Вечером 8 сентября 1923 года у берегов Калифорнии в густом тумане 14 эсминцев ВМС США шли на юг со скоростью 20 узлов. Это был обычный переход из Сан-Франциско в Сан-Диего. Командовал эскадрой Эдвард Уотсон. Прокладку курса вели только на его флагманском корабле — эсминце «Делфи». Остальные эсминцы просто следовали за ним, полагаясь на расчеты флагманского штурмана.

Для точного определения местоположения кораблей в море вне пределов видимости берега или в плохую погоду на побережье были оборудованы специальные пеленгаторные радиостанции-маяки. Ближайшая из них, на мысе Аргельо, регулярно поддерживала связь с флагманским эсминцем «Делфи». Получаемые с неё данные однозначно показывали, что курс флотилии проложен прямо на мыс Аргельо, то есть буквально прямо на них. Однако ни командир флотилии, ни его штурман не принимали эти сведения в расчёт, будучи уверенными в непогрешимости своих собственных вычислений. Самоуверенность и недоверие к современной на тот момент технике привели к тому, что из-за ошибки в расчётах, не учитывавших влияние ветра и течения, погрешность в определении местоположения составила 20 морских миль — что соответствует примерно 37 километрам. Хорошо так ошиблись, представьте, где у кого дача, например, находится.

При этом по действовавшим тогда правилам станция с мыса Аргельо передавала сведения только флагману — остальные командиры получали данные о местоположении уже от него и не могли самостоятельно сверить своё место. В 20.00 флагман передал на эсминцы свои расчётные координаты, но не потребовал от подчинённых сообщить их собственные данные для сверки. На некоторых кораблях собственная прокладка курса расходилась с флагманской, однако никто из командиров не посмел поспорить с командиром эскадры.

И в 21:05, двигаясь через плотный туман, флагманский «Делфи» на полной скорости выскочил на скалы. За ним, даже не сбавив хода, один за другим рядом с ним на скалах оказались ещё 6 эсминцев: «С.П.Ли», «Ченси», «Фуллер», «Вудбери», «Николас» и «Янг». Всего за несколько минут семь кораблей превратились в груды искореженного металла. 23 моряка погибли (большинство — с «Янга», разломившегося пополам). Спасатели из береговой охраны и железнодорожные рабочие вытащили из воды 745 человек. Благо берег был совсем рядом — даже слишком близко, как оказалось.

Военный трибунал признал Уотсона и его штурмана виновными в «предосудительной халатности». Катастрофа у Хонда-Пойнт остаётся крупнейшей потерей кораблей американского флота в мирное время.

Чтобы такое не повторялось, американский флот сделал жёсткие выводы: офицерам предписали обязательно сверяться с данными радиопеленгаторов; командиры каждого корабля теперь обязаны были самостоятельно прокладывать свой курс и определять положение своего корабля, не полагаясь исключительно на расчёты флагмана. Сама культура управления соединением сместилась от единоличного руководства к индивидуальной ответственности каждого командира.

Ставя плюс, вы помогаете другим людям увидеть этот пост. А я буду рад, если вы подпишетесь на мой профиль или сообщество «Взаимосвязи», чтобы не пропустить новые публикации.

Тг Aviahub

— Один-одиннадцать-двадцать один!!!

Слышите? Сей надрывный глас вновь сотрясает хриплую мембрану «Каштана». И секунды не минет, как в Святая Святых подводного крейсера — Центральном Посту — дежурный офицер обернется к левому закутку, метнет в сидящую там сгорбленную фигуру взгляд, исполненный классовой ненависти патриция к плебею, и процедит сквозь зубы:

— Ты почему, сиська тараканья, глубину про...бал?!

Позвольте вам его представить. Вот он, адресат этого вопля — матрос срочной службы. Боевая часть один, штурманская. Кличка в миру и на борту — Руль. Сруль. Или, если отцы-командиры пребывают в благостном расположении духа — Боцманёнок. Боевой номер 1-11-21 (варьируется от типа ПЛ/АПЛ). Должность — рулевой-сигнальщик. Горизонтальщик.

Звучит? О, это звучит не просто гордо, это звучит почти аристократично! БЧ-1 — это же белая кость, навигаторы, корабельная интеллигенция с логарифмическими линейками, прокладка курса, путеводные звезды, секстанты и карты таинственных глубин. На бумаге этот стриженый мальчишка — тот самый мифологический атлант, что держит на своих хрупких матросских плечах тысячетонного стального левиафана. Тот, чьим мановением штурвала ракетный крейсер стратегического назначения скользит в толще океана, аки ангел по небесной тверди.

А на деле он — приложение к гидравлике. Приборная панель с испуганными глазами.

