный, как земной грех. Кинули шланги, начали принимать соляру. Всё по канону. Всё штатно.

Но флот — он ведь органически не переносит слова «штатно».

Водиле грузовика, как ближнему своему, налили. Полную кружку флотского причастия. Тот не ломался. Вкусил из чаши одним махом, утёрся замасленным рукавом ватника. Когда топливо перекачали, он сел за баранку, воткнул передачу… и тут пути Господни дали резкий крен. То ли руль повело, то ли расслабленный мозжечок, но многотонная машина плавно начала уходить с пирса прямиком в морскую пучину.

И зависла.

Передние колёса бешено вращаются в пустоте над бездной, задние мосты ещё чудом цепляются за кромку бетона. Полкорпуса висит над водой. Чуть дунь — и армейский грузовик отправится к Нептуну на вечную стоянку.

Секунда звенящей тишины.

Потом — гомерический, сбивающий с ног хохот.

Потому что все пребывали в состоянии абсолютной благодати. Никого из офицеров — жрецов высшей касты — рядом не наблюдалось. Командир торпедолова, матёрый, выдубленный ветрами мичман, должен был явиться только к девяти. Возник вакуум власти. И полный, ничем не ограниченный простор для сотворения чудес.

Годок, как истинный неформальный пастырь, первым оценил масштаб задачи:

— Заводим!

Торпедолов ожил. Глухо, тяжело заурчал дизелем, выплюнув сизый дым. Отошли, сманеврировали, подошли с другого борта, начали заводить концы, чтобы вытянуть этот многострадальный ЗИЛ обратно на путь истинный. Всё это происходило под лязг железа, хохот и команды, переведённые на язык отборных старославянских флотских идиом.

Картина, достойная кисти Иеронима Босха: утомлённая паства спасает водителя, который чуть не утопил армейскую технику, используя боевую единицу Краснознамённого флота в качестве портового тягача.

И ведь почти вытянули!

Но, как водится в самых драматичных ветхозаветных текстах, именно в этот момент на пирсе материализовался дежурный по дивизии. Настоящий карающий Архангел с повязкой «Рцы» на рукаве.

Он увидел всё и сразу.

ЗИЛ, балансирующий над водой. Торпедолов, работающий не по профилю. И прихожан, которые уже не очень понимали, где твёрдый берег, где море, а где вообще советская власть.

Выражение лица у дежурного капранга было такое, будто он только что лично узрел Содом и Гоморру в миниатюре, и теперь судорожно соображал, кому первому отрывать голову, чтобы не нарушить субординацию.

Вот тут веселье как ножом отрезало.

Инстинкт самосохранения на флоте работает быстрее скорости звука. Участники концессии не просто разбежались — они дематериализовались. Растворились в пейзаже, слились с переборками, ушли в молекулы. Потому что если сейчас инквизиция начнёт разбор полётов — на костёр отправят всех оптом, не сортируя на праведников и сочувствующих.

А дальше — обычная жизнь.

Нерпичье. Тяжёлые «Акулы» стоят отдельно, торпедоловы жмутся в своей Лопаткиной. Шестая, одиннадцатая, тридцать третья дивизии — натуральное Вавилонское столпотворение.

И снова учебные стрельбы. Снова шторм.

Ионы отстрелялись, сыто вильнули хвостами и ушли в звенящую тишину океанских глубин. А рабам на торпедолове опять разгребать кашу на поверхности.

Минёры, перед тем как загнать учебную торпеду в аппарат, естественно, её «подсушили». Святое дело — благодать слить. Вот только техника после этого перестаёт быть просто железом. Спирт — это душа торпеды. Лишённая души, она обретает на редкость скверный характер и жажду мщения.

Подлодка отстрелялась. Торпедолов вышел на поиск.

А на поверхности — те самые девять баллов. Гидродинамическое чистилище в чистом виде.

Торпедолов кидает с волны на волну, как щепку. И где-то там, в этих чёрных ледяных горах, рыщет торпеда, которая числится «учебной», но после всех манипуляций затаила кровную обиду и вполне может вернуться к тем, кто её выпустил.

И вернуться отнюдь не с благодарностью.

