... Это когда достаётся что-то максимально сложное и непонятное. Кому-то такое "максимально непонятное" - медицинское, кому-то - техническое. Но в любом случае максимально проблемный текст - это сложный профессиональный отрывок, перевод которого нужно упихать в длительность оригинала (даже если речь не о дубляже, а о рекасте, где нет требований в точности "попадать в губы", а лишь попадать в длительность реплик). А ведь надо найти ещё и соответствия всем аббревиатурам перевода...
Эталонный кошмар, безусловно - это чтение полётной карты в фильме "Экипаж". Кто-то говорит, что в русском языке всё длиннее, чем в английском, потому и проблем нет. Вот только в английском дубляже бедолаги еле успевают за оригиналом )
Экипаж (1979) - оригинал:
Что там было в оригинале? Вот она, эта "молитва перед взлётом":
Магнитофон - включен МСРПС СУСС - включен прогрет данные выставлены включено Полетная документация - на борту Топливо - заправлено 39 тонн по заданию Насосы подкачки - включены Штанга - на борту Заглушки - на борту Ключи - на борту Табло дверей и люков - не горит Давление гидросистемы тормозов - 210 120 Переключатель закрылков - питание включено автомат Транспаранты - включены Взлетные данные - 298 код 100 26 210 2 240 Гидроусилители - включены поканально проверены закрыты Продольная управляющая - включена РА57 - включена Загружатели - автомат Триммирование - нейтральное Рули элеронов - проверены свободны СТУ - включены АГР - включены ОР - включены АУАСП - включены РП5 - включены Табло отказов - не горит АБСУ - исправно Режим АБСУ- штурвальный Авиагоризонт - проверен риски совмещены TACS - включена согласована курс 232 ДИСС - включено "Гроза" - включено РВС - включено МВУ - включено Том 67 - включено АРК - включено СВС - включено Высотомеры - высота ноль давление 725 Опознавание - включено Кислородное питание - включено, маски подготовлены Закрылки - 28 Предкрылки - выпущены лампы не горят Стабилизатор - 3 Табло загружателей РВРР - не горит Интерцепторы - убраны табло не горит Тормоза - проверены исправны Баланс нуля исправен - проверены ВСУ - включено Двигатели - прогреты опробованы Форточки - закрыты Переднее колесо - включено Проверено согласовано курс 232 Авиагоризонт - проверен Обогрев - включено Табло к взлету не готов - не горит Проверки закончены, карта выполнена!
А вот этот же фрагмент в английском дубляже:
Обратите внимание, как английский дубляж пытается поспеть за темпом оригинала. Есть такое подозрение, что дубляж и вовсе не совпадает с оригиналом, хотя бы по начальной фразе "Transponder on" (транспондер - вовсе не "магнитофон", то бишь не "чёрный ящик"). То есть там вставили чтение полётной карты совсем другого самолёта (по принципу "всё равно там никто не знает технических аббревиатур, специфических для ТУ-154"). Если ошибаюсь, поправьте меня.
Хочу поделиться мыслями о фильме Дмитрия Солодухина, который, на мой взгляд, незаслуженно провалился в прокате.
Инженер Дмитрий Солодухин из Узбекистана, не имевший до этого никакого отношения к кинематографу, остался автором одного хита, и то, как говорится, "одного такого" найдя своих поклонников в узких кругах и на торрентах. По словам самого автора, сценарий – это не только реквием по сверхзвуковой эпохе, но и память о друге и коллеге, который умер вскоре после прекращения эксплуатации "Конкордов". Этот друг имел отношение кполетам Конкордов , то есть где-то в начале нулевых годов.
В самом деле, фильм довольно-таки неплохой. В отличие от известного фильма "Экипаж" (2016), который, обещая быть ремейком советского "Экипажа", вышел годом позже под тем же названием, но оказался на порядок менее качественным. Солодухину, как инженеру, было важно показать в фильме, минимизировать различные технические ляпы. Очень точно показан момент перекачки топлива, момент перехода самолёта на сверхзвук. Видно, что он детально изучал литературу, связанную с самолётом, консультировался с бывшими членами экипажа, чтобы показания приборов соответствовали реальным, а параметры полёта – действительным. Этот фильм будет понятен лишь узкому кругу профессионалов, кто любит реализм и правдоподобность. Здесь точно не будет перепрыгивания во время полёта из одного самолёта в другой, оторванного хвоста при посадке, а также стремительного развития сюжета.
Садясь в самолет человек невольно задается кучей вопросов, касающихся правил и порядков в самолете во время полета.
— Используют ли бортпроводники в случае опасности секретный стук, чтобы пилоты открыли дверь в кабину? — Используют, но дверь пилоты все равно не откроют.
— Правда ли, что самые безопасные места в хвосте? — Безопасных мест не существует, все зависит от того, как пройдет аварийная посадка.
— Как часто меняют шины шасси? — Есть определенный критерий изношенности. Обычно его достигают после 20 посадок.
— Попадание молнии в воздухе в самолет — штатная ситуация? — Абсолютно! И неопасная — самолет не заземлен.
— Разрешают ли курить летчикам в полете и есть ли противодымный датчик в кабине пилотов? — Не разрешают, датчик есть.
— Зачем при взлете и посадке просят «привести спинку кресла в вертикальное положение»? — При резком торможении на взлете (так называемый прерванный взлет) такое положение безопаснее для пассажиров.
