Ростех передал «Газпрому» первые серийные вертолеты Ми-171А3. Ми-171А3 — первый многоцелевой российский вертолет, соответствующий всем современным авиационным нормам и разработанный в том числе для полетов на морские буровые и добывающие платформы. Одна из важных характеристик Ми-171А3 — возможность выполнения полетного задания в сложных метеорологических условиях. Навигационное оборудование делает возможным использование машины даже в условиях тумана, осадков и плохой видимости.
Ростсельмаш запустил серийное производство самого мощного в России кормоуборочного комбайна RSM F 2750. Первая партия из 10 машин уже направлена в адреса сельхозтоваропроизводителей. Техническое превосходство RSM F 2750 обеспечивается мощным двигателем 770 л.с., позволяющим достигать производительности до 280 тонн в час при сезонной наработке до 30 000 тонн.
«КАМАЗ» представил новый автобетоносмеситель на шасси К5. Ключевой особенностью новинки стал вместительный барабан объёмом 12 куб. метров, позволяющий перевозить значительные объёмы бетонной смеси за один рейс, что существенно повышает эффективность работы на строительных площадках. Автомобиль комплектуется двигателем KAMAЗ Р6 мощностью 483 л.с. и механической 16-ступенчатой коробкой передач.
Группа «Инкаб» построила предприятие по производству подводного волоконно-оптического кабеля в Приморском крае. Общий объем инвестиций в проект достиг 1,2 млрд руб. Подводный ВОК рассчитан на срок службы не менее 25 лет и вмещает до 96 оптических волокон. Доля отечественного сырья в продукции достигает 92%.
На Красноярской ГЭС после модернизации досрочно введён в эксплуатацию очередной гидроагрегат. До начала модернизации гидроагрегат № 3 отработал более 50 лет. Завершить модернизацию всех двенадцати гидроагрегатов Красноярской ГЭС планируется до 2031 года. Повышенный КПД новых рабочих колес позволит увеличить производство возобновляемой электроэнергии более чем на 2% и снизить электрическую нагрузку на угольные ТЭЦ.
Группа СОЛЛЕРС дала старт серийному производству компонентов системы пассивной безопасности - рулевых колес, подушек безопасности и блоков управления системой на индустриальной площадке в Ульяновске. В проекте задействованы локальные поставщики материалов и краски для пенозаливки, пластиковых деталей, ткани для подушек безопасности, плат для блоков управления.
В Северодвинске после глубокой модернизации на ходовые испытания вышла многоцелевая атомная подводная лодка К-328 "Леопард"."Леопард" относится к серии многоцелевых атомных подводных лодок проекта 971 "Щука-Б". Эти субмарины создавались в качестве высокоманевренных охотников за подводными и надводными целями. Их отличает повышенная скрытность и высокая степень автономности.
Концерн ВКО "Алмаз-Антей" впервые представил новую радиолокационную станцию "Сокол". Одновременное применение нескольких "Соколов" позволяет создавать единое информационное поле. Система может обнаружить FPV-дрон на дальности 2 км, беспилотники самолетного типа на дистанции 5 км и способна одновременно вести наблюдение за 50 беспилотниками.
В МАИ успешно испытали антенну спутника-ретранслятора для миссии "Венера-Д". Кубсат, оснащенный антенной, призван обеспечить надежную связь исследовательских аппаратов с Землей. Устройство было протестировано в безэховой камере и подтвердило характеристики, заложенные при проектировании.
Калининградский янтарный комбинат модернизировал один из ключевых производственных этапов – очистку, сортировку и сушку самоцвета. За счет новых конструкторских решений производительность процессов увеличена вдвое. Добычу янтаря комбинат ведет на крупнейшем в мире месторождении – в Приморском карьере. На долю предприятия приходится около 89% мировой легальной добычи этого уникального самоцвета.
И помните: подтухающую промышленность всегда можно разделать на мелкие кусочки, обжарить с картохой и залить кетчупом. Очень даже, чё.
Троянский конь пятого-бис отсека, или Как степная любовь античность потопила
Как степная любовь античность потопила
Любовь, братцы, — это не стихи при луне читать. Это когда ты ради невесты готов врага в мясо изрубить, а она ради тебя — косы обрезать и на дно уйти. А ваши греки со своими деревянными конями пусть нервно курят торпеду в аппарате».
(Степная народная мудрость в вольном изложении трюмного машиниста Жанибека)
Жилой пятый-бис отсек БДРМ жил своей глухой, размеренной жизнью, пахнущей разогретым дыханьем отдыхающей смены , камбузом и чужими снами. Это была наша территория, наш железный андеграунд. В этот раз к нашей уютной компании из меня, сталевара Витька, моториста Сани и штатного секретчика Эдика, возомнившего себя реинкарнацией Сократа, прибился Жанибек.
Жанибек был трюмным машинистом родом из Джезказгана. Суровый степной парень, у которого вместо нервов были проложены стальные тросы, а в глазах плескалась такая древняя, первобытная тоска, какую можно встретить только у чабана, застрявшего между барханами со своей отарой. На флоте он быстро усвоил, что лучшая защита — это превентивное нападение, поэтому гаечный ключ из рук почти не выпускал.
В ту ночь Жаник пришел не с пустыми руками. В недрах его промасленной робы скрывался заветный груз: пачка грузинского чая №33.
— Пацаны, — сказал Жанибек, озираясь, как контрабандист. — Будем делать красиво. Будем делать купца по рецепту арестантов КарЛага.
Мы сгрудились вокруг железной банки из-под воблы. Витёк, как главный специалист по термодинамике, соорудил кипятильник из четырех лезвий «Нева» и куска провода — так называемый «бульбулятор». Вода закипела за секунды. Жанибек щедрой, не дрогнувшей рукой высыпал туда всю пачку чая. Варево мгновенно приобрело цвет сырой нефти и консистенцию гудрона.
— Пусть настоится, — скомандовал трюмный. — Иначе кайфа не будет.
Чифир — это вам не благородный английский файв-о-клок с оттопыренным мизинчиком. Это суровый флотский напиток, который бьет по нейронам с грацией корабельной кувалды. Когда банка пошла по кругу и мы сделали по паре обжигающих, вяжущих глотков, реальность в отсеке слегка сдвинулась. Сердце застучало азбукой Морзе, передавая в мозг команду «боевая тревога», глаза расширились, а по венам побежал веселый, колючий ток. Сон как рукой сняло.
Тут-то Эдика и понесло. Чифир разбудил в нашем шифровальщике ген античного сказителя.
— Вот вы сидите тут, гайки крутите, — начал Эдик, нервно потирая подбородок, — а ведь мир зиждется на эпосах. На великих трагедиях! Возьмите древних греков. Гомер! Одиссея! Иллиада! Там же сплошной морской устав и борьба за живучесть! Ахиллес бьется с Гектором, боги плетут интриги, корабли горят... Это масштаб! Это страсть! А мы что? Мы — пыль на транзисторах истории.
Витёк хмыкнул, вытирая губы рукавом:
— Да ладно, Эдик. Твой Ахиллес, если бы его к нам на погрузку картошки кинули, в первый же день бы свою пятку отморозил и в лазарет списался.
Жанибек, сидевший на перевернутом бачке, вдруг резко подался вперед. Глаза у джезказганца горели, как два прожектора на ходовом мостике.
— Э-э-э, братишка, — сказал он, выставив вперед ладонь с намертво въевшимся мазутом. — Тормози свой греческий пароход. Какой Ахиллес-махиллес? Что ты мне тут заморские сказки травишь? Ты послушай, как в степи рубились! Вот где масштаб! Вот где трагедия!
— И про что же там рубились в твоей степи? — снисходительно хмыкнул Эдик. — Про план по сдаче кумыса?
Жанибек посмотрел на него с таким глубоким презрением, с каким командир смотрит на забытую в шлюзе швабру.
— Э, ты не смейся. Я тебе сейчас расскажу эпос. Наш. Казахский. Называется «Козы Корпеш и Баян Сулу». Вот там любовь была — не чета вашим троянским проституткам. Там люди реально за базар отвечали!
В пятом-бис отсеке повисла звенящая пауза.
Витёк, который как раз собирался сделать глоток чифира, замер. Потом медленно опустил банку и издал звук, похожий на неисправный компрессор.