Где ковали этих «рулей»? О, это отдельная географическая песня и великая насмешка Военно-Морского Флота. География флотских учебок была парадоксальна и необъятна, как сама империя. Будущих повелителей океанских бездн дрессировали в старейшем УКОППе — Учебном отряде подводного плавания — в Ленинграде и Кронштадте. Их гоняли по плацу на Балтике, в продуваемом сырыми ветрами Мамоново. Их закаляли на Черном море, в бесконечных севастопольских казармах.

Но главным шедевром логики Минобороны был, конечно, легендарный Пинск. Белорусские болота! Там, где до ближайшего соленого моря было как до Луны пешком. Везде, от балтийских берегов до полесской чащи, этих мальчишек сажали в душные классы перед фанерными тренажерами и сутками заставляли пялиться на дрожащие стрелки глубиномеров, вбивая в подкорку главный, почти собачий рефлекс: стрелка пошла вверх — штурвал от себя, стрелка пошла вниз — штурвал на себя. Их учили чувствовать дифферент седалищным нервом, сливаясь с табуретом в единый кибернетический организм.

И вот, после этой сухопутной болотной дрессировки, боцманенка бросают в Центральный Пост. В мозг корабля. В храм управления.

Храм сей живет по своему, непостижимому для берегового ума расписанию, где великий пафос мгновенно и безжалостно сменяется унылой рутиной. Вот тишину отсека вспарывает рев динамика:

— По местам стоять к погружению, проверить прочный корпус на герметичность!

Для сухопутного уха звучит как увертюра Шнитке— грозно, монументально, исторически. А для боцманенка это просто команда к забегу. Они, как молодые гончие, срываются с мест. Проверить герметичность — это их прямая матросская епархия. Они несутся по отсекам, щупают резину переборочных люков, лязгают кремальерами, осматривают клапана вентиляции, с умным и сосредоточенным видом исполняя священный ритуал, отделяющий дыхание жизни от ледяного океанского небытия. А потом летят обратно в Центральный, раздуваясь от гордости и причастности к грядущему покорению глубин.

Но едва они успевают вытянуться в струнку и набрать воздуха для бравого доклада, как динамик лениво, по-будничному изрыгает:

— Прочный корпус герметичен, отбой учебной тревоге! Боевая готовность бла-бла-бла... первой смене заступить!

И всё. Подвиг отменяется. Апокалипсис переносится на вторник. Великое нисхождение во тьму откладывается, стальной левиафан остается мирно покачиваться на волнах, а боцманенок, тихо вздохнув, занимает свое законное место перед пультом.

А дальше начинается вахта.

На надводном флоте стоять за штурвалом — это романтика, воспетая маринистами. Надводный рулевой — соавтор пейзажа. Он взирает вдаль, где сходятся небесная и морская тверди. Перед его очами разворачивается великая симфония творения: меняется цвет волны, тяжелеет небо. Там альбатросы режут воздух, там, если Господь милостив, над серебряной пеной взлетают дельфины или бьет исполинским фонтаном кит. Пить этот мир полной грудью, чувствовать ветер — вот удел рулевого наверху.

А теперь взгляните на нашего боцманенка в Центральном Посту. Его океан — это бездушная, равнодушная шкала глубиномера. Никаких дельфинов. Никакого неба. Лишь мертвенный свет циферблатов, россыпь сигнальных ламп да гипнотическое, ровное гудение корабельной гидравлики, имитирующее уютную утробу матери.

И в этой вибрирующей тишине на матроса неотвратимо наваливается сон. Сон рулевого на вахте — это не физиология, это государственная измена. Проспал глубину, клюнул носом, дернул штурвал — и крейсер неконтролируемо пошел в провал. Поэтому борьба с Морфеем за пультом принимала формы средневековой инквизиции. Иной рулевой, дабы не провалиться в небытие, остервенело щипал себе ляжки, скручивая кожу винтом до гематом. Другие, постигшие дзен самоистязания, тайно проносили на вахту суровую английскую булавку. Стоит векам отяжелеть — матрос безжалостно всаживал острие себе прямо в бедро. Боль вспыхивает, сон отступает, Родина спасена.

Но молодость брала свое. Были и особые специалисты, умелые, закаленные - спали с открытыми глазами. В нашей дивзизии на одном из крейсеров, служил юный горизонтальщик, чей растущий организм регулярно капитулировал на первом же часу вахты. Он клевал носом с такой неумолимой ритмичностью, словно отбивал лбом по пульту азбуку Морзе. Старший механик, командир БЧ-5 — человек с мрачноватой философией и ледяным инженерным умом — подошел к проблеме рационально.