— Зачем на турбине вращающаяся спираль? — Есть теория, что при вращении она создает иллюзию орлиного глаза, который должен отпугивать птиц.
— Есть ли у экипажа оружие на борту? — Нет!
— Куда отправляется содержимое унитаза, после того как нажимают педаль смывного бочка? — В специальный бак. В аэропорту за ним приезжает специальная машина.
— После обеда пассажиры образуют длинную очередь в хвосте у туалета. Это опасно? — Нет. В воздухе допустимые центровки значительно больше, чем на земле.
— Как летчики относятся к аплодисментам на посадке? — Их не слышно из-за рева реверса, но они нам приятны — о них рассказывают стюардессы.
— Что означают звуки, похожие на тоновый сигнал телефона, которые звучат перед включением табло «Пристегните ремни»? — Эти сигнал для бортпроводников: «Приготовить салон к снижению».
— Есть ли в «Боингах» камеры наблюдения в салоне? — Есть.
— Почему нельзя сделать на пассажирских самолетах парашюты? Ведь танки с парашютом сбрасывают. Таким образом хоть часть пассажиров спасется. — Основная масса авиационных ЧП происходит на взлете и посадке, когда парашютом воспользоваться нет ни времени, ни необходимой высоты. С высоты самолеты падают редко, но и тогда нельзя воспользоваться парашютом. Во-первых, на скорости 900 километров в час благополучно покинуть самолет не удастся. Во-вторых, на высоте 10 000 метров давление настолько низкое, что при моментальной разгерметизации люди погибнут практически сразу. Кто не погибнет, получит ужасную баротравму.
— Есть ли привилегии в воздухе у бортов президентов? Они летают с военным сопровождением? — Привилегии есть. Президентский самолет летает по литеру: по закрытому для других самолетов пространству. Военного сопровождения у таких бортов нет.
— Если пилот застрял в пробке, рейс задержат? — Для этого в аэропорту всегда дежурит резервный экипаж и проводники.
— Можно ли, как в кино, посадить самолет на шоссе? — Да, если оно прямолинейное и без препятствий: без машин, линий электропроводов и т. д. Можно и в поле посадить, шасси тогда, скорее всего, повредятся, но выжить можно. Прецеденты таких посадок были.
— Правда ли, что пилот и второй пилот не должны есть одну и ту же пищу? — Да, правила безопасности предписывают, при заказе меню выбирать разные горячие блюда — чтобы избежать одновременного отравления.
— Для чего нужны манипуляции со шторками — зачем их при посадке открывать? — Чтобы при аварийной посадке было видно, какие условия за бортом: нет ли рядом, допустим, огня. А еще чтобы при экстренном вскрытии, например, автогеном, спасатели видели, что в салоне в месте разреза не находится, к примеру, чья-нибудь голова.
— Почему на взлете-посадке в салоне затухает свет? — В случае аварийной посадки салон обесточивается, к выходу пробираются по светодиодным указателям. Полумрак в самолете нужен, чтобы пассажиры адаптировались
Это тупая копипаста. Просто недавно летел на рейсе и были вопросы. Нашел в инете, может кому тоже пригодится.
Весна 1979 года вошла в историю советского кино как момент, когда на экране впервые попробовали соединить зрелищность мирового уровня и человеческую драму, не теряя при этом подлинности.
Александр Митта, режиссёр, всегда стремившийся к новому, решился на то, что тогда казалось почти вызовом системе: снять отечественный фильм‑катастрофу. В западном кино такие сюжеты уже стали модой, но в СССР жанр считался слишком рискованным — и идеологически, и технически. Тем не менее Митта чувствовал, что история о людях, проверяемых небом, может стать не просто зрелищем, а разговором о внутренней стойкости. Так начался путь «Экипажа» — картины, которая позже станет символом эпохи и примером того, как смелость художника способна преодолеть ограничения своего времени.
Работа над фильмом стартовала с рабочего названия «Запас прочности». Оно звучало сухо, почти по‑инженерному, и отражало лишь часть замысла. Сценарий, созданный Юлием Дунским, Валерием Фридом и самим Александром Миттой, отправился в Министерство гражданской авиации — словно на суд высшей инстанции. Там его встретили настороженно: чиновники опасались, что крушение на экране может быть воспринято как намёк на технические проблемы советских лайнеров. Чтобы спасти проект, Митта предложил перенести действие в безымянную зарубежную страну, где советский флаг не развевался бы над аэропортом, и сделать причиной катастрофы природный катаклизм, а не неисправность техники. Этот ход оказался решающим: сценарий утвердили, а «Аэрофлот» помог с организацией съёмок — предоставил доступ к самолётам и технической базе. Так «Экипаж» стал одним из первых фильмов «Мосфильма», где авиация не просто фигурировала в кадре — она стала полноправным участником съёмочного процесса.
Я вот даже помню, как она меня бесила тогда!)))
Название фильма тоже прошло свою драматургию. Митта объявил негласный конкурс на лучшее название — с премией тому, кто придумает что‑то стоящее. Но ни один из вариантов не зацепил: все казались либо слишком официальными, либо чересчур общими. Тогда режиссёр вернулся к простому и точному слову — «Экипаж». В нём было всё: единство, взаимозависимость и общее испытание. Это слово сразу придало истории человеческое измерение, которого не хватало техническому названию.