История знала случаи, когда такие «учебные» дуры, словно бумеранг кармы, действительно разворачивались. Наводились на шум винтов и шли назад. И если уж приходили — то били точно в борт, сминая шпангоуты. Береговые грехи всегда имеют свойство аукаться в море.

А ведь благодать на базах сливали далеко не только с учебных изделий… Вот от этой мысли становилось совсем уж зябко.

Та история с зависшим ЗИЛом тогда закончилась без жертв. Грузовик втянули на бетон. Или почти втянули — за давностью лет и количеством употреблённой жидкости детали стёрлись из памяти поколений.

Но запомнился не сам грузовик. Запомнилось липкое ощущение.

Острое понимание того, что весь этот гигантский флотский механизм держится на каком-то странном, невероятно хрупком равновесии. Между суровым Уставом и банальным разгильдяйством. Между сложнейшей электроникой и непробиваемой человеческой дурью. Между твердью спасительного пирса и вечно голодной морской бездной.

И стоит чашам весов хотя бы на миллиметр накрениться — и либо машина рухнет в воду, либо торпеда вернётся назад.

И флотская статистика неумолимо подсказывает:

чаще всего случается и то, и другое одновременно.

#МатросТузов

Друзья, мы живем в наэлектризованное время, когда любая искра мгновенно поджигает пороховой погреб. Прежде чем вы начнете читать эту главу, я хочу попросить вас об одном: оставьте современные политические флаги, национальные обиды и лозунги на пирсе. Мы спускаемся в прочный корпус начала девяностых годов.

Эта история — не о национальностях. Абсурд воинской службы, дедовщина и человеческая глупость абсолютно интернациональны. Они не смотрят в паспорт. В те годы на Северодвинской ПТК в одном котле последний год доваривались русские, украинцы, казахи, белорусы. И мерзавцев, равно как и отличных парней, хватало среди всех в равных пропорциях.

Поэтому давайте снимем политруковские портупеи и выдохнем. Перед вами просто флотская байка. Абсурдная, беспощадная и подчиняющаяся только одному закону — закону сохранения энергии.

---------------------------------------------------------

«Отхожие места до такой степени запущены, что войти в них нет никакой возможности... Чистоплотность считается здесь не только излишней, но даже чем-то вроде чудачества или претензии».

— А. П. Чехов, «Остров Сахалин»

«По-моему, это очень мило: пойти после обеда и в тишине и спокойствии, созерцая природу, справить малую и большую нужду».

— Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка»

Я обожаю украинские фамилии. Нет, не эти академически-привычные — Шевченко, Гоголь или Короленко, ну-таки конечно и не Кац... хотя это тоже по-своему классика южных широт. Я питаю слабость к настоящим, былинным, казацким фамилиям, которые звучат как приговор или тост. Непейпиво, Негуляло, Ломиворота, Тризна, Дайдуба... Кого я только не встречал на флоте! И знаете, что самое удивительное? Каждый раз, без единого исключения, эти фамилии идеально, пугающе точно подходили своим носителям. Судьба словно ставила на человеке штамп еще в роддоме.

Одним из носителей такого генетического штампа был матрос Степан Дупа. Хлопец с Западной Украины, из тех самых суровых прикарпатских краев... Что именно означает слово «дупа», я здесь переводить не буду — нехай филологи в комментариях просветят кацапов, кто не в курсе. Скажу лишь, что эта емкая анатомическая метафора стала лейтмотивом всей его начальной службы.

А служил Степан, точнее, отбывал кармическое наказание, на Северодвинской ПТК — воинской части приемно-технической комиссии. По сути, это было гигантское, продуваемое всеми ветрами военно-морское чистилище. Сюда, как на невольничий рынок, съезжались «купцы» со всех концов местных и дальних гарнизонов КСФ: лучших забирали в учебки и на лодки, худших — в стройбат, и на Новую Землю а самых бестолковых оставляли мариноваться в качестве рабов тут же на ПТК. Дупа попал в последнюю категорию.

Сама по себе территория ПТК представляла собой архитектурный памятник безнадежности. Древние казармы, феноменально жуткий пищеблок камбуза, способный сварить компот со вкусом половой тряпки, и, конечно же, главный символ базы — гальюнарий.