В одну из смен, когда боцманенок в очередной раз завис над бездной сна, механик тихо соорудил над его макушкой дьявольскую конструкцию. К подволоку был подвешен пузатый чайник с ледяной водой. От носика через систему блоков тянулась нитка, которую механик с ювелирной нежностью прицепил к воротнику матросской робы. Как только рулевой ронял тяжелую голову на грудь, нитка натягивалась. Чайник совершал балетный наклон. Тонкая, пронзительно ледяная струя устремлялась аккурат за шиворот. Сруль взвивался на табурете, как ужаленный скатом, вытаращив безумные глаза на глубиномер, а за его спиной в полумраке глухо и мстительно хихикали отцы-командиры.

Сон отступал, уступая место философскому созерцанию. Ибо Центральный Пост — это театр абсурда высшей пробы. А матрос-рулевой сидит в первом ряду.

"Руль" на вахте подобен мебели: он должен быть неподвижен, безотказен и абсолютно нем. Но у этой мебели есть глаза и уши. Сидя в своем углу за спинами начальства, боцманята становятся невольными летописцами таких вещей, за которые в мирное время дают инвалидность, а в военное — трибунал. Они слышат то, что никогда не покинет стальных переборок. Если Большую Землю оповестить о концентрации безумия на квадратный метр прочного корпуса, штаб флота поседеет в полном составе.

Боцманенок видел, как сходят с ума стрелки приборов, когда лодка «проваливается», и как повисает такая звенящая, мертвая тишина, что слышно скрип титановых шпангоутов. И он видел, как эта тишина взрывается.

Никогда не сотрется из его памяти один выход в море с проверкой штаба дивизии. Комдив — фигура монументальная, человек-гора, сотканный из ядерного распада и немотивированной ярости. Управление кораблем он воспринимал как личное оскорбление.

Лодка шла на перископной глубине под УДК (выдвижное Устройство для Компрессора). Волнение — балла четыре. Лодку дергает, глубина гуляет. За пультом сидит старший боцман, старый мичман размером с двустворчатый шкаф. Мичман потеет, крутит рога но удержать тяжеленный утюг в узком коридоре глубины не может — физика бессердечна! Лодка то высовывает рубку, то ныряет, клапана хлопают...

Комдив стоит за спиной боцмана. Багровеет. Потом медленно, ритуально стягивает с правой руки знаменитую кожанную голицу — дубленую, весом с добрый кирпич. Он не кричит. Он просто размахивается и этой перчаткой — с оттягом, от плеча — хрясь боцмана прямо по уху!

Звук такой, словно лопнул магистральный трубопровод. Могучий мичман, способный голыми руками гнуть арматуру, без единого писка валится со стула на палубу, как спиленный дуб. Нокаут. В Центральном — немая сцена.

А комдив наклоняется к нему:

— Садись на рули, назад, нечего разлёживаться! И если еще раз выскочим, вторую галицу я об тебя порву.

И боцман сел. И, клянусь гидродинамикой, лодка пошла ровно, как по рельсам. Потому что страх получить по уху комдивской рукавицей мгновенно отменяет законы гидродинамики.

А был и другой акт этого балета. Тот же комдив, уже другие "моря". Сидят в Центральном. Тишь да гладь. Комдив зевает, хлопает себя по карманам: «Пойду в десятый отсек, в курилку. Табачком подышу». Дежуривший старпом берет под козырек.

Проходит минут пятнадцать. Боцманенок сидит на рулях. И вдруг чувствует: штурвал становится тугим. Потом — каменным. Он тянет его на себя — не идет. От себя — намертво. Лодка начинает медленно валиться на нос. Дифферент нарастает. В Центральном вспыхивает матерный переполох.

— Рулевой! Проснись, сука, опять заснул! — орет вахтенный.

— Рули не слушаются - не идут! — вопит горизонтальщик, повиснув на рычаге всем своим тощим весом. — Заклинило рули.. гидравлику!

Какая тут, к черту, аварийная тревога! Ее играть нельзя — поздно в колокола бить, когда физика и гравитация уже тащат тебя на дно. Вытягивать лодку надо железом и балластом. Механик в ужасе рвет на себе волосы, кидается к пультам, хрипит команды, пытаясь выровнять эту падающую махину. Но инерция огромна. Лодка неумолимо падает во мрак, палуба стремительно уходит из-под ног, дифферент такой, что того и гляди из рундуков посыплются секретные документы вперемешку с пустыми кружками.

И тут в Центральный вваливается комдив. Лицо красное, благостное, в зубах торчит незажженная сигарета. Смотрит на этот панический бордель, довольно ухмыляется и спокойно говорит в микрофон:

— Десятый, отдать рулевые машинки!

Оказалось, этот старый интриган побежал в корму и лично перекрыл клапана гидравлики рулей, сымитировав катастрофическое заклинивание. Хотел в полевых условиях проверить, как Центральный будет бороться за живучесть балластом. То, что он при этом чуть не вогнал атомный крейсер в морское дно, его не смущало. Победителей не судят, а поседевшие волосы на яйцах механика в ведомость не заносятся.