Казалось, судьба благоволит проекту: роли писались под известных актёров. Но съёмочный процесс начался с творческих потерь. Алексей Петренко отказался — по воспоминаниям коллег, его смущала перспектива долгих съёмок в тесных декорациях самолёта. Олег Даль начал сниматься, но спустя две недели был вынужден покинуть проект из‑за проблем со здоровьем. Митта переживал это как личную потерю: он видел в Дале ту внутреннюю тревогу и нервную правду, которые могли стать сердцем фильма. Пришлось искать замену, и режиссёр вспомнил о Леониде Филатове, проходившем пробы. Его появление оказалось тем случаем, когда случайность работает на правду: Филатов привнёс в образ штурмана Скворцова тонкую иронию и ранимость, сделав персонажа живым и человечным.
Так же естественно сложился и остальной ансамбль. Георгий Жжёнов, Анатолий Васильев и Александра Яковлева составили тот самый «экипаж», где каждый актёр приносил собственную интонацию. Жжёнов — строгость и собранность, Васильев — внутреннее сомнение, Яковлева — смелость и эмоциональную открытость.
Её участие стало отдельной историей. После съёмки откровенной сцены плёнку отправили на проявку. В лаборатории сотрудницы, увидев отснятое, были шокированы — и немедленно донесли на Митту. Комиссия потребовала уничтожить эпизод без права на апелляцию. Но Митта, собрав волю в кулак, уговорил директора «Мосфильма» дать ему шанс: он обещал смонтировать материал так, чтобы оставить суть сцены, но убрать всё, что могло бы вызвать новые нарекания. Даже после сокращения сцены на 80 % министр кинематографии Филипп Ермаш остался недоволен, однако Митта отстоял актрису и её линию, объяснив, что фильм рассказывает о живых людях, а не о плакатных фигурах.
За кулисами съёмок происходили события, достойные отдельного фильма. Для сцены пожара сначала нашли списанный Ту‑114 — старый, но внушительный. Пиротехники, по причине несогласованности некоторых моментов, подожгли самолёт раньше времени, ещё до приезда режиссёра. Когда Митта прибыл, от лайнера остались лишь обугленные фрагменты. Пришлось искать другой борт — так в картину попал повреждённый при посадке Ту‑154, а затем ещё один фюзеляж — тот самый, где когда‑то произошёл разлив ртути, из‑за чего самолёт оказался непригоден к эксплуатации. Каждый такой эпизод требовал отдельного согласования — порой с боем, порой с уговорами. И за каждой зрелищной сценой, которую зрители видели на экране как единое целое, стояли месяцы переговоров, импровизаций и почти военного напряжения.
Помните, как вышка падал на хвост самолёта...
История финала не менее драматична. В ранней версии сценария командир Тимченко погибал, но незадолго до этого из проката убрали фильм «Градостроители» — Леонид Брежнев был возмущён смертью пожилого главного героя и воспринял это как намёк. Митте сообщили об этом в секрете, и он был вынужден изменить концовку. При этом режиссёр и сам чувствовал, что история нуждается в надежде: герой выжил, пройдя через испытание и сохранив главное — способность жить дальше. Так фильм превратился из хроники бедствия в притчу о человеческой стойкости.
Успех оказался оглушительным. За первый год фильм посмотрели 71,1 миллиона зрителей, и в рейтинге советского проката «Экипаж» занял шестое место. Люди выходили из залов, обсуждая не только мощь сцен катастрофы, но и то, как технический сюжет превращается в историю личной ответственности. Лётчики говорили, что узнавали в героях свои собственные решения и сомнения, а зрители — что фильм помогал им «держаться в любых обстоятельствах».
Сегодня «Экипаж» смотрится иначе, но не теряет силы. В нём осталась энергия времени, когда героизм измерялся не лозунгами, а поступками. Митта говорил о людях, которые под давлением внешних и внутренних бурь не теряют человеческого лица — и эта тема по‑прежнему звучит с той же настойчивостью, что и сорок семь лет назад.
Фильм Александра Митты стал больше, чем кино. Он превратился в культурный код, в точку отсчёта для целого жанра. Он научил зрителей видеть за спецэффектами — человека, за катастрофой — характер, за полётом — судьбу. И потому, даже спустя десятилетия, «Экипаж» продолжает говорить с нами — на языке мужества, любви и веры в то, что настоящий экипаж не распадается никогда.
P. S.
КСТАТИ, у моего любимого Роберта Земекиса тоже есть фильм про лётчика, вышедший в 2012 году. Оригинальное название — Flight, но в российском прокате он вышел под тем же названием— «Экипаж». И это картина, которую действительно стоит смотреть внимательно: она говорит о тех же вещах — о долге, совести и силе, которая помогает человеку удержаться в полёте. Очень и очень рекомендую найти и посмотреть этот фильм, а если я скажу, что в главных ролях Дензел Вашингтон и Кейли Райли, вы ещё больше захотите это сделать.
Зимняя Карелия. Замёрзшее Ладожское озеро, водопады Ахвенкоски и единение с природой.
Матрос Тузов с сослуживцами на ПХД в Оленьей Губе в 1992 г. Сзади - один из тех самых домов описанных в рассказе
Меня часто, с придыханием и надеждой в голосе, спрашивают: «Матрос Тузов, а был ли секс на лодке?». И я, глядя правде в перископ, отвечаю прямо: Секс на лодке не просто есть — он там царит, был и будет во веки веков!