Это была былинная «сральня открытого типа». Выгребная яма невероятных масштабов, воплощавшая то самое чеховское небрежение к «отхожим местам». Зимой, в лютые северодвинские морозы, биологические отходы мгновенно замерзали на лету. К январю внутри ямы вырастали гигантские, желто-коричневые сталагмитовые леса. Они стремились к небу, как шпили псевдо-готического собора Гауди, и под конец зимы к очкам было физически невозможно подойти. А весной наступал апокалипсис. Могучие ледяные конусы таяли, превращаясь в благоухающие кратеры и жёлтые мерзлые лужи, которые начальство повелевало в панике засыпать хлоркой, добиваясь эффекта полноценной химической атаки.

Именно в этой агрессивной среде Дупа встретил свой персональный крест в лице старослужащего «годка» — матроса Мыколы Лобенко.

На флоте понятие «землячество» вообще-то священно. Земляки держатся друг за друга, делятся домашним салом и защищают своих от чужих. Но в каждом правиле есть сбои, подтверждающие бесконечную глубину человеческого абсурда.

По иронии злого рока, Лобенко был земляком Степана. Их родные прикарпатские деревни находились всего в десяти километрах друг от друга, но в разных, так сказать совхозах и епархиях. По меркам бескрайнего Заполярья, где до ближайшего жилья нужно лететь на вертолете, они были практически сиамскими близнецами. Казалось бы — обнимитесь, заплачьте, вспомните родные смереки!

Но дьявол кроется в деталях. В первый же день, устроив молодому допрос с пристрастием, Мыкола выяснил страшное. Степан Дупа был православным москальского патриархата. А сам Лобенко — ревностным греко-католиком.

Этого микроскопического, с точки зрения вечности, теологического расхождения хватило, чтобы Лобенко объявил земляку священную войну. Включился тот самый фрейдистский «нарциссизм малых различий». В то время как другие «годки» просто лениво гоняли молодняк, Мыкола истязал Степана с изощренностью инквизитора. Он мстил ему за Унию, за неправильные крестные знамения и за те самые десять километров разницы.

Когда кто-то из сослуживцев спрашивал Лобенко, зачем он так лютует над своим же, прикарпатским парнем, Мыкола щурился, затягивался «Примой» и выдавал гениальную, философски-жуткую фразу на чистом украинском:

— Земляка побити — як вдома побувати...

В этом была вся горькая окопная правда. Унижая Дупу, Лобенко сублимировал свою тоску по родине. Он словно возвращался в родное село, где сосед испокон веков ходил на соседа с вилами из-за религиозной межи невежества.

Поэтому, когда весной, не выдержав газового удара со стороны старого гальюна, начальство приказало выкопать новую яму, тендер на проведение земляных работ предсказуемо достался Степану. А Мыкола Лобенко взял процесс под свой личный теологический контроль.

Дупе выдали лом и лопату. Он вгрызался в мерзлую северодвинскую землю несколько дней, выматывая душу и выворачивая кубометры грунта. Над огромным котлованом плотники воздвигли барак на десять «очков» для матросского плебса.

Но флотская субординация строга: офицерство не может делить яму с матросом, и срать бок о бок рядом со срочником никак не хотело. Командованию требовался эксклюзив.

Степану выдали новые координаты, поодаль от общей суеты.

— Здесь будет ВИП-зона. Копай, схизматик. И шоб глубоко! — философски изрекал Лобенко, нависая над краем. — Начальству треба гадить глубэнько!

И Дупа выкопал. Для одного-единственного командирского очка он вынул из земли три кубометра грунта! Он вложил в эту яму всю свою православную скорбь и всю ненависть к греко-униату Лобенко. Он создал идеальную, отвесную, бездонную шахту с гладкими, как стенки стакана, краями — настоящий портал в преисподнюю. Сверху над этим грандиозным колодцем аккуратно установили индивидуальную, сколоченную из свежих досок ВИП-будочку с дверкой на крючке.

Командирский гальюн был сдан в эксплуатацию. Монументальный, глубокий и безупречный. Шедевр фортификации, таящий в себе заряд невероятной кармической силы.