— Стой. Тормози, — прохрипел сталевар, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. — Как, ты сказал? Коза? И баян?
Саня-моторист рухнул на палубу, закрыв лицо руками.
— Екарный бабай... — простонал он сквозь хохот. — Это что за ансамбль песни и пляски аула имени Ильича? Коза на баяне лабает? А Сулу — это что? Типа сулугуни? Коза жрет сыр и играет на баяне?!
Эдик тоже не выдержал и мелко затрясся, поправляя невидимые очки.
Жанибек вскочил так резко, что банка с чифиром чуть не перевернулась. Его лицо потемнело. Он схватил разводной ключ, и на секунду мне показалось, что античная трагедия сейчас развернется прямо здесь, на линолеуме центрального прохода.
— Какой коза, мать вашу гидравлику?! — заорал Жанибек, перекрывая гул вентиляторов. — Вы что, совсем соляры перепили?! Козы — это имя! Батыр! Мужик ровный, конкретный пацан! А Баян — это девушка! Поняли, деревянные? Красивая, как торпеда перед выстрелом! А Сулу — это значит «красавица»!
Мы притихли. С трюмным машинистом, вооруженным разводным ключом и уязвленной национальной гордостью, спорить было опасно для здоровья.
— Всё, Жаник, остынь, — примирительно поднял руки Витёк. — Ну, не шарим мы в вашей лингвистике. Давай, трави свою историю про пацана Козы и торпеду Баян. Только давай так, чтобы нам, технической интеллигенции, понятно было. Введи в курс дела.
Жанибек шумно выдохнул, положил ключ на пайолы и сел обратно. Чифир в его крови требовал выхода, а уязвленная душа — сатисфакции.
— Слушайте сюда, салаги, — начал он, и в его голосе появились жесткие, рубленые нотки. — Расклад был такой. Жили два кента. Два бая. Карабай и Сарыбай. Дружили так, что водой не разольешь. И договорились они, еще до рождения детей: если у одного будет пацан, а у другого дочка — поженим их. Ударили по рукам. Зафиксировали в вахтенном журнале.
— Логично, — кивнул Саня. — Скрепление союза. Договор поставки.
— Вот! Рождается у Сарыбая сын — Козы. Нормальный пацан растет. А у Карабая — дочка, Баян. Но тут случается ЧП. Сарыбай умирает. И Карабай, гнида такая, решает дать заднюю. Включает динамо. Думает: «На хрена мне этот сирота Козы? Я свою дочку лучше пристрою». Типичный тыловик-снабженец, короче. И тут на горизонте нарисовывается Кодар.
— А это еще кто за хрен с горы? — поинтересовался Эдик, уже втянувшийся в сюжет.
— А Кодар — это местный борзый авторитет, — пояснил Жанибек, активно жестикулируя. — Типа комендантского патруля. У Карабая стада в степи чуть от жажды не передохли, а Кодар пришел, колодцы выкопал, скот спас. Карабай от радости говорит: «Всё, братуха, Баян — твоя!».
— Кидалово чистой воды, — констатировал Витёк. — Нарушение контракта. И что Козы?
— А Козы вырос. Узнал, что его законную невесту какому-то беспредельщику отдают. Берет коня, берет саблю и идет восстанавливать уставной порядок. Находит Баян. Они смотрят друг на друга — и всё. Искра, буря, замыкание на главном щите. Любовь!
Жанибек сделал театральную паузу, обвел нас горящим взглядом и отхлебнул черного варева.
— Но Кодар-то не пальцем деланный. Он понимает: в честном бою ему Козы не вывезти. Козы — батыр, у него броня толстая. И что делает эта крыса трюмная? Он дожидается, пока Козы уснет, подкрадывается, как диверсант, и отрезает ему голову!
— Ни хрена себе! — присвистнул Саня. — Жестко у вас там в степи вопросы решали. Никаких гуманитарных коридоров.
— А я тебе что говорю! Твои греки со своими деревянными конями отдыхают! — победоносно заявил Жанибек. — Но это еще не финал! Баян, когда увидела, что её любимого завалили, не стала сопли жевать. Она включает план «Перехват». Говорит Кодару: «Ладно, фраер. Ты победил. Выйду за тебя. Но у меня есть условие».
— Какое? — Эдик аж подался вперед, забыв про свой скепсис.
— Она ему говорит: «У меня для свадьбы воды нет. Выкопай мне колодец. Только глубокий, чтобы вода чистая была». Кодар, олень тупорылый, от радости берет лопату и начинает рыть. Роет день, роет два. Ушел под землю метров на двадцать. Глубина перископная! Баян стоит наверху. Кодар ей снизу кричит: «Эй, я до воды дошел! Как мне наверх подняться? Трапов-то нет!»
Мы затаили дыхание. Флотское воображение живо нарисовало картину: чувак на дне пустой балластной цистерны без трапа.
— И что она? — шепотом спросил Витёк.
— А Баян расплетает свои косы, — голос Жанибека стал зловещим, почти инфернальным. — Длинные, крепкие косы. Спускает их вниз и говорит: «Держись за мои волосы, я тебя вытяну». Кодар хватается. Она начинает его тянуть. Он висит над пропастью. И тут...
Жанибек сделал рубящее движение ребром ладони.
— Она достает кинжал и рубит свои косы к чертовой матери! Рубит концы! Кодар летит на дно колодца и разбивается в мясо!
— Да ла-а-адно! — выдохнул Эдик. — Вот это многоходовочка! Вот это БЗЖ! Идеальное устранение противника чужими руками!
— А то! — гордо сказал трюмный. — Но это еще не всё. Баян спускается к могиле Козы Корпеша, достает тот же самый кинжал и втыкает его себе прямо в сердце. Вскрывает систему. Чтобы вместе с любимым уйти на дно навсегда. И лежат они теперь в одной могиле в степи. Вот такая любовь, салаги. Вот такой вам коза и баян.
В отсеке повисла тяжелая, густая тишина. Только гудели насосы, да где-то под палубой глухо перекатывалась забортная вода.
Чифир давно остыл. Мы сидели и переваривали эту лютую, кровавую и по-настоящему великую степную трагедию, которую нам только что перевели на язык торпед, контрактов и судовой гидравлики. И знаете, в этом переводе не было никакой пошлости. Было кристально ясно: законы чести, предательства и возмездия одинаково работают что под степным солнцем, что на глубине в триста метров.
Витёк медленно поднял банку с остывшим «купцом», посмотрел на Жанибека уже совершенно другим, уважительным взглядом и негромко сказал:
— Сильно. Беру свои слова обратно, Жаник. Твои Козы и Баян — нормальные, правильные ребята. Греки курят в стороне.
А Эдик, поправив очки, задумчиво пробормотал:
— Да уж... Умели люди раньше вопросы решать. Без рапортов и согласований. Раз — и обрубила концы. Надо бы эту тактику на вооружение взять, когда механик в следующий раз докапываться начнет.
Мы тихо рассмеялись. Ночью в прочном корпусе вообще смеются тихо. А Жанибек сидел, гордый, как адмирал на параде, и только легонько покачивал своим разводным ключом. Степь победила античность с разгромным счетом.
Руслан и Людмила в адаптации для срочников подплава
Узнай, Руслан: твой оскорбитель
Волшебник страшный Черномор,
Красавиц давний похититель,
Полнощных обладатель гор. (Пушкин А. С.)
Руслан и Людмила в адаптации для срочников подплава
Официальное заявление для товарищей алгоритмов, бдительных цензоров и прочих инстанций с тонкой душевной организацией. Дабы избежать короткого замыкания в ваших нейросетях, докладываю по всей форме: употребление любых запрещенных, наркотических и расширяющих сознание веществ я категорически осуждаю. Осуждаю истово, беспощадно и с глубоким пролетарским отвращением.
Данный опус вообще не имеет никакого отношения к химическому дурману или пропаганде запрещенных препаратов. На атомном подплаве единственным легальным галлюциногеном всегда был корабельный устав, помноженный на полярную ночь и неиссякаемую фантазию старпома, от которых и без всякой химии можно было словить такой приход, что чертям тошно становилось. Так что выдыхайте, прячьте свои красные маркеры и читайте спокойно — здесь только суровая подводная лирика и никакого криминала.