Но, как говорится, есть нюанс. Во-первых, он там вездесущ, к запах машинного масла. Во-вторых, он там беспощаден, как пробуждение по боевой тревоге. И в-третьих, он происходит исключительно в церебральной форме. То есть — с головным мозгом. Аксиома проста: в замкнутом объеме обязательно кто-то кого-то имеет. Либо имеют твой мозг, либо (в редкие минуты карьерного триумфа) имеешь ты. В этой глубоководной Камасутре закон один: пассивным партнером и виновником торжества всегда назначается тот, кто стоит ниже на эволюционной (и должностной) лестнице. Поэтому запомните: как только верхний рубочный люк задраивается, отрезая нас от грешной земли, на борту начинается бесконечная, страстная оргия. Только сношают там, увы, не женщин, а Корабельный Устав, капризную матчасть и, с особым цинизмом, нервную систему личного состава.
Но природа, как писал Роберт Сапольски, не терпит пустоты. Как только примат спускается с дерева (или сходит по трапу на пирс), его корковые структуры отключаются, а лимбическая система начинает выть на луну. Давайте поговорим о береге. Конечно же, на пирсе офицеров и мичманов ждали жены. Это, выражаясь языком этологии, «альфа-самки». Они стояли монументально: в шубах, с детьми и авоськами. Они излучали законность и борщ.
Бывало встречают они у пирса своих муженьков, а чуть поодаль, на стратегической дистанции, стояли Другие. Темные личности. На шпильках такой высоты, что на обледенелом пирсе это приравнивалось к подвигу. Стройные. Хищные. Это были охотницы из Военторгов, полярнинские "вохрушки", буфетчицы и прочие вольные стрелки Амура. Они привлекали самцов не уютом, а обещанием того, что их ложесна разверзнутся по первому требованию. И, увы, многие офицеры, забыв про «инвестиционные проекты» (карьеру и семью), шли на этот зов, как лемминги к обрыву.
Иерархия любви на флоте строга. Взять, к примеру, нашего корабельного кока. Это был целый мичман. Человек уважаемый и... глубоко счастливый мужчина. Как только корабль швартовался к пирсу, нормальные члены экипажа бежали домой, и старались по любой причине на борту не показываться. А вот наш мичман-кок, то и дело возвращался на борт, правда даже не заглядывая на камбуз. Он пулей летел в свою каюту, падал на койку и мгновенно засыпал мертвым сном. Почему? Потому что дома его ждала Любовь. Любовь была не одна, а штуки три. Любовь ненасытная, страстная и требующая «долга» в объемах, превышающих возможности организма самца высокоразвитого примата. Дома ( и неподалеку от него) его «любили» так интенсивно, что отоспаться он мог только на боевой службе или вот так, урывками, в каюте. Пока он храпел, восстанавливая жизненные силы, на камбузе правили бал его подручные — кокши. Это были «годки», прожженные циники, которые уже знали, как добывается любовь, и передавали эти знания (и контакты) по наследству.
В начале 90-х рубль в Гаджиево и Оленьей котировался чуть ниже, чем прошлогодний снег, и годился разве что на самокрутки. В этом ледяном царстве настоящей, твердой валютой была Еда. Калории правили миром!
Офицеры — кровь цвета "naval blue", элита флота — козыряли этикетками ликера «Амаретто» (вкус красивой жизни!), звенели канистрами с чистейшим «шилом» и небрежно резали балык. Им, как римским патрициям, были доступны лучшие сорта жриц любви — профессионалки из Военторга, телефонистки, и опытные хищницы ВОХР.
А что же срочники, матросская чернь, трюмный плебс? Думаете им ничего окромя "Дуньки Кулачковой" не перепадало? О, наивные! Им доставалось самое святое. То, ради чего, собственно, и тянули лямку наши отцы-командиры, охраняя мирное небо. Им доставались (ох... и ах, сейчас меня опять закидают шпалами!)... их ненаглядные доченьки. Те самые юные нимфы, у которых пубертат сносил крышу, как ураган антенну, а растущий организм требовал не бонов и не званий, а чистых, быстрых углеводов. Нашим Золотым Запасом, нашим Алмазным Фондом были три кита: Тушенка (говяжья, "завтрак туриста, производства Семипалатинского Мясоконсервного Комбината), Сгущенка (сладкая, как грех!), и припасенный для таких случаев шоколад. И поверьте, этот валютный коридор работал надежнее, чем Центробанк!»
Наш герой, матрос Валерка (помощник того самого кока) получил от ушедших на ДМБ "годков" заветный и секретный адрес. Кокша решил инвестировать грамотно. Когда передавали борт второму экипажу, он выкинул из рундука всю одежду. И забил освободившееся пространство валютой. Банки сгущенки, тушенки, пачки печенья «Юбилейное», шоколад, "Токайское" и "Рислинг". Когда мы сошли на берег, и отправились в "экипаж" в Оленью, он понял что пора идти туда, на адрес Катьки. Катька была дочерью мичмана З. Десятиклассница, открытая для «калорийного обмена».
Валерка в робе и пилотке, постучал в нужную квартиру. Дверь открыла Мама (жена того самого мичмана З.).
— Здравия желаю! Я ищу лейтенанта Петренко! С оповещением!