На флоте нет никакой кармы. Забудьте это затасканное, эзотерическое слово. Флот — это сугубо материалистическая, суровая структура, которая подчиняется исключительно строгим законам физики. И главный из них — закон сохранения энергии.

Энергия не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Она лишь переходит из одной формы в другую. Та колоссальная, темная потенциальная энергия ненависти и годковщины, которую матрос Мыкола Лобенко методично, день за днем накачивал в своего земляка Степана Дупу, не могла просто так раствориться в сыром северодвинском воздухе. Она копилась на дне вырытой шахты, уплотнялась и ждала своего часа, чтобы однажды вырваться наружу и превратиться в чистую кинетическую энергию разрушения. Вскоре жизнь Степана стала абсолютно невыносимой. «Годки» под предводительством Лобенко загнали парня за можай, запрещая ему даже спокойно, с чувством человеческого достоинства, посещать общую матросскую «сральню», а ходить только до старых "копей Царя Соломона".

И вот однажды ночью, доведенный до отчаяния физиологией, Дупа решился на неслыханную дерзость. Он шмыгнул в тот самый, им же самим выкопанный, ещё пахнущий свежей сосной одиночный ВИП-гальюн.

Степан закрылся на хлипкий крючок, выдохнул и приготовился вкусить запретный плод начальственного комфорта. Но тут сквозь щель в досках он увидел приближающуюся тень. Это был он. Земляк-инквизитор. Матрос Лобенко барственным шагом шел к будке, намереваясь снять сливки с эксклюзивной архитектуры.

Дупа в панике дернулся. И тут случилась катастрофа масштаба античной трагедии. Его новенький, еще не размятый флотский ремень с тяжелой латунной бляхой соскользнул и с гулким стуком полетел вниз. В ту самую трехметровую, отвесную шахту.

Снаружи дернули ручку.

— А ну, вилазь, кто там? Это ты, карась позорний?— рявкнул Лобенко. Дверь не поддалась. Мыкола постоял, сплюнул и временно отступил.

Степан не отвечал. Он остался один на один с катастрофой. Потерять ремень с бляхой — это расстрельная статья. За такое Лобенко просто закопал бы его за казармой.

Дупа заглянул в очко. Яма была выкопана совсем недавно и еще не успела наполниться «культурным слоем». Жить Степану хотелось сильнее, чем соблюдать санитарные нормы. Опираясь руками и ногами в узкие, отвесные стенки шахты, он начал медленно спускаться в преисподнюю, как заправский спелеолог.

Он уже нащупал бляху, когда наверху снова раздались тяжелые шаги. Мыкола Лобенко вернулся. Ждать он больше не намеревался.

Увидев, что заветная будка по-прежнему заперта, он рассвирепел, рванул ручку на себя с такой дурью, что крючок вылетел из петлицы.

Дверь распахнулась. Лобенко ворвался внутри, сжал кулаки... и остолбенел.

Внутри никого не было. Будка была абсолютно пуста. Неизвестный предшественник буквально растворился в воздухе, оставив после себя лишь тишину и запах свежей сосны.

Карпатский мозг Лобенко дал легкий сбой. Мистика, да и только. Но физиология требовала своего. Мыкола пожал плечами, прикрыл многострадальную дверь, накинул вырванный крючок обратно, закурил сигаретку и, расстегнув штаны, вальяжно опустил свои дембельские ягодицы над черной дырой.

А внизу, чуть ниже под ним, затаив дыхание и вжавшись в холодную глину, стоял земеля Дупа. Сверху на него опускался мрак. Бомболюки открылись. Степан с ужасом понял: процесс пошел. Еще секунда, и продукт пищеварения ненавистного земляка полетит прямо ему на голову.

Действовать нужно было молниеносно.

Дупа, не найдя в своем арсенале иных аргументов, поднял руку из темноты и... просто дотронулся ледяными, перемазанными глиной и дерьмом пальцами до голой задницы Мыколы.

И вот в эту секунду закон сохранения энергии сработал с безупречной точностью. Вся та злоба, что Лобенко изливал на земляка месяцами, мгновенно конвертировалась в первобытный ужас.