Служба на Севере — это не только холод, бесконечное нарушение устава и лязг переборок. Это еще и великая школа контрабанды. Через КПП закрытого гарнизона мышь не проскочит без пропуска, но если матрос возвращается из отпуска, он способен пронести на себе всё, вплоть до малогабаритного ядерного реактора, если тот правильно упакован.
В тот раз из отпуска вернулся Алишер. Наш человек, парень с самого юга, где бескрайние казахские степи незаметно перетекают в раскаленные узбекские дыни. Для удобства флотской коммуникации его звали просто Аликом. Алик приехал не с пустыми руками. В недрах его бездонного рундука, зашитый в подкладку запасных трусняков, прибыл бесценный дар Чуйской долины. Субстанция, спрессованная до плотности оружейного плутония, зеленовато-коричневая и пахнущая так, что при одном случайном вздохе перед глазами начинали цвести маки и петь соловьи.
Лодка наша стояла у пирса, мертвая и гулкая. Начальство отбыло на берег, оставив дежурную смену наслаждаться полярной тоской. Мы вчетвером — я, сталевар Витёк, речной волк Саня и наш штатный антиковед, секретчик Эдик из рубки ЗАС — технично эвакуировались с железа. Выскользнули за КПП и поднялись на сопки.
Сопки в Гаджиево — это такие лысые каменные лбы, поросшие жестким ягелем, который хрустит под сапогами, как битое стекло. Ветер там дует всегда, пробирая до самых костей, но если найти правильную ложбинку между валунами, можно жить. Мы такую нашли.
Алик, священнодействуя, свернул «козью ножку» из обрывка газеты «На страже Заполярья». Чиркнула спичка. Сладковатый, тяжелый дым смешался с соленым запахом Баренцева моря и парами дизельного выхлопа, прилетевшими с пирса. По кругу пошел косяк мира.
Сделали по паре затяжек. Сначала ничего, только горло дернуло. А потом реальность вдруг стала мягкой, как перекипевшее сливочное масло. Камни вокруг показались теплыми, ветер перестал кусаться и начал петь какие-то восточные мантры, а свинцовое небо чуть-чуть подсветилось изнутри розовым светом.
Эдик сидел на камне, обхватив колени, и задумчиво смотрел вниз, на пирс, где суетилась крошечная, похожая на муравья фигурка дежурного по дивизии.
— Братцы, — медленно, с расстановкой произнес Эдик, выпуская тонкую струйку дыма. — А вы в курсе, что у нашего замполита фамилия Черноморов?
— Ну Черноморов и Черноморов, — лениво отозвался Витёк, созерцая свои яловые сапоги. — Какая разница, как эту язву зовут? Он мне вчера за неуставную бляху весь мозг чайной ложечкой выел. Гнида он, а не Черноморов.
— Эх вы, темнота трюмная, — вздохнул Эдик, и в его глазах снова зажегся огонь невостребованного филолога. — Вы же Пушкина не читали. «Руслана и Людмилу» не помните. А ведь Александр Сергеевич всю нашу флотскую систему двести лет назад расписал, как по нотам. Прямо в уставной форме.
Алик, затягиваясь, хитро прищурился:
— Пушкин — уважаемый человек был. Как наш Абай, только с бакенбардами. Давай, Эдик, трави свою сказку. Только без сложных слов, а то у меня от этого гос-плана уже крыша набекрень едет.
— Слушайте сюда, — Эдик откашлялся и принял позу античного оратора. — Жил-был такой великий князь Владимир. Считай, командующий флотилией. И была у него дочка, Людмила. Не баба — а мечта. Красавица, комсомолка, спецпаёк и отдельная квартира в Питере, на Невском. Естественно, вокруг нее весь офицерский состав хороводы водит. Три главных кандидата. Один — Рогдай, дерзкий морпех, кулаки с пивную кружку, мозгов как у чайки. Второй — Фарлаф, типичный тыловик, интендант, пузо вперед, щеки из-за спины видать, только жрать и воровать умеет. Третий — Ратмир, залетный красавчик, пижон с надводного флота.
— А Руслан кто? — перебил Саня-моторист, передавая косяк.
— А Руслан, Саня, — это настоящий командир атомной подводной лодки. Суровый, конкретный мужик. Он эту Людмилу честно у комфлота по тендеру выиграл, женился на ней. И вот, первая брачная ночь. Они только-только, понимаешь, команду «К погружению товсь!» подали, клапана открыли, собираются стыковку агрегатов производить… И тут — бац! Полное обесточивание отсека. Аварийная тревога, дым, гром, вой сирен.
Витёк понимающе кивнул:
— Знакомая фигня. У нас так в девятом отсеке было, когда муфта на генераторе полетела. И чё дальше?
— А дальше, — зловеще прошептал Эдик, — из вентиляционной шахты вылетает наш замполит. Черномор. Ростом метр с кепкой, лысый, но с бородой. И эта борода у него — как швартовый конец. В ней вся его политическая сила и административный ресурс. Он Людмилу хвать — и в форточку уволок! К себе в штабную пещеру!
Саня-моторист нахмурился, пытаясь сфокусировать расползающийся под действием чуйской травы взгляд.
— Стой, Эдик. Ты мне физику процесса объясни. Как он ее уволок? У бабы вес минимум полста кило. Замполит — карлик. У него ни подъемной силы, ни аэродинамики. У него что, в бороду гелиевые баллоны вшиты были? Или у него там антигравитационный двигатель стоял?
— Балбес ты, Саня, — засмеялся Алик. — Это же магия! Джинн-шайтан! Он покурил хорошего плана, сказал «сим-салабим», и она сама за ним полетела, как миленькая. На Востоке такие фокусы каждый второй суфий делает.
— Никаких шайтанов! — отрезал Эдик. — Это чистая политработа! Он ее идейно обработал и на личном авторитете поднял. В общем, Руслан понимает: бабу увели, комфлота рвет и мечет, грозит сорвать погоны. Руслан садится на своего коня — считай, заводит свой атомный крейсер — и прет напролом спасать жену. И вот тут начинается самое интересное. Выходит Руслан в заданный квадрат, а там — Голова.
— Какая еще голова? — не понял Витёк.
— Огромная! Размером с пятиэтажку! Стоит посреди полигона и храпит так, что волны в обратную сторону идут.
Мы дружно посмотрели вниз, на залив. Прямо под нами, на другой стороне губы, высился гигантский, белый, похожий на исполинский череп купол РЛС — радиолокационной станции дальнего обнаружения. В тумане, который начала генерировать наша измененная травой психика, этот купол вдруг показался пугающе живым. Мне даже почудилось, что он медленно, тяжело вздыхает.
— Во-во! — обрадовался Эдик. — И Руслан ей прямо в ноздрю — пикой! Голова чихнула, с нее слетела шапка-невидимка и древний меч. Руслан меч забрал, Голову на гауптвахту сдал и погнал дальше. Выходит он на Черномора. А тот уже в воздухе висит, бородой машет. Руслан прыгает, хватает его за эту самую бороду. И они летят!
— Куда летят? — обалдел Саня.
— В стратосферу! Черномор орет: «Отпусти, сука, я тебя под трибунал отдам, я тебе партбилет на стол положу!» А Руслан за бороду держится и отвечает: «Хрен тебе, товарищ замполит, неси меня к моей законной жене, пока я тебе твой идеологический аппарат не вырвал с корнем!»
Смесь северного ветра, кислородного голодания и чуйского хлорофилла сделала свое дело. Реальность вокруг нас окончательно сорвалась с якоря и поплыла.
Я посмотрел на пирс. Внизу, по бетонным плитам, шел реальный капитан второго ранга Черноморов — наш корабельный замполит. Он был в своей любимой, не по уставу длинной канадке с огромным меховым воротником. Ветер трепал полы его куртки, и мне вдруг с кристальной, пугающей ясностью показалось, что это не куртка. Это черная, бесконечная борода, которая стелется за ним по всему пирсу, цепляется за кнехты и обматывает швартовые тумбы.
И шел он не просто так. Он не касался земли. Замполит летел. Летел метрах в двух над бетоном, смешно перебирая в воздухе короткими ножками в хромовых ботинках.
— Братцы, — просипел я, толкая Витька в бок. — Смотрите. Он же летит. Ей-богу, летит!
Витёк уставился вниз. Его глаза округлились, челюсть отвисла.
— Мать моя гидравлика… Точно летит. На антигравитационной тяге идет, падла! Без единого выхлопа!