Мама, женщина суровая, смерила его взглядом:
— Ты ошибся, сынок. Тут такие не живут. Здесь квартира З. Но за плечом Мамы мелькнула Катька. Валерка подмигнул. Катька подмигнула в ответ и показала на запястье и еще четыре пальца. (16:00. Время Ч). Валерка тряхнул пакетом — банки звякнули. Звук сгущенки для Катьки был слаще серенады.
В 16:00, уже в «гражданке» (на нем были модные джинсы-«пирамиды», выменянные у годка из БЧ-4 за блок сигарет «Родопи», и свитер с оленями), Валерка проник на объект. Мама, как и было предсказано разведкой, умотала к подруге в Мурманск. Квартира была пуста и полна ожиданий.
Валерка, чувствуя себя купцом-коробейником, выставил "Токай" на стол, и вывалил содержимое пакета на диван. Банки застучали друг о друга с приятным, тяжелым металлическим звуком. Сгущенка (белое золото!), тушенка (жирная валюта!), шпроты, печенье «Юбилейное» в пачках... Он развел руками и, не удержавшись, процитировал классика: — «Ой, полна, полна моя коробушка, есть в ней ситец и парча! Пожалей, душа-зазнобушка, молодецкого плеча!»
Катька, сидевшая на краю дивана в коротком халатике, оценила «парчу» профессиональным взглядом голодной десятиклассницы...
Глаза её загорелись, слюна (рефлекс Павлова) выделилась, но тут включились принципы. И когда ласкательные прелюдии иссякли, и Валерка начал посягать войти "во святая ", Катька завопила:
— А резина? — строго спросила она, кивнув на «коробушку». — Где изделие номер два?
— Дефицит, — развел руками Валерка. — В аптеке шаром покати — один аспирин и "зелёнка". Но я чист! Я как стекло! Катька скептически хмыкнула и, глядя ему прямо в глаза, процитировала народную мудрость, словно читала с собственной визитки: — «Катя бережно целуется, все боится передать...» — Чего передать? — не понял Валерка.
— Короче, военный. Без резины «Врата Рая» закрыты на переучет. Санитарная норма. Мало ли что у тебя там!
— Катя! — возопил он. — Посмотри на этот стол! Это же годовой запас калорий! "У меня есть дома рислинг, и то--о-окай!". Неужели мы не договоримся? Катька посмотрела на банки. Посмотрела на Валерку. Желудок боролся с Минздравом. Желудок и похоть победили, но выставили жесткие условия:
— Ладно, — сказала она тоном опытного брокера на Уолл-стрит. — Если без защиты, то вводим тарифную сетку. Бартер. Она села поудобнее, закинула ногу на ногу и начала диктовать прейскурант.
— Пункт первый, — начала Катька. — «Черный ход». Самый безопасный в плане залетов. Валерка оживился.
— Беру!
— Стоит две банки сгущенки. ГОСТовской. Валерка поперхнулся.
— Грабеж! — возмутился он, прижимая банки к груди. — Это же чистый сахар! Две банки? Да за две банки я могу весь экипаж накормить! Давай так: одна сгущенка и одна тушенка. Говяжья!
Катька брезгливо скривила носик:
— Не пойдет. Тушенка жирная. Мне фигуру беречь, выпускной скоро. Мне нужны быстрые углеводы, а не холестерин. Или две сгущенки, или торг неуместен.
Валерка скрипнул зубами. Две сгущенки — это был удар по бюджету.
— Ладно, давай другие опции.
— Пункт второй, — продолжила Катька. — «Трасса 69».
— Цена? — Банка сгущенки и пачка печенья. Макать буду. Валерка прикинул. Печенья было много, сгущенки жалко, но... — Идет! — хлопнул он по дивану. — Но с условием: печенье открываем после.
Начался процесс. Это было похоже на деловой обед с элементами акробатики. В перерывах между они реально ели. Катька, проявив чудеса многозадачности, умудрялась отрабатывать «французскую программу» и одновременно косить глазом на открытую банку языков. Валерка старался, как стахановец, понимая, что каждая минута оплачена государственным имуществом.
Но природа, эта бессердечная сволочь, требовала главного. Суррогаты любви (орально-мануальные) только раззадорили аппетит бабуина. Валерке захотелось «основного блюда».
— Кать, — прохрипел он, отодвигая пачку печенья. — А давай... по-нормальному? Ну сил нет уже кругами ходить!
Катька, перемазанная сгущенкой (часть товара была использована не по назначению, а как лубрикант и десерт одновременно), задумалась.
— Рискованно... — протянула она. — Это «Премиум».
— Я отдам всё! — Валерка вывалил остатки: три банки языков, банку сайры, еще тушенку и, скрепя сердце, последнюю, заначенную банку сгущенки. — Забирай! Гулять так гулять!
Глаза Катьки расширились.
— Уговорил, черт языкастый, — вздохнула она, сгребая консервы под подушку (чтобы не передумал). — Заходи, гостем будешь.
И Валерка попал тудыть. Без резины, без страха, и упрека, но с чувством выполненного долга и легким головокружением от финансовых потерь. Они любили друг друга яростно, с привкусом молочной сладости и рыбных консервов, пока утреннее солнце не осветило поле битвы, усеянное пустыми банками, и пока в замке не заскрежетал ключ вернувшейся Мамы...