Представьте себе состояние человека: ночь, тишина, пустая закрытая будка, полное расслабление. И вдруг из бездонной ямы тебя за мягкое место нежно берет чья-то ледяная рука.

Мыкола издал звук, от которого в радиусе километра проснулись все чайки. В нем сработал инстинкт катапультирования. Не успев даже натянуть штаны, Лобенко рванул вверх и вперед с такой нечеловеческой силой, что просто не заметил закрытой двери. Он вышиб ее собственным лбом, вынес вместе с петлями, пролетел пару метров по воздуху и рухнул на мерзлую землю без сознания.

На страшный грохот и истошный вопль сбежался весь наряд по ПТК. Картина, представшая перед глазами дежурного офицера, была достойна кисти Сальвадора Дали.

На земле, со спущенными штанами и пробитой головой, в глубоком нокауте лежал старослужащий Лобенко. А из зияющей дыры разбитого командирского гальюна, как дух возмездия, медленно поднимался матрос Степан Дупа. В сапогах, с глазами по пять копеек, с ремнем в зубах и руками, по локоть измазанными флотскими экскриментами.

Мыколу увезли на скорой в госпиталь. Врачи диагностировали у него тяжелое сотрясение мозга и глубокий нервный срыв. Приходя в себя в палате госпиталя, он испуганно смотрел под кровать и умолял санитаров заколотить унитаз гвоздями.

А самое прекрасное и абсурдное в этой истории началось на следующий день. Командованию части пришлось звонить по межгороду родителям пострадавшего — в ту самую деревню в Ивано-Франковской области, что находилась в десяти километрах от дома Степана.

Офицер долго потел, мычал в трубку и пытался подобрать слова, чтобы объяснить суровому гуцульскому отцу, при каких именно загадочных обстоятельствах его сын, бравый военно-морской «годок», получил тяжелейшую черепно-мозговую травму в запертом изнутри туалете, и почему теперь он боится ходить по нужде.

Физика не терпит пустоты. Если ты заставляешь земляка рыть трехкубовую яму и издеваешься над ним из-за разницы в крестном знамении — будь готов к тому, что маятник качнется обратно. Энергия всегда возвращается к своему источнику. И иногда она делает это в виде ледяной руки из бездны, отправляя тебя в глухой нокаут о собственную дверь.

P. S. История не фига не выдуманная. Скажите мне, как вообще такое выдумать можно???

"У меня есть дома Рислинг,

И Токай, Новые пластинки,

Семьдесят седьмой Акай.

Твой мускус, мой мускул

Так просто — до утра вместе..."

— Илья Кормильцев

Меня часто, с придыханием и надеждой в голосе, спрашивают: «Матрос Тузов, а был ли секс на лодке?». И я, глядя правде в перископ, отвечаю прямо: Секс на лодке не просто есть — он там царит, был и будет во веки веков!

Но, как говорится, есть нюанс. Во-первых, он там вездесущ, к запах машинного масла. Во-вторых, он там беспощаден, как пробуждение по боевой тревоге. И в-третьих, он происходит исключительно в церебральной форме. То есть — с головным мозгом. Аксиома проста: в замкнутом объеме обязательно кто-то кого-то имеет. Либо имеют твой мозг, либо (в редкие минуты карьерного триумфа) имеешь ты. В этой глубоководной Камасутре закон один: пассивным партнером и виновником торжества всегда назначается тот, кто стоит ниже на эволюционной (и должностной) лестнице. Поэтому запомните: как только верхний рубочный люк задраивается, отрезая нас от грешной земли, на борту начинается бесконечная, страстная оргия. Только сношают там, увы, не женщин, а Корабельный Устав, капризную матчасть и, с особым цинизмом, нервную систему личного состава.

Но природа, как писал Роберт Сапольски, не терпит пустоты. Как только примат спускается с дерева (или сходит по трапу на пирс), его корковые структуры отключаются, а лимбическая система начинает выть на луну. Давайте поговорим о береге. Конечно же, на пирсе офицеров и мичманов ждали жены. Это, выражаясь языком этологии, «альфа-самки». Они стояли монументально: в шубах, с детьми и авоськами. Они излучали законность и борщ.