Впрочем, справедливости ради и во имя исторической правды, следует сказать: рули клинило далеко не всегда потехи ради или по адмиральской дурости. Железо есть железо, океан есть океан, а физика безжалостна ко всем, независимо от количества звезд на погонах. И старожилы часто рассказывали, как эта гидравлическая смерть приходит по-настоящему.

Это вам не старый интриган-комдив с сигареткой в зубах. Когда рули намертво встают на погружение по-боевому, по-взрослому, в Центральном Посту мгновенно меняется плотность воздуха. Он становится вязким от первобытного, животного ужаса.

Боцманятам доводилось видеть это своими глазами. Видеть, как у могучего, невозмутимого старшего боцмана пот вдруг катится по лицу не каплями, а сплошным ледяным водопадом, заливая глаза. Видеть, как командир — человек, у которого вместо нервов, казалось, были вживлены стальные швартовы, — просто за секунду меняется в лице, превращаясь в серую восковую маску.

Предельная глубина погружения по паспорту у лодок была, скажем, 350 метров. За этой чертой гарантии проектантов заканчивались и начиналась сопроматная лотерея. Рассказывали случаи, когда экипажи проскакивали эту отметку, как скорый поезд пролетает забытый богом полустанок. Триста восемьдесят. Триста девяносто. Корпус уже не скрипел — прочная сталь стонала и трещала так, словно лодку медленно, с хрустом пережевывало гигантское глубоководное чудовище. Четыреста с гаком метров. Бездна уже открыла свою черную пасть, чтобы захлопнуть ее навсегда.

И тут — то ли коллективная молитва пробивала толщу воды, то ли советский заводской брак оказывался крепче расчетов — рули «отваливали». Гидравлика хрюкала, оживала, и лодка шла на вывод. Как Центральный Пост в эти секунды выдыхал… Это был не выдох. Это был звук лопнувшей Вселенной.

И весь этот леденящий душу ужас рулевой принимает на себя первым. Лицом к лицу. Потому что руль в морях — он всегда в ЦП. От швартовых до швартовых. Прикованный к своему табурету, как раб к галере, он первый видит, как стрелка глубиномера начинает свой смертельный разбег.

Вообще, внутреннее устройство первой боевой части, штурманской епархии — это отдельная кастовая поэма, которая зависела от номера проекта. Вот, скажем, ветераны вспоминали, что на старых добрых ракетоносцах 658-го и 701-го проектов штатное расписание БЧ-1 выглядело как сложный, хорошо пропеченный пирог.

На одной лодке штурманом мог ходить капитан-лейтенант, а командиром ЭНГ — электронавигационной группы — старлей. Под ними располагалась суровая прослойка из двух штурманских мичманов и одного мичмана-рулевого. А уже в самом низу пищевой цепи барахтался личный состав: четыре матроса-штурманенка да три срочника-руля.

На соседнем крейсере того же соединения та же самая картина маслом писалась уже более солидными красками: там штурман носил тяжелые погоны капитана 3-го ранга, ЭНГ командовал кап-лей, из мичманской касты — всего один штурманский и один рулевой. А всю остальную черновую лямку тянула та же матросская пехота.

Так они и жили, считаясь кастой избранных. Белая кость, навигационная элита. Интеллигенты с циркулями, которые в любой момент могли уйти на дно первыми, до рези в глазах вглядываясь в дрожащую стрелку глубиномера.

Так вот, они, боцманята, видят всё. Безмолвные сфинксы в синих робах, взирающие на суету бренного мира. На их глазах рушатся карьеры, совершаются невидимые миру подвиги и творится беспросветная дичь.

А что вообще может матрос срочной службы, рулевой-сигнальщик 1-11-21?

Он объемлет всё.

От удержания глубины в девятибалльный шторм до ювелирного протирания гирокомпаса.

От управления десятками тысяч тонн стали до уникальной способности стать абсолютно прозрачным, когда в Центральном Посту летают адмиральские рукавицы.

Он может рулить, цепенеть от ужаса, щипать себя до синяков, получать ледяной струей из чайника за шиворот, держать дифферент, глотать матюки и с легкой, всепрощающей улыбкой Будды смотреть на мельтешение отцов-командиров.

А когда атомоход стоит на плавпирсе, рулевой - этот раб боцманской лампы, ползет с кистью и ветошью вдоль борта - ибо пришло время подкрасить то что заржавело...

А курс? Курс, если прикажет Родина, лодка проложит и без него. Ибо должен же кто-то в этот великий исторический миг просто сидеть в углу, молчать в тряпочку и быть единственным нормальным зрителем в этом сумасшедшем доме.