Алик вдруг подскочил на своем валуне. Глаза у узбека горели тем диким, первобытным огнем, с которым его предки брали штурмом Бухару.
— Это не замполит! — закричал он, тыча пальцем вниз. — Это ифрит! Злой дух из пустыни! Он украл пери Баде-аль-Джамал и сейчас несет ее в свой зиндан! Рубить надо! Где мой кривой скимитар?!
Витёк, который всегда был человеком дела, мгновенно поддался всеобщей шизофрении. Он схватил валявшуюся рядом тяжелую ржавую монтировку, оставленную связистами.
— Я сейчас ему эту бороду на кардан намотаю! — зарычал сталевар. — Я ему покажу, как чужих баб по вентиляции тырить! К бою! Залп всеми аппаратами!
Он реально рванул было вниз по сопке, размахивая монтировкой, как мечом кладенцом. Если бы не Эдик, история Северного флота обогатилась бы первым случаем убийства политработника монтировкой на почве галлюциногенного прочтения русской классики.
Эдик вцепился в Витька мертвой хваткой.
— Стой, дурак! Стой, кому говорят! — шипел филолог, вися на спине у моториста. — Не ломай сюжет! Руслан сам должен бороду отрубить! Это закон жанра! Если ты сейчас замполита монтировкой огреешь, нам дисбат светит, а не хэппи-энд с княжной!
Мы втроем повалили Витька на мох. Он отбивался, кричал что-то про заклинившие клапана и поруганную честь комфлота, но трава брала свое, мышцы слабели. Мы лежали на холодных камнях вчетвером, глядя в серое, кружащееся по спирали небо.
А внизу, по пирсу, обыденно и скучно семенил своими короткими ногами замполит Черноморов, не подозревая, что только что избежал гибели от рук ополоумевшего уральского богатыря.
Алик лежал на спине, раскинув руки, и счастливо, беззвучно смеялся.
— Эх, Эдик, — протянул он мечтательно. — Красиво ты рассказал. Только неправильно. Не Руслан это был. Это был батыр Ертостик. Он скакал на своем волшебном коне Шалкуйрыке, который быстрее ветра летал и человеческим голосом разговаривал. И отрубил он Черномору не бороду, а его поганую партийную книжку. И сразу наступил коммунизм, и всем выдали по казану плова.
Витёк, тяжело дыша, выпустил из рук монтировку.
— Не, пацаны. Вы не понимаете. Главное — это Голова. Вы прикиньте, если бы мы к той РЛС реально подобрались? Это ж сколько там цветмета внутри? Сдать бы эту Голову в приемку — мы б до конца службы сгущенку жрали.
А я лежал, смотрел на проплывающие над сопками рваные свинцовые тучи и думал, что Пушкин все-таки был гением. Потому что только истинный гений мог двести лет назад так точно, так филигранно описать весь этот наш беспросветный, дикий, матерный, промерзший насквозь военно-морской абсурд, в котором только и остается, что верить в сказки, курить траву и надеяться, что однажды ты все-таки отрубишь эту чертову бороду и улетишь домой.
Ветер с залива ударил в лицо влажной солью. Наваждение отпускало. Пора было спускаться обратно в трюм, к насосам, мазуту и реальности, в которой чудес не бывает, а есть только график несения дежурно-вахтенной службы.
Шестой дизельный отсек БДРМ — это не просто географическая координата в стальной кишке подводной лодки. Это акустическая и обонятельная...
...преисподняя. Здесь воздух можно резать ножовкой по металлу, а потом намазывать на хлеб. Пахнет солярой, перегретым железом, озоном и той специфической мужской тоской, которая кристаллизуется только на глубине ста метров.
Но сейчас, глубокой ночью, когда начальство мирно плющит лица в каютах, в глухом трюме шестого отсека происходила тайная вечеря. Пахло не солярой. Пахло праздником.
Вокруг канистры с заботливо набодяженным «шампанским шилом» — спиртом, разведенным компотом из сухофруктов и зверски взболтанным до образования легкомысленных пузырьков — сидел триумвират.
Первым был Витёк, трюмный машинист. До призыва он успел закончить сталелитейный техникум где-то на Урале и теперь воспринимал лодку исключительно как недоделанную доменную печь. Вторым сидел Саня, моторист, прибывший прямиком из речного училища на Оби, где он два года крутил гайки на ржавых буксирах. А третьим, как экзотический попугай в курятнике, затесался Эдик.
Эдик был секретчиком. Обитателем железного сейфа рубки ЗАС. Птица гордая, запертая, с первой формой допуска. До того как Родина обрила его под ноль, Эдик учился на филфаке, специализировался на античной литературе и знал древнегреческий лучше, чем устройство родного противогаза. Сюда, в трюмную мглу, он спустился на запах этилового чуда, принеся с собой интеллигентную бледность и желание поговорить о высоком.
«Шило» пошло по кругу в помятой алюминиевой кружке. Запили, занюхали промасленной ветошью. Души развернулись.
— Вот вы всё ноете, братцы, — вытирая губы тыльной стороной ладони, начал Эдик, и в его голосе зазвенели лекторские нотки. — Годковщина, говорите? Офицеры звери? Палубу драить тяжело? Вы просто не понимаете исторического контекста. Вся наша флотская служба — это жалкая пародия на древнегреческий эпос. Античность — вот где был настоящий, концентрированный неуставняк!
— Ой, да ладно заливать, — хмыкнул Саня, поправляя робу. — У них там тепло было. Оливки, теплоходы белые, бабы в простынях ходят. Сиди себе на фарватере да вино глуши. Ни тебе штормов в Баренцевом, ни обледенения клапанов.
— Темнота ты речная, обская, — снисходительно вздохнул Эдик, принимая кружку на второй круг. — Там такие страсти кипели, что наш командир дивизии показался бы вам воспитателем детского сада. Взять хотя бы Гефеста. Знаете такого? Главный механик Олимпа. Чистейший маслопуп высшего разряда! Мужик день и ночь у наковальни корячится, доспехи кует, системы жизнеобеспечения богам налаживает. А жена у него — Афродита. Главная гарнизонная красавица. И пока он в трюмах, значит, молотком машет, она с Аресом — это такой местный начальник гарнизонной гауптвахты, тупой, но в красивых доспехах, — в командирской каюте любовь крутит!
Витёк, сталевар, сочувственно крякнул. Тема неверных жен на флоте всегда отзывалась тупой болью в районе печени.
— И чё механик? — нахмурился Витёк. — В табло этому Аресу прописал? Или развод и тумбочку пополам распилил?
— В том-то и дело, что он к вопросу подошел как грамотный инженер, — Эдик победно поднял палец. — Он из титана и бронзы выковал невидимую сеть. Тонкую, как паутина, но крепкую, как танковая броня. И над койкой их закрепил. Те только начали, понимаешь, стыковку агрегатов производить — а Гефест рубильник дерг! Сеть упала и зафиксировала их в самом непотребном виде. А потом он всех адмиралов Олимпа созвал поржать. Чистая техническая победа разума над грубой пехотной силой!
— Молоток мужик! — восхитился Витёк. — Это ж надо допуски так рассчитать! У нас на заводе, если блюминг заклинит, так там ломами не разгребешь, а тут — нанотехнологии, мать их! Сразу видно, с металлом человек на «ты». Уважаю.
— Это всё фигня, — отмахнулся Эдик, глаза которого уже блестели от выпитого спирта. — Римляне — вот кто умел по-настоящему оттягиваться. Слышали про Апулея? «Золотой осел» называется. Это вообще пособие по выживанию «карася» в жестких условиях.
Саня моторист с сомнением посмотрел на пустую кружку.
— Осел? Это про замполита нашего, что ли?
— Бери выше! — Эдик вдохновенно подался вперед. — Был такой пацан, Луций. Залетел по дурости. Решил с магией поиграть, мазью намазался и превратился в натурального осла. Копыта, хвост, уши. И всё — приплыли. Погнали его по этапу. И били, и грузили на него сверх нормы, и жрать не давали. Чисто первый год службы на ПТК!
— Знакомая картина, — вздохнул Саня. — У нас на барже так матросов заставляли уголь из трюма на палубу ведром таскать, когда транспортер сдох. Чистые ослы.