Бывало встречают они у пирса своих муженьков, а чуть поодаль, на стратегической дистанции, стояли Другие. Темные личности. На шпильках такой высоты, что на обледенелом пирсе это приравнивалось к подвигу. Стройные. Хищные. Это были охотницы из Военторгов, полярнинские "вохрушки", буфетчицы и прочие вольные стрелки Амура. Они привлекали самцов не уютом, а обещанием того, что их ложесна разверзнутся по первому требованию. И, увы, многие офицеры, забыв про «инвестиционные проекты» (карьеру и семью), шли на этот зов, как лемминги к обрыву.

Иерархия любви на флоте строга. Взять, к примеру, нашего корабельного кока. Это был целый мичман. Человек уважаемый и... глубоко счастливый мужчина. Как только корабль швартовался к пирсу, нормальные члены экипажа бежали домой, и старались по любой причине на борту не показываться. А вот наш мичман-кок, то и дело возвращался на борт, правда даже не заглядывая на камбуз. Он пулей летел в свою каюту, падал на койку и мгновенно засыпал мертвым сном. Почему? Потому что дома его ждала Любовь. Любовь была не одна, а штуки три. Любовь ненасытная, страстная и требующая «долга» в объемах, превышающих возможности организма самца высокоразвитого примата. Дома ( и неподалеку от него) его «любили» так интенсивно, что отоспаться он мог только на боевой службе или вот так, урывками, в каюте. Пока он храпел, восстанавливая жизненные силы, на камбузе правили бал его подручные — кокши. Это были «годки», прожженные циники, которые уже знали, как добывается любовь, и передавали эти знания (и контакты) по наследству.

В начале 90-х рубль в Гаджиево и Оленьей котировался чуть ниже, чем прошлогодний снег, и годился разве что на самокрутки. В этом ледяном царстве настоящей, твердой валютой была Еда. Калории правили миром!

Офицеры — кровь цвета "naval blue", элита флота — козыряли этикетками ликера «Амаретто» (вкус красивой жизни!), звенели канистрами с чистейшим «шилом» и небрежно резали балык. Им, как римским патрициям, были доступны лучшие сорта жриц любви — профессионалки из Военторга, телефонистки, и опытные хищницы ВОХР.

А что же срочники, матросская чернь, трюмный плебс? Думаете им ничего окромя "Дуньки Кулачковой" не перепадало? О, наивные! Им доставалось самое святое. То, ради чего, собственно, и тянули лямку наши отцы-командиры, охраняя мирное небо. Им доставались (ох... и ах, сейчас меня опять закидают шпалами!)... их ненаглядные доченьки. Те самые юные нимфы, у которых пубертат сносил крышу, как ураган антенну, а растущий организм требовал не бонов и не званий, а чистых, быстрых углеводов. Нашим Золотым Запасом, нашим Алмазным Фондом были три кита: Тушенка (говяжья, "завтрак туриста, производства Семипалатинского Мясоконсервного Комбината), Сгущенка (сладкая, как грех!), и припасенный для таких случаев шоколад. И поверьте, этот валютный коридор работал надежнее, чем Центробанк!»

Наш герой, матрос Валерка (помощник того самого кока) получил от ушедших на ДМБ "годков" заветный и секретный адрес. Кокша решил инвестировать грамотно. Когда передавали борт второму экипажу, он выкинул из рундука всю одежду. И забил освободившееся пространство валютой. Банки сгущенки, тушенки, пачки печенья «Юбилейное», шоколад, "Токайское" и "Рислинг". Когда мы сошли на берег, и отправились в "экипаж" в Оленью, он понял что пора идти туда, на адрес Катьки. Катька была дочерью мичмана З. Десятиклассница, открытая для «калорийного обмена».

Валерка в робе и пилотке, постучал в нужную квартиру. Дверь открыла Мама (жена того самого мичмана З.).

— Здравия желаю! Я ищу лейтенанта Петренко! С оповещением!