Итак, маман решила внезапно вернуться А ведь все шло так прекрасно! В самый ответственный момент, когда Валерка (абсолютно голый) позволил Екатерине оседлать себя сверху, в замке заскрежетал ключ, она вошла в комнату и застыла. Пред ней предстало душераздирающее зрелище: дочь в неглиже скачет на каком-то кренделе сверху. Валерка вскочил. И тут сработал эффект неожиданности. Он стоял перед Мамой в чем мать родила. И его «инструмент» торчал, как перископ «К-84». Мама, женщина строгих правил, впала в ступор. Она просто не могла оторвать глаз от этого зрелища. Шок был настолько силен, что она даже не посмотрела ему в лицо. И именно поэтому она не узнала в этом голом сатире того вежливого матроса, который вчера искал лейтенанта Петренко! Плюс гражданская одежда, валяющаяся на полу, сбила прицел. «Не матрос, — мелькнуло у нее в голове. — Какой-то гражданский хмырь».
Валерка воспользовался заминкой. Схватив штаны и кроссовки в охапку, защищаясь от ударов мамаши, он голым вылетел в подъезд. Уже на лестнице, натягивая штаны, он проорал дезинформацию:
— Катюш, люблю тебя! Прости! Меня ждет пароход в Полярном! Мама повелась на "дезу". Мичман З. потом неделю терроризировал гарнизон Полярного, разыскивая «козла в "пирамидах" и с "большим потенциалом".
Тем временем Валерка вернулся в "экипаж", начал рассказывать свои похождения, резво почесывая свои зудящиеся мудя.
Но расплата настигла героя уже не в Оленьей. Через неделю Валерка, счастливый и ушедший в отпуск, прибыл в родной Псков. Он гулял по набережной Великой, дышал воздухом свободы и предвкушал гражданскую жизнь. Но тут... в штанах начался пожар. Нет, не тот пожар страсти, о котором пишут в романах. Это был пожар, о котором пишут в медицинских справочниках в разделе «Острые инфекции». При мочеиспускании Валерке показалось, что он извергает не жидкость, а расплавленный свинец, перемешанный с битым стеклом и колючей проволокой. На его «инструменте любви» расцвел такой букет, что древний Псков содрогнулся. Оказалось, Катя-Катерина, душа-зазнобушка, принимала не только его сгущенку. Она, из чистого меценатства (абсолютно задаром), принимала половину 13-й дивизии, и даже матросню из "Бербазы".
Весь отпуск Валерка провел не на дискотеках и не с девчонками. Он провел его в тесном общении с местным венерологом, пожилым циником, который, промывая Валерке уретру антисептическим раствором, приговаривал:
— Терпи, моряк. Любишь сгущенку — люби и холодок. Так Валерка узнал, что самая дорогая валюта — это не тушенка. Это здоровье. А Катька... Катька осталась в памяти как самый ценный «шведский стол» в его жизни...
— Это прекрасная вещь, и была бы очень простой, если бы люди не взяли себе в голову объяснять, что это такое».
(из сборника «Отцы-пустынники смеются»)
Швартовка БДРМ 667
В древних монастырях, если верить патерикам, всегда существовало одно комичное, но неразрешимое противоречие. Игумен мыслил категориями вечности, проповедовал о спасении души и горних высях. А монастырский эконом в это же самое время уныло пересчитывал в подвалах мешки с прогорклым овсом, бочонки с маслом и дырявую ветошь, прекрасно понимая: братия, конечно, молится усердно, но одним Духом Святым сыта не будет.
Атомная подводная лодка — это тот же монастырь, только железный, подводный и с баллистическими ракетами вместо колокольни. Командир здесь мыслит категориями стратегического сдерживания. Старпом живет понятиями Родины, Устава и боевой задачи. А мичман-интендант, этот корабельный эконом, абсолютно точно знает: вся эта железобетонная флотская духовность и готовность к самопожертвованию закончатся ровно в ту минуту, когда у экипажа пропадет сахар, табак или сухие носки.
Это вечный экзистенциальный спор эсхатологии с тушенкой. И выигрывает в нем всегда тушенка.
В монастырях, кстати, случалась и другая беда: если игумен срывался и начинал сквернословить, это считалось катастрофой для духовной жизни обители. На флоте же всё обстояло с точностью до наоборот. Настоящим, леденящим душу бедствием для экипажа были замполиты, старпомы и командиры, которые органически не умели пользоваться многоэтажным флотским матом.
Ведь в замкнутом железном цилиндре мат — это не ругательство, это жизненно важный предохранительный клапан для спуска паров праведного гнева. Адекватный командир поорал, выстроил из нецензурных слов изящную многопалубную конструкцию, сбросил внутреннее напряжение — и пошел пить чай, никого не расстреляв.
Но если начальник говорил исключительно сухим казенным жаргоном, никогда не повышал голоса и не ругался — экипаж начинал седеть. Такие люди были самыми страшными для коллектива. Потому что «уставщина» в руках идейного унтер-Пришибеева, дослужившегося до капитана второго ранга, ничуть не лучше дикой «годковщины» какого-нибудь старшины второй статьи из люмпен-пролетариата. Разница лишь в том, что необразованный старослужащий бьет кулаком в умывальнике, а правильный офицер выматывает душу строго по параграфам: методично, законно и с ледяным садизмом.