— Но слушайте дальше! — Эдик сделал паузу, как заправский театральный режиссер. — Попадает этот осел в услужение к богатым людям. А там — знатная матрона. Жена олигарха местного. Увидела она этого осла без штанов. А у осла, ну, вы понимаете... там не просто шпилька, там карданный вал от главного двигателя! И эту матрону, грубо говоря, перемыкает по фазе. Она понимает, что все ее патриции в тогах — это просто жалкая маломощная автоматика, а тут — дизель-генератор в чистом виде!
— И чё? — сглотнув слюну, хрипло спросил Витёк. — Прямо с животным?
— Абсолютно! — Эдик торжествующе кивнул. — Она его выкупает на ночь. Ведет в свою элитную каюту. Кладет на персидские ковры. Осел в шоке, думает — сейчас на живодерню сдадут или пахать заставят. А матрона его обнимает, целует в мохнатую морду и начинает... производить стыковку.
— Гидроудар мне в печень... — прошептал Саня-моторист, широко раскрыв глаза. — Это ж какие у нее сальники должны быть, чтобы такой вал выдержать?! Там же зазоры не совпадут! Разорвет же цилиндр к чертовой матери!
— Вот! — засмеялся Эдик. — Античный сопромат рыдает горючими слезами! А она — ничего! Справилась! Пишет Апулей, что полное сопряжение механизмов прошло успешно. Причем баба так втянулась в этот процесс, что потом требовала продолжения банкета каждый вечер. Осел там пахал похлеще, чем на мельнице, только в горизонтальном положении.
— Слушай, ну это прямо как у нас в мартене. Температура плавки такая, что шлак кипит, а чугун прет так, что желоб плавится! Баба — огонь, конечно. Рисковая. Я б на такое без защитной маски и асбестового фартука не пошел.
— Это еще что, — Саня подлил в кружку остатки «шампанского шила». — У нас на Оби как-то буксир РТ-300 сломался. Так мы туда вал от трактора примастырили через переходную муфту. Тоже думали — порвет на хрен всю корму. Ничего, притерлось! Вибрировало, правда, так, что зубы стучали, но баржу дотащили. Так что я эту римскую бабу понимаю. Главное — хорошая смазка и чтоб обороты плавно набирались.
Секретчик Эдик смотрел на своих слушателей и чувствовал катарсис. Ни на одном филологическом семинаре, ни на одной кафедре античной литературы он не встречал такого глубокого, такого технически точного понимания текстов второго века нашей эры. Здесь, на глубине ста метров под свинцовыми волнами, Луций в ослиной шкуре и похотливая римская матрона обретали плоть, кровь и вписывались в строгие законы механики.
— Выпьем, братья, — торжественно сказал Эдик, поднимая алюминиевую тару. — За надежность конструкций! За бесперебойную работу механизмов! И за тех героических женщин, которые не боятся нестандартных габаритов!
Они сдвинули кружки. В глухой тишине дизельного отсека звякнул металл. «Шампанское шило» обожгло горло, оставляя послевкусие компота, машинного масла и легкой античной грусти. А где-то наверху, над их головами, мерно катил свои ледяные волны суровый, не знающий ни мифов, ни сопромата океан.
11 февраля 1992 года в Баренцевом море произошло столкновение российской атомной подводной лодки "Кострома" и американской атомной субмарины SSN-689 Baton Rouge. Несущая ядерные торпеды, крылатые и противокорабельные ракеты подлодка США получила столь сильные повреждения, что на три года оказалась выедена из строя, а затем была утилизирована. Российская субмарина проекта 945 "Барракуда" отделалась "легким испугом" и через некоторое время вернулась в строй.
Воспоминания
Адмирал Игорь Касатонов в своих воспоминаниях «Флот вышел в океан» пишет: «20 подводных столкновений, в большей степени по вине американцев, произошло за последнее время. Наиболее тяжёлым был таран «К-19» 15 ноября 1969 года, уложивший американскую лодку «Гэтоу» на дно Баренцева моря. Тогда только чудо спасло американцев от гибели».
…Таких примеров – десятки, если не сотни. Аварии и катастрофы, как правило, не описывались в прессе – во времена холодной войны, да и после них было принято всё засекречивать. И тогда не было Интернета и Викиликса. Да и моряки в силу привычки не склонны к тому, чтобы ворошить прошлое. Но хоть и с большим опозданием, а правда пытается всплыть наружу. Так всплывает маслянистое пятно, сигнализируя о том, что где-то в глубине моря произошла авария. И только недальновидный отмахнётся, глядя на это пятно. Правда нужна ведь не для того, чтобы покопаться в старой ране. Она нужна хотя бы для того, чтобы извлечь уроки и не допустить повторения трагедии.
Мой знакомый подводник, ныне пенсионер, Анатолий Сафонов в своём сайте написал: «…капитан 1-го ранга Валерий Медведев является патриотом своей страны, которой он всю свою жизнь беззаветно служил. Свою любовь к Родине он проявил в образцовом исполнении служебных обязанностей…»Похоже на строчку из партийной характеристики. Но, по словам самого Сафонова, не склонного ни к сентиментальности, ни к большому уважению к партийно-политическим органам, слова эти применительно к Медведеву справедливы и точны.
Среди них на Северном флоте:
1. Столкновение в 1968 г. АПЛ «К-131» с неустановленной АПЛ ВМС США. Этот факт американцы, полагая, что наша лодка затонула, длительное время тщательно скрывали от общественности своей страны, журналистов и даже международной организации «Гринпис»;
2. Столкновение в 1969 г. АПЛ «К-19» с АПЛ "Гато" ВМС США;
3.Столкновение в 1970 г. АПЛ «К-69» с неустановленной АПЛ ВМС США;
4. Столкновение в 1981 г. АПЛ «К-211» с неустановленной АПЛ ВМС США;
5. Столкновение в 1983 г. АПЛ «К-449» с неустановленной АПЛ ВМС США;
6. Столкновение в 1986 г. АПЛ «ТК-12» с АПЛ «Сплендид» ВМС Великобритании;
7. Столкновение в феврале 1992 г. АПЛ «К-276» в наших территориальных водах с АПЛ «Батон Руж» ВМС США;
8. Столкновение в марте 1993 г. АПЛ «Борисоглебск» с АПЛ «Грейлинг» ВМС США..
На Тихом океане:
1. Столкновение в июне 1970 г. в полигоне боевой подготовки у Камчатки АПЛ «К-108» и АПЛ «Тотог» ВМС США;
2. Столкновение в 1974 г. в этом же районе АПЛ «К-408» с АПЛ «Пинтадо» ВМС США;
3. Столкновение в 1981 г. в заливе Петра Великого (на подходах к Владивостоку) АПЛ «К-324» с неустановленной АПЛ ВМС США.
Почти все столкновения в полигонах боевой подготовки были с АПЛ ВМС США, ведущими разведку на подходах к нашим военно-морским базам (ВМБ) и записывающими гидроакустические шумовые «портреты» наших АПЛ по плану операции «Хоулистоун». За это их командирам хорошо платили.
Как правило, американские АПЛ, чего греха таить, имея меньшую шумность и большую дальность обнаружения средствами гидроакустики, ожидали выхода наших лодок из баз, находясь как бы в засаде. С обнаружением наших лодок занимали позицию слежения за ними на кормовых курсовых углах последних, т.е. в мертвой зоне (зоне тени) гидроакустических средств наблюдения наших АПЛ и не могли наблюдаться ими. При выполнении маневров нашими подводными лодками, связанных с изменением курса или глубины погружения, даже при кратковременном взаимном гидроакустическом контакте, столкновения избежать не удавалось прежде всего из-за дефицита времени и особенно - информации о пространственной ориентации их относительно друг друга. Таким образом, столкновения подводных лодок происходили в практически неконтролируемой обстановке и приводили к тяжелым повреждениям подводных лодок.
О столкновении
В декабре 1991 г. состоялось мое назначение на должность командира 6-й ДиПЛ. Вступить в командование соединением мне пришлось в непростое для нашей страны и флота время. С одной стороны, в России бушевали политические бури, экономика начала пробуксовывать, с другой — поставленных задач по охране морских рубежей нашей Родины никто не отменял. Несмотря на трудности с материально-техническим обеспечением и задержки с выплатой денежного содержания военнослужащим, АПЛ дивизии регулярно выходили в море. Способствовало этому и хорошее техническое состояние наших кораблей, так как самой старшей лодке дивизии было чуть больше пяти лет (АПЛ пр.705 были выведены из состава сил постоянной готовности и передавались в 33-ю ДиПЛ).