Мама, женщина суровая, смерила его взглядом:

— Ты ошибся, сынок. Тут такие не живут. Здесь квартира З. Но за плечом Мамы мелькнула Катька. Валерка подмигнул. Катька подмигнула в ответ и показала на запястье и еще четыре пальца. (16:00. Время Ч). Валерка тряхнул пакетом — банки звякнули. Звук сгущенки для Катьки был слаще серенады.

В 16:00, уже в «гражданке» (на нем были модные джинсы-«пирамиды», выменянные у годка из БЧ-4 за блок сигарет «Родопи», и свитер с оленями), Валерка проник на объект. Мама, как и было предсказано разведкой, умотала к подруге в Мурманск. Квартира была пуста и полна ожиданий.

Валерка, чувствуя себя купцом-коробейником, выставил "Токай" на стол, и вывалил содержимое пакета на диван. Банки застучали друг о друга с приятным, тяжелым металлическим звуком. Сгущенка (белое золото!), тушенка (жирная валюта!), шпроты, печенье «Юбилейное» в пачках... Он развел руками и, не удержавшись, процитировал классика: — «Ой, полна, полна моя коробушка, есть в ней ситец и парча! Пожалей, душа-зазнобушка, молодецкого плеча!»

Катька, сидевшая на краю дивана в коротком халатике, оценила «парчу» профессиональным взглядом голодной десятиклассницы...

Глаза её загорелись, слюна (рефлекс Павлова) выделилась, но тут включились принципы. И когда ласкательные прелюдии иссякли, и Валерка начал посягать войти "во святая ", Катька завопила:

— А резина? — строго спросила она, кивнув на «коробушку». — Где изделие номер два?

— Дефицит, — развел руками Валерка. — В аптеке шаром покати — один аспирин и "зелёнка". Но я чист! Я как стекло! Катька скептически хмыкнула и, глядя ему прямо в глаза, процитировала народную мудрость, словно читала с собственной визитки: — «Катя бережно целуется, все боится передать...» — Чего передать? — не понял Валерка.

— Короче, военный. Без резины «Врата Рая» закрыты на переучет. Санитарная норма. Мало ли что у тебя там!

Валерка побледнел. Срыв операции! Гормоны взвыли, требуя немедленных действий. Мозг лихорадочно искал выход.

— Катя! — возопил он. — Посмотри на этот стол! Это же годовой запас калорий! "У меня есть дома рислинг, и то--о-окай!". Неужели мы не договоримся? Катька посмотрела на банки. Посмотрела на Валерку. Желудок боролся с Минздравом. Желудок и похоть победили, но выставили жесткие условия:

— Ладно, — сказала она тоном опытного брокера на Уолл-стрит. — Если без защиты, то вводим тарифную сетку. Бартер. Она села поудобнее, закинула ногу на ногу и начала диктовать прейскурант.

— Пункт первый, — начала Катька. — «Черный ход». Самый безопасный в плане залетов. Валерка оживился.

— Беру!

— Стоит две банки сгущенки. ГОСТовской. Валерка поперхнулся.

— Грабеж! — возмутился он, прижимая банки к груди. — Это же чистый сахар! Две банки? Да за две банки я могу весь экипаж накормить! Давай так: одна сгущенка и одна тушенка. Говяжья!

Катька брезгливо скривила носик:

— Не пойдет. Тушенка жирная. Мне фигуру беречь, выпускной скоро. Мне нужны быстрые углеводы, а не холестерин. Или две сгущенки, или торг неуместен.

Валерка скрипнул зубами. Две сгущенки — это был удар по бюджету.

— Ладно, давай другие опции.

— Пункт второй, — продолжила Катька. — «Трасса 69».

— Цена? — Банка сгущенки и пачка печенья. Макать буду. Валерка прикинул. Печенья было много, сгущенки жалко, но... — Идет! — хлопнул он по дивану. — Но с условием: печенье открываем после.

Начался процесс. Это было похоже на деловой обед с элементами акробатики. В перерывах между они реально ели. Катька, проявив чудеса многозадачности, умудрялась отрабатывать «французскую программу» и одновременно косить глазом на открытую банку языков. Валерка старался, как стахановец, понимая, что каждая минута оплачена государственным имуществом.