Именно таким унтер-Пришибеевым и был старпом на одной из северных лодок. Человек абсолютной, кристальной идеи. Рыцарь без страха и упрека, свято веривший в передовицы газеты «Красная Звезда» и антиалкогольные постановления партии. А мичман Есентюк, начальник продовольственного снабжения на той же лодке, был человеком земли. Интендант знал, что склады на базе охраняют прапорщики, а прапорщики не читают газет. Они признают только одну, твердую и конвертируемую военно-морскую валюту — «шило» (чистый спирт). Дашь на склад канистру «шила» — получишь для экипажа лучшую сгущенку, балыки и первосортное вино. Не дашь — получишь то, что положено по норме, то есть пищевой мусор.
Перед уходом в тяжелую шестидесятисуточную автономку Есентюк пришел к этому идейному старпому с челобитной: просил выделить заветную канистру спирта для «смазки» береговых механизмов снабжения.
Старпом взвился до подволока:
— Взятки?! Казенным спиртом?! Да я вас, товарищ мичман, под трибунал пущу! Мы не будем кормить коррупцию! Получать всё строго по накладным!
Интендант философски пожал плечами, вздохнул и пошел получать строго по накладным.
Эти шестьдесят суток экипаж той лодки запомнил на всю оставшуюся жизнь. Вместо положенной благородной консервированной картошки на борт загрузили сырую, перемороженную и гнилую. Ее приходилось чистить вручную, вырезая черные язвы. Вместо баночной сельди выдали огромную деревянную бочку с ржавой селедкой. В первый же шторм эта бочка сорвалась, с грохотом ударилась о переборку и разлетелась в щепки. Пару дней вонь в жилом отсеке стояла жуткая, пока экипаж не привык. Селедку пришлось собирать с палубы и хранить в плотных мешках от ДУКа (корабельного устройства для выброса мусора), которые периодически падали и протекали, что также не озонировало воздух в жилом отсеке.
Мясо, выданное со складов, по всей видимости, пережило несколько ледниковых периодов. Его замораживали и размораживали столько раз, что оно приобрело консистенцию подошвы и легкий, неистребимый душок. Но главным оружием массового поражения стало вино. Вместо сухого каберне мичману всучили партию знаменитой бормотухи «Далляр». Этот химический нектар обладал таким реактивным слабительным эффектом, что уже через неделю от него отказался весь экипаж. Очереди в гальюны напоминали мавзолейные, а вахтенные сидели на постах с зелеными лицами.
Командир и старпом плевались, жевали резиновую говядину и проклинали интенданта последними флотскими словами.
— Ну а что вы хотели, товарищ командир? — отвечал Есентюк, глядя в тарелку. — Что хотели, то и получили. Пожалели «шила» — приятного аппетита.
К следующей автономке старпом подошел с тем же железным забралом. На робкие намеки Есентюка он ответил категорическим отказом и лекцией о чести офицера. Но экипаж второй раз умирать от диареи и цинги не собирался. В дело тайно вмешалась корабельная интеллигенция. Начмед и командир БЧ-2, люди прагматичные и любящие вкусно поесть, тихонько отвели Есентюка в сторонку и отцедили ему из своих неприкосновенных запасов необходимое количество спирта.
По Каравашкину
И случилось чудо. В море столы кают-компании ломились. Вместо слабительного «Далляра» в бокалах плескалось великолепное «Токайское». На тарелках розовел нежный балык, нарезался полупрозрачными кружочками сервелат, а картошка была похожа на картошку, а не на эксгумированные останки.
Старпом вызвал Есентюка в кают-компанию и, отрезая ломоть сервелата, довольно жмурясь, менторским тоном выговаривал интенданту:
— Вот видите, Есентюк! Можете же, когда захотите! И безо всякого взяточничества! Честная, принципиальная позиция всегда побеждает!
И тут интендант, человек простой и не склонный к политическим интригам, честно ляпнул:
— Да какая там позиция, товарищ старпом. Это всё благодаря помощи дока и командира БЧ-2. Если б они «шила» на склад не отслюнявили, мы бы сейчас опять гнилую картошку жрали.
В кают-компании повисла мертвая тишина. Вилка выпала из рук старпома и со звоном ударилась о тарелку. Робеспьер проснулся.
— Что-о-о?! — взревел старпом, багровея. — Вы... вы кормите коррупцию у меня на борту?! В то время как партия провозгласила беспощадную борьбу с казнокрадством?!
Он посмотрел на особиста и замполита и, не дождавшись слов одобрения, предложил стереть преступную группировку в порошок.
Замполит был человеком умным, пожившим и прекрасно понимавшим разницу между линией партии и корабельным пайком. Выслушав гневную тираду старпома, он тяжело вздохнул и назначил на вечер официальное офицерское собрание. Но за полчаса до начала перехватил в коридоре поникшего мичмана Есентюка.
— Значит так, Митрич, — тихо сказал замполит, глядя ему в глаза. — Сейчас я буду тебя рвать на куски. Ты сиди, понурь голову и делай вид, что осознал. Прими это собрание как театр одного актера. Весь спектакль — исключительно для старпома, чтоб его не разорвало от собственной значимости. Понял?
Собрание прошло блестяще. Замполит гремел с трибуны, метал молнии, клеймил позором пьянство, взяточничество и расхитителей социалистической собственности. Он говорил так убедительно, что сам себе почти поверил, хотя после собрания с удовольствием закусил сервелатом. Старпом сидел с просветленным лицом инквизитора, торжествуя победу над пороком.
По возвращении в базу неутомимый старпом потребовал от замполита идти в штаб дивизии, к НачПО, и писать официальную «телегу» на коррупционера Есентюка. Замполит, чертыхаясь про себя, понуро поплелся в штаб. НачПО, который этого старпома знал давно и тихо ненавидел за деревянную правильность, «телегу» убрал под сукно.