В феврале состоялся мой выход в море старшим на борту К-276. Экипажу под командованием капитана 2 ранга Игоря Григорьевича Локтя предстояло отработать задачи БП в одном из полигонов нашего флота. Но сначала небольшая предыстория.
Исторически сложилось так, что мы всегда вели отсчет линии своих территориальных вод, если говорить упрощенно, от двух наиболее выступающих точек. Для Севера, например, такими точками были м. Цып-Наволок полуострова Рыбачий и северная оконечность о. Кильдин. Совершенно иной подход к определению границы территориальных вод существует у американцев: они считают, что исходные линии, от которых начинаются территориальные воды, следует проводить с учетом изгиба береговой линии, и по их мнению, наши территориальные воды простирались от м. Цып-Наволок до м. Сеть-Наволок и далее от м. Сеть-Наволок к о. Кильдин.
Назначенный нам полигон находился, согласно нашим определениям, в наших территориальных водах. Командиру АПЛ это придавало некоторую самоуспокоенность, так как времена жестких столкновений периода холодной войны прошли и нарушения территориальных вод АПЛ NАТО не практиковалось. А так как мы находились в своих территориальных водах, то установленный в полигоне дальний контакт был классифицирован как рыболовный траулер.
В действительности дело обстояло несколько иначе. Командир американской АПЛ вел патрулирование у берегов России. Обнаружив К-276, он начал за ней слежение и действовал агрессивно, тем более что мы, как он считал, находились в международных водах. Здесь надо заметить, что долгое время у американских подводников была своя, очень агрессивная, манера подводного плавания и слежения, они были уверены в своем превосходстве, поэтому при нестандартном развитии ситуации, достаточно часто шли на её обострение. В нашем случае последствия такого стиля мышления оказание, весьма печальными.
Работая по плану учений, мы начали маневр по всплытию на сеанс связи, изменяя параметры движения и глубины. В какой-то момент «супостат» потерял контакт с нами и, чтобы восстановить его, сделал рывок в точку последнего контакта. Его расчеты оказались неверны, выводы о нашем маневрировании неправильны, более того, он ошибся и в оценке глубины нахождения нашей лодки, поэтому оказался над нами, мы же при всплытии въехали ему ограждением рубки в носовую часть с левого борта. Насколько я представляю, «впилили» ему в район киля где-то перед ограждением рубки.
К-276 начала проваливаться на глубину с большим креном. Но наши подводники не растерялись и управления кораблем не потеряли, погружение было приостановлено, лодка продолжала чутко слушаться команд.
Первая мысль была, что мы подняли на корпус рыбака, стоявшего на стопе. Поэтому мы отошли на пару миль в сторону, всплыли на поверхность, осмотрелись. Наверху ночь, звезды в кулак, море спокойно, мороз, легкое парение над водой. Вдали мерцают огни рыболовецких судов. Связались с рыбаками по радио, они сообщили, что сигналов SОS не зафиксировали. Ну все, думаем, камнем ушли на дно, даже сигнала бедствия не успели подать. Доложили на берег о происшедшем, получили команду полигон не покидать. Находясь в заданной точке, мы попутно вели обследование места происшествия, пытаясь обнаружить следы столкновения.
Американская АПЛ SSN689 «Ваtоn Rouge» типа «Los Angeles», а это была именно она, как стало известно позже, так и не всплыла. Основной причиной этого, я думаю, было понимание командиром американской АПЛ неправомерности своих действий. Поэтому он, даже несмотря на очень непростую обстановку на борту лодки, предпочел не всплывать, а на максимально возможном ходу покинуть район столкновения. И здесь еще раз уместно возвратится к стилю поведения американских подводников — мысли об оказании помощи у них видимо не возникало. «Ваtоn Rouge» благополучно «доковылял» до родных берегов. Столкновение вызвало большой резонанс в американском конгрессе, тем более, как стало известно во время слушаний, на лодке после столкновения возник пожар, имелись жертвы среди личного состава и корабль из-за полученных повреждений пришлось списать из боевого состава.
По возвращении в базу, как и положено, мы по команде подали морской протест в юридическую контору №1 Мурманска, в которой подробно изложили наши претензии. Бумага пошла по инстанциям, событие стало достоянием гласности, в дело вступили дипломаты. Начался обмен мнениями, консультации — и все плавно сошло на нет: американцы умело отстаивали свою точку зрения, а в нашей стране уже, видимо, было не до соблюдения наших прав на море и сохранения неприкосновенности наших территориальных вод.
В дивизии работала комиссия и проводилось расследование. Наши действия были признаны правильными, наказаний не последовало, но… потом при каждом удобном случае начальники различных уровней любили объяснять нам, как надо себя вести в море и что мы из международных правил нарушили.
Основные повреждения у К-276 были в районе ограждения прочной рубки. Ремонтно-восстановительные работы велись очень долго.
Заключение
«Baton Rouge» не всплыла. Её командир правильно решил, что виновник столкновения всё-таки он. Он ведь знал, что по российским документам полигон – территориальные воды России. На максимально возможном после столкновении ходу, он покинул район. В дальнейшем стало известно, что кроме повреждений, на борту лодки вспыхнул пожар. Были погибшие подводники. «Baton Rouge» получила такие повреждения, что её восстановление признали нецелесообразным. Лодку вывели из состава ВМС США. Вся эта история сопровождалась большим скандалом в Конгрессе США.
Командир «Костромы» приказал нарисовать на рубке субмарины звезду, в центе которой была цифра 1. Эту традицию заложили советские подводники во время Второй мировой войны. Цифры в звездах на рубке обозначали количество потопленных кораблей врага. «Кострома» прошла восстановительный ремонт, до сих пор находится в составе Северного флота, и на её рубке нарисована звезда с цифрой 1.
Ставьте лайки, подписывайтесь на канал, делитесь ссылками в социальных сетях. Спасибо за внимание!
В центральном посту ракетного подводного крейсера пахнуло душком страха смещенного с старым железом и п безнадежностью. Но приборы показывали не безнадежность. Приборы, эти беспристрастные свидетели человеческой драмы, выплевывали цифры, от которых у вахтенного химика по спине полз липкий, арктический холод.
— Такого не бывает, — прошептал он, протирая окуляры КГА, словно это могло изменить кривую на графике. — Это же не отсек, это бомба.
Интрига закручивалась в тишине автономки, где-то на глубине ста двадцати метров. По всем канонам подводной войны, превышение ПДК по углеводородам означало одно из двух: либо пожар, который пока прячется в переборках, либо катастрофическую утечку ГСМ. Но в трюмах было сухо, как в горле у старпома, а датчики продолжали орать немым красным цветом. Особенно свирепствовали приборы во втором и пятом "Бис" жилых. Там, где в три яруса спал свободный от вахты экипаж, концентрация метана и сероводорода достигла значений, при которых в учебниках по борьбе за живучесть обычно рисуют огненный гриб и пишут слово «Аминь».
Никто ничего не понимал. Механики, электрики и все остальные ползали на карачках, обнюхивая каждый фланец, каждый сальник. Офицеры переглядывались, подозревая диверсию или неведомый дефект прочного корпуса. Атмосфера накалялась. Люди дышали этим невидимым ядом, но — и в этом заключалась первая странность — никто не морщился. Рецепторы семидесяти человек, запертых в стальной бочке, за три недели похода совершили эволюционный прыжок назад, в сторону простейших. Они просто перестали распознавать запах сероводорода. Нос стал бесполезным придатком, верящим только в стерильность регенерации.
— Товарищ командир, — доложил КЬЧ-5, голос его дрожал от непонятного унижения. — По всем отсекам — газовый фронт. Мы всплываем или взлетаем. Третьего не дано.
Лодка пошла наверх. Всплытие «по нужде» — не по оперативной, а по самой что ни на есть физиологической и технической. Крейсер пробил ледяную кашицу, и в центральный ворвался первый глоток забортного воздуха.
Вахтенные, выходившие на мостик, были похожи на людей, покидающих газовую камеру. Но настоящий катарсис наступил позже.