Но природа, эта бессердечная сволочь, требовала главного. Суррогаты любви (орально-мануальные) только раззадорили аппетит бабуина. Валерке захотелось «основного блюда».

— Кать, — прохрипел он, отодвигая пачку печенья. — А давай... по-нормальному? Ну сил нет уже кругами ходить!

Катька, перемазанная сгущенкой (часть товара была использована не по назначению, а как лубрикант и десерт одновременно), задумалась.

— Рискованно... — протянула она. — Это «Премиум».

— Я отдам всё! — Валерка вывалил остатки: три банки языков, банку сайры, еще тушенку и, скрепя сердце, последнюю, заначенную банку сгущенки. — Забирай! Гулять так гулять!

Глаза Катьки расширились.

— Уговорил, черт языкастый, — вздохнула она, сгребая консервы под подушку (чтобы не передумал). — Заходи, гостем будешь.

И Валерка попал тудыть. Без резины, без страха, и упрека, но с чувством выполненного долга и легким головокружением от финансовых потерь. Они любили друг друга яростно, с привкусом молочной сладости и рыбных консервов, пока утреннее солнце не осветило поле битвы, усеянное пустыми банками, и пока в замке не заскрежетал ключ вернувшейся Мамы...

Итак, маман решила внезапно вернуться А ведь все шло так прекрасно! В самый ответственный момент, когда Валерка (абсолютно голый) позволил Екатерине оседлать себя сверху, в замке заскрежетал ключ, она вошла в комнату и застыла. Пред ней предстало душераздирающее зрелище: дочь в неглиже скачет на каком-то кренделе сверху. Валерка вскочил. И тут сработал эффект неожиданности. Он стоял перед Мамой в чем мать родила. И его «инструмент» торчал, как перископ «К-84». Мама, женщина строгих правил, впала в ступор. Она просто не могла оторвать глаз от этого зрелища. Шок был настолько силен, что она даже не посмотрела ему в лицо. И именно поэтому она не узнала в этом голом сатире того вежливого матроса, который вчера искал лейтенанта Петренко! Плюс гражданская одежда, валяющаяся на полу, сбила прицел. «Не матрос, — мелькнуло у нее в голове. — Какой-то гражданский хмырь».

Валерка воспользовался заминкой. Схватив штаны и кроссовки в охапку, защищаясь от ударов мамаши, он голым вылетел в подъезд. Уже на лестнице, натягивая штаны, он проорал дезинформацию:

— Катюш, люблю тебя! Прости! Меня ждет пароход в Полярном! Мама повелась на "дезу". Мичман З. потом неделю терроризировал гарнизон Полярного, разыскивая «козла в "пирамидах" и с "большим потенциалом".

Тем временем Валерка вернулся в "экипаж", начал рассказывать свои похождения, резво почесывая свои зудящиеся мудя.

Но расплата настигла героя уже не в Оленьей. Через неделю Валерка, счастливый и ушедший в отпуск, прибыл в родной Псков. Он гулял по набережной Великой, дышал воздухом свободы и предвкушал гражданскую жизнь. Но тут... в штанах начался пожар. Нет, не тот пожар страсти, о котором пишут в романах. Это был пожар, о котором пишут в медицинских справочниках в разделе «Острые инфекции». При мочеиспускании Валерке показалось, что он извергает не жидкость, а расплавленный свинец, перемешанный с битым стеклом и колючей проволокой. На его «инструменте любви» расцвел такой букет, что древний Псков содрогнулся. Оказалось, Катя-Катерина, душа-зазнобушка, принимала не только его сгущенку. Она, из чистого меценатства (абсолютно задаром), принимала половину 13-й дивизии, и даже матросню из "Бербазы".

Весь отпуск Валерка провел не на дискотеках и не с девчонками. Он провел его в тесном общении с местным венерологом, пожилым циником, который, промывая Валерке уретру антисептическим раствором, приговаривал:

— Терпи, моряк. Любишь сгущенку — люби и холодок. Так Валерка узнал, что самая дорогая валюта — это не тушенка. Это здоровье. А Катька... Катька осталась в памяти как самый ценный «шведский стол» в его жизни...