После той автономки правдорубу вышла удача слетать в отпуск по путевке жены в Минеральные Воды. И там, на югах, с этим пламенным борцом за справедливость случилась классическая гоголевская карма.
Приехав в санаторий, старпом обнаружил, что вид из его номера открывается не на горы, а на глухую кирпичную стену с помойкой. Он спустился к администратору и потребовал переселения. Вялый южный администратор посмотрел на него масляными глазами и тихонько шепнул:
— Уважаемый, доплатите «четвертной», и я сделаю вам люкс с видом на Эльбрус.
И тут старпома понесло. Он устроил скандал на весь холл. Кричал о вымогательстве, о советских законах, грозил прокуратурой и парткомом. Администратор спорить не стал. Он извинился, вежливо улыбнулся и оставил офицера в номере с видом на помойку.
Вечером расстроенный отпускник пошел с супругой в ресторан. Там он, чтобы снять стресс, взял бутылочку коньяка. Всего одну. Выпил сам, ибо жена не потребляла вообще. Вел себя прилично, никого не трогал, но от бутылочки его стало покачивать. Когда он, слегка пошатываясь, вышел на освещенное крыльцо ресторана, его уже ждали. Злопамятный администратор сделал всего один телефонный звонок. Из темноты вынырнул наряд милиции.
— Товарищ, вы находитесь в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения, порочащем честь советского военнослужащего! — радостно отчеканил начальник патруля.
Борца с пьянством и коррупцией скрутили под возмущенные крики жены. Супруга грудью бросилась на амбразуру, доказывая сержантам, что они не имеют права, что перед ними — кадровый старший офицер! И она была абсолютно права. По суровым советским законам гражданская милиция не имела права оформлять военных в обычный вытрезвитель. Закон категорически запрещал бросать в эти скорбные заведения военнослужащих, сотрудников КГБ, депутатов и беременных женщин.
Поэтому наряд милиции поступил строго по инструкции, с садистской бюрократической радостью: они просто сдали «теплого» правдоруба с рук на руки вызванному военному патрулю местного гарнизона. Комендантские ребята, конечно, сажать в камеру коллегу не стали. Они его отпустили проспаться в номер с видом на помойку, но предварительно всё педантично запротоколировали.
А наутро, как полагается по всей строгости устава, на Север полетела официальная бумага — разгромная «телега» от местного коменданта о недостойном поведении старшего помощника командира в отпуске.
Старпом вернулся на Север злой, как тысяча чертей, помятый и лишенный премии. Он сходил с экипажем еще в одну автономку, молча скрипя зубами и больше не суя свой идеологический нос в темные дела снабжения. По всем канонам суровой флотской справедливости, после такого позора путь на повышение ему был наглухо закрыт. С такой «телегой» в личном деле впору было сидеть ровно и не отсвечивать до самой пенсии.
Но штаб дивизии состоял из людей, смертельно уставших от этого ходячего цитатника, и руководствовался не столько уставом, сколько инстинктом самосохранения. Отцы-командиры мудро рассудили: нехай этот деревянный борец за идеалы лучше мозолит глаза ленинградским профессорам пару лет, чем продолжает вынимать душу из штаба и родных экипажей. Авось столица и учеба его хоть немного исправят, ну а если нет — так хоть в дивизии два года будет спокойная жизнь без его праведных истерик.
Поэтому, слава Богу, когда подошла его очередь, он парадоксальным образом пошел на повышение и отбыл в Ленинград, в знаменитую Военно-морскую академию — высшую кузницу кадров, где из таких упертых служак теоретически должны выковывать адмиралов и штабных стратегов. Экипаж облегченно выдохнул, перекрестился и потерял его из виду.
Но в это время в стране и на флоте сменилась эпоха: рухнула и исчезла страна, а этот принципиальный старпом благополучно выслужил свои годы и вышел в отставку. Он и сегодня жив-здоров. Сидит на своей даче на классических шести сотках где-нибудь под Синявино, воюя с сорняками. Вечерами этот седой, но всё такой же несгибаемый борец с реальностью надевает очки, запускает на стареньком ноутбуке хитрый VPN, постит картинки о том, как он жарит шашлыки, и периодически строчит гневные, пышущие ядом комментарии под постами бывшего матроса Тузова.
Он яростно стучит по клавиатуре, доказывая интернет-аудитории, что всё написанное — гнусная ложь и пасквиль. Что на великом советском флоте отродясь не было ни дикой годковщины, ни мордобоя, ни повального офицерского пьянства, ни казнокрадства. Что спирт выдавался строго на протирку контактов, а экипажи питались исключительно по ГОСТу.
А когда пальцы устают воевать с этой неидеальной, саркастичной жизнью, он тяжело вздыхает, отворачивается от монитора и берет в руки пульт. Он включает кабельный канал «Ностальгия» и с блаженной, умиротворенной улыбкой смотрит бесконечные повторы программы «Время» и передачи «Служу Советскому Союзу!».
Там, по ту сторону экрана, всё по-прежнему правильно, чисто и строго по уставу. Там дикторы не врут, там удои растут, а честь офицера сияет, как свежевычищенный пятак, не запятнанная ни гнилой картошкой, ни деревянными бочками с селедкой, ни минераловодским вытрезвителем.
Кино и сериалы