Когда первая смена, пробыв на свежем воздухе положенные пятнадцать минут, начала спускаться назад, в чрево атомохода, они замерли на ступенях трапа. На их лицах отразилась такая гамма чувств, будто они увидели сатану, жарящего яичницу на реакторе.
— Матерь божья... — выдохнул вахтенный офицер, зажимая нос рукавом канадки. — Закройте люк! Выжгите здесь всё!
Он зашел в центральный и посмотрел на своих товарищей как на прокаженных. Внизу, в теплом и уютном свету приборов, пахло не просто «утечкой». Там пахло концентрированным, выдержанным, многослойным перегаром... но не спиртовым, а тем самым, биологическим. Пахло так, что слезились глаза даже у видавших виды крыс.
И только тогда, в конце девяносто третьего года, в этой точке абсолютного абсурда, пришло осознание. Это была не техническая неисправность. Это была эпоха пердёжного газа.
Страна, рушившаяся на куски, не могла кормить своих защитников мясом. Интенданты, чьи совести были распроданы вместе с флотским мазутом, загрузили на борт тонну гороха и фасоли — дешевого растительного белка, призванного заменить собой всё: от тушенки до чувства собственного достоинства.
Экипаж, этот гигантский коллективный кишечник, послушно перерабатывал бобовые в метан в течение двадцати суток. Газоанализаторы честно фиксировали результат этой алхимии нищеты. Гипотетический экипаж гипотетической лодки шел сквозь океан, превратившись в одну большую реактивную горелку.
В этом и заключался великий сарказм времени: самая грозная сила в мире, способная превратить континенты в радиоактивную пыль, едва не самоликвидировалась из-за того, что на завтрак, обед и ужин у нее был горох «флотский». Океан молчал, скрывая в своих глубинах этот ароматный позор, а где-то в штабах писали отчеты о «высокой боеготовности», пока офицеры в отсеках пытались не чиркать спичками, чтобы не войти в историю как первый в мире экипаж, погибший от собственного метеоризма...
Девяносто третий год не просто наступил — он обрушился на нас всей тяжестью гниющей империи, оставив офицеров и матросов один на один с бездонным чревом атомного крейсера и гулкой пустотой в карманах. Зарплату превратили в миф, в абстракцию, которую обсуждали в курилках с той же долей веры, что и второе пришествие. Моряки уходили в автономку не защищать величие, а прятаться от хаоса, который творился на берегу, где вчерашние адмиралы торговали медью, а жёны подводников в ЗАТО учились варить суп из надежд и безнадёжья .
В провизионку вместо золотистых банок тушёнки, пахнущих довоенным покоем, загрузили смерть для кишечника — серые, пыльные мешки с горохом и фасолью. Это была продовольственная капитуляция. Флот предали не американские акустики, а интенданты с пустыми глазами, выдавшие экипажу стратегический запас музыкального топлива вместо калорий.
Кок, чей взгляд за две недели стал походить на взгляд инквизитора, творил свою черную мессу. Горох был везде. Он пропитал переборки, он стал частью экипажной ДНК.
Горох и фасоль. Фасоль и горох.
Кок, человек творческой души и ограниченных ресурсов, быстро понял, что деваться некуда. Кулинарная эволюция на борту пошла по какому-то извращённому, спиралевидному пути. В понедельник их ждал гороховый суп, плавно перетекающий в фасолевое пюре на ужин. Во вторник на завтрак подавали нечто, гордо именовавшееся «бобовой лапшой», а к обеду — гороховый кисель, субстанцию настолько плотную, что её можно было использовать для заделки мелких пробоин в легком корпусе.
Через две недели экипаж стал представлять собой единый, слаженный биологический механизм по переработке растительного белка. В замкнутом пространстве прочного корпуса, где каждый кубометр воздуха на счету, это неизбежно должно было привести к технологическому коллапсу.
Подводники ели его в жидком, твердом и газообразном состояниях. Это была алхимия нищеты: как превратить тонну бобовых в боевое дежурство.
К середине похода физиология начала брать свое. Человеческий организм, запертый в стальной капсуле под сотнями метров ледяной воды, — штука хрупкая, но мстительная. В жилых отсеках воцарилась атмосфера, которую не смог бы описать ни Данте, ни Кафка. Воздух стал плотным, осязаемым, почти маслянистым. Они дышали продуктами собственного распада, и каждый выдох был пропитан горечью осознания: вот оно, истинное лицо «нового мирового порядка.
Отсюда и результат..
Послесловие
Всё вышеизложенное — не более чем литературная мистификация, горькая сатира, облечённая в плоть флотской байки. Настало время сорвать маски и восстановить справедливость.
Даже в самые смутные, беспросветные годы распада империи, когда горизонты казались затянутыми тиной безнадёги, советский и российский подводный флот хранил своё достоинство — в том числе и гастрономическое. Никакие интенданты, даже самые отчаянные, никогда не грузили на борт мешки с сухим горохом или фасолью. Флотская диета знала лишь благородный зелёный горошек в банках да консервированную фасоль, которые вели себя в недрах человеческого организма вполне пристойно и в газовую атаку не перерастали.
Эта история — адаптация, вольный перевод с английского, зарисовка из жизни «вероятного противника». Подобный конфуз действительно имел место на одной из американских стратегических субмарин в 80-е, во время захода в Филиппины. Местный «прокьюрмент» — те же наши интенданты, только с другим акцентом — закупил провизию у местных поставщиков. Основу этой снеди составляли те самые бобовые, коварство которых американская физиология не учла. Всё, что случилось дальше — и зашкаливающие датчики, и ужас вахты при всплытии, — это хроника приключений парней под звёздно-полосатым флагом.
Я часто слышу упрёки. Одни говорят: «Зачем ты чернишь наш флот?», другие подначивают: «Мало чернишь, добавь жару!». Истина же, как всегда, лежит посередине, в плоскости чистого искусства. Я просто перенёс эту абсурдную ситуацию в наши декорации, чтобы через гротеск показать дух эпохи, которой, к счастью, не удалось нас сломить.
Холодная война обладала странным, почти адским двигателем. Она толкала человеческий прогресс с чудовищной силой, но парадокс заключался в самом векторе этого ускорения.
АПЛ "Комсомолец"
Исторически любой прогресс задумывался ради человека: чтобы ему было теплее, сытнее, безопаснее, чтобы продлить его век и облегчить его боль. Но эпоха ядерного противостояния вывернула эту гуманистическую логику наизнанку. Прогресс пошел в обратную сторону — от живого, дышащего человека к мертвому, идеальному механизму.
В этой новой, искривленной системе координат венцом творения и высшей ценностью стала Машина. Государство влюбилось в свое железное отражение. Мегатонная ракета, орбитальный спутник, титановая подводная лодка стали новыми божествами, требующими безлимитных бюджетов и лучших умов. Гений тысяч ученых, бессонные ночи конструкторских бюро, колоссальные ресурсы целой шестой части суши — всё это бросалось на алтарь создания неуязвимого оружия.
А человек... Человек в этой гонке незаметно перестал быть целью. Он деградировал до функции. Он превратился в средство обслуживания. В мягкую, уязвимую белковую прокладку между титановым корпусом и пультом управления реактором; в штатный биологический модуль, необходимый лишь потому, что автоматика пока не могла всё делать сама.
Мы научились добывать и варить титан так, как никто в мире, создавая корпуса, способные выдержать чудовищное давление бездны. Но мы экономили на теплых спасательных гидрокомбинезонах. Мы придумали, как сделать лодку невидимой для натовских сонаров, но концептуально не закладывали в систему саму мысль о том, что собственные корабли придется экстренно искать и спасать. Мы создавали ракеты, способные с хирургической точностью испепелить Вашингтон, но не могли пошить плотики, которые не переворачивало бы первым порывом ледяного норвежского ветра.
Идеальный механизм должен был жить, погружаться и побеждать. А если он погибал, то негласно предполагалось, что обслуживающий его персонал должен безропотно разделить судьбу железа.
Это была эпоха великого технологического триумфа и глубочайшего гуманитарного банкротства. Эпоха, когда умение гарантированно уничтожить чужие миллионы жизней напрочь стерло из государственной памяти простое, базовое умение спасать своих. Железо стало стоить дороже крови. И именно за это ледяное, математическое презрение к человеческой жизни экипажам уникальных кораблей приходилось расплачиваться по самому высокому тарифу.
В том диком танце, где две сверхдержавы держали друг друга за ядерные горла, высшей ценностью становился не тот, кто дышит, а то, что погружается, летит и гарантированно уничтожает. Человек был лишь мягкой, уязвимой белковой прокладкой между титановым корпусом и пультом управления реактором.
Советский Союз умел создавать шедевры. Опережающие время, пугающие, прекрасные в своей разрушительной мощи. Таким шедевром была К-278, атомная подводная лодка проекта 685 «Плавник». «Комсомолец».
Чтобы понять эту трагедию, нужно сперва вытряхнуть из головы все привычные флотские шаблоны. Оставьте в покое славные, работящие лодки проекта 671РТМ. Оставьте сумасшедшие «Альфы» 705-го проекта. «Комсомолец» был другим.
Если 671РТМ — это надежная «рабочая лошадь» океана, у которой есть десятки сестер, огромная накопленная школа эксплуатации, экипаж под сотню человек и толстая папка с описанием всех родовых болезней. Если 705-й проект — это экспериментальный спорткар с жидким металлом в реакторе и малым экипажем-оператором, который тем не менее выпускался серией. То проект 685 был абсолютным, звенящим, титановым эксклюзивом. Он был построен в одном-единственном экземпляре.
АПЛ проекта 671РТМ(К) «Щука
Его создавали не для того, чтобы просто «бороздить просторы». Его создавали для того, чтобы разорвать шаблоны гидродинамики и прочности. Титановый корпус, фантастическая глубина в 1000 с лишним метров. Это был боевой космолет с крылатыми ракетами «Гранат» и уникальной системой спасения. На такой глубине лодку не слышал никто. На такой глубине ее не доставала ни одна торпеда в мире. Оттуда, из черной, ледяной бездны, К-278 могла безнаказанно нанести удар, оставаясь неуязвимой призрачной тенью.
И базировалась она не абы где. Портом приписки значилась Западная Лица, губа Малая Лопатка. Но в реальности лодка жила в губе Большая Лопаткина, в составе элитной 6-й дивизии подводных лодок. Это соединение было создано не для рутины. Это был заповедник для титановых монстров. Туда отправляли нестандартные лодки, там флот, ломая зубы, пытался скрестить человеческую природу с технологиями, шагнувшими за грань привычного.
Но в этой гениальности инженеров таилась первая, невидимая мина замедленного действия. За уникальность всегда расплачивается тот, кто сидит внутри железа.
У «Комсомольца» не было сестер, у которых можно было бы подсмотреть решения проблем. У него не было серийной школы. Каждая заклинившая задвижка, каждое странное шипение воздуха высокого давления, каждая вибрация турбины на запредельной глубине — всё это было впервые. Эту лодку нельзя было выучить по методичке, её нужно было чувствовать.
Первый, «родной» экипаж под командованием капитана 1 ранга Юрия Зеленского так и делал. Они принимали лодку, они шли с ней на тысячеметровую глубину, они слушали, как стонет титан, и стучит прочный корпус. Они знали, когда лодку можно «пнуть», а когда её нужно нежно погладить по переборке.
Но великая Империя требовала, чтобы уникальный экспериментальный корабль нес полноценную боевую службу, как обычная строевая единица. А люди не железные. И флот начал готовить 604-й сменный экипаж.
В свой последний поход в феврале 1989 года К-278 ушла под командованием капитана 1 ранга Евгения Ванина. Подчеркну жирным красным карандашом: это не история о «неумехах». Это была элита. Офицеры и мичманы 6-й дивизии прошли жесточайшую подготовку. Но вдумайтесь в эту убийственную разницу: они были подготовлены к идеальной лодке из инструкций, а не к реальной лодке, у которой есть свой, непредсказуемый характер. Они были блестящими отчимами для гениального, но незнакомого подростка. На уникальном корабле каждая нештатная ситуация — это всегда премьера, на которую нет права коллективной серийной привычки.
На этой лодке каждый из 69 человек имел вес золотого слитка. Особенно БЧ-5. Механики, электрики, турбинисты, трюмные. На К-278 командир БЧ-5 (механическая боевая часть) был богом, жрецом и шаманом одновременно. При аварии именно энергетика, система воздуха высокого давления (ВВД), аварийный дизель и система пожаротушения становились узлами судьбы. Здесь нужно было понимать не только как система работает в норме, но и как она поведет себя при каскадном, катастрофическом отказе.
7 апреля 1989 года. Пожар в кормовом седьмом отсеке.
Это не была просто искра. Это был взрывной пожар на глубине, где кислород выгорает за секунды, а температура плавит металл. И вот тут штучность корабля сыграла свою самую страшную роль. Авария стала развиваться по сценарию, которого не было в конспектах. Разгерметизация магистрали ВВД сработала как огнемет, погнав огонь в шестой отсек. Потеря хода. Срыв с управляемого режима. Потеря электропитания. Лодка слепла, глохла и задыхалась.
Члены экипажа, запертые в кормовых отсеках, принимали свой первый и последний бой с огнем, опираясь только на свое мужество. Они дрались вслепую. И они сделали всё, что могли, и даже больше. Эти 69 человек совершили невозможное: они вытащили мертвый, горящий титановый саркофаг с запредельной глубины на поверхность. Они победили глубину.
И тут стоит упомянуть, как Государство относилось к своему главному ресурсу.
Империя, способная тратить миллиарды на добычу титана и разработку ракет, оказалась банкротом в самом главном. Советский Союз мог выжечь континенты, но он не мог представить, что собственных людей нужно спасать. У сверхдержавы с самым большим в мире подводным флотом не оказалось судов, способных быстро подойти в любую точку патрулирования.
Когда уникальный корабль начал тонуть, выяснилось самое страшное: сложнейшие спасательные решения, заложенные в проект, на практике обернулись изощренной пыткой.
Всплывающая спасательная камера (ВСК), которая проектировалась как абсолютный титановый ковчег, сработала по сценарию ночного кошмара. Когда лодка уже шла на дно, командир Ванин спустился обратно в газовую душегубку отсеков, чтобы забрать оставшихся. В камеру успели заскочить пятеро. ВСК оторвалась от гибнущего крейсера на запредельной глубине и пулей вылетела на поверхность.
Но ковчег оказался с изъяном. Внутри скопилось колоссальное давление из-за угарного газа и сжатого воздуха. И когда камера пробила поверхность океана, разница давлений сорвала верхний люк. Это был выстрел. Двоих мичманов — Черникова и Слюсаренко — страшным пневматическим ударом просто вышвырнуло из камеры наружу, в ледяное небо. Черников погиб от декомпрессионного удара. Виктор Слюсаренко чудом остался жив — единственный из всей камеры, кого океан решил пощадить.
А сам искалеченный ковчег, потеряв плавучесть и хлебнув ледяной воды через сорванный люк, качнулся и навсегда ушел на дно, унося в черную бездну командира Ванина и еще двоих подводников.
Остальной же экипаж оказался один на один с ледяной водой Норвежского моря. Вода плюс два градуса. Ледяная зыбь. Люди, вырвавшиеся из огненного ада, десятками гибли на поверхности океана от переохлаждения и разрыва сердца, держась за обледенелые борта резиновых плотиков. Авиация сбрасывала спасательные контейнеры, но их сносило ветром. Подводники гибли, глядя в равнодушное серое небо, отдавая свои места на плоту товарищам.
Империя не пришла за ними вовремя. Империя опоздала. Из 69 членов экипажа погибли 42. Большинство из них — уже на поверхности. Не от огня. От ледяной воды и системного бессилия Родины.
Трагедия «Комсомольца» — это не просто авария технического свойства. Это экзистенциальный диагноз всей системе холодной войны. Мы научились делать корабли, которые не берут радары. Но мы не научились беречь тех, кто внутри. Система, заточенная под глобальное уничтожение, оказалась концептуально слепа к спасению единиц.
У серийной лодки недостатки растворяются в накопленном опыте. У единственной — остаются при ней до конца. Одинокий титановый «Плавник» унес свою тайну на глубину 1680 метров.
А нам, живущим сегодня, осталась эта горькая, страшная память. И вечный вопрос: чего стоит любой технологический прогресс, любое величие государства, если в час беды человек остается один на один с ледяным океаном, тщетно вглядываясь в горизонт в ожидании корабля, который так и не был построен?
