Былое и думы (1855)
Глава XXX Не наши
Славянофилы и панславизм.
...Ильей Муромцем, разившим всех, со стороны православия и славянизма, был Алексей Степанович Хомяков, «Горгиас, совопросник мира сего», по выражению полуповрежденного Морошкина. Ум сильный, подвижной, богатый средствами и неразборчивый на них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и неутомимо проспорил всю свою жизнь. Боец без устали и отдыха, он бил и колол, нападал и преследовал, осыпал остротами и цитатами, пугал и заводил в лес, откуда без молитвы выйти нельзя,— словом, кого за убеждение — убеждение прочь, кого за логику — логика прочь.
Хомяков был действительно опасный противник; закалившийся старый бретёр диалектики, он пользовался малейшим рассеянием, малейшей уступкой. Необыкновенно даровитый человек, обладавший страшной эрудицией, он, как средневековые рыцари, караулившие богородицу, спал вооруженный. Во всякое время дня и ночи он был готов на запутаннейший спор и употреблял для торжества своего славянского воззрения все на свете — от казуистики византийских богословов до тонкостей изворотливого легиста. Возражения его, часто мнимые, всегда ослепляли и сбивали с толку.
Хомяков знал очень хорошо свою силу и играл ею; забрасывал словами, запугивал ученостью, надо всем издевался, заставлял человека смеяться над собственными верованиями и убеждениями, оставляя его в сомнении, есть ли у него у самого что-нибудь заветное. Он мастерски ловил и мучил на диалектической жаровне остановившихся на полдороге, пугал робких, приводил в отчаяние дилетантов и при всем этом смеялся, как казалось, от души. Я говорю «как казалось», потому что в несколько восточных чертах его выражалось что-то затаенное и какое-то азиатское простодушное лукавство вместе с русским себе на уме. Он, вообще, больше сбивал, чем убеждал.
Философские споры его состояли в том, что он отвергал возможность разумом дойти до истины; он разуму давал одну формальную способность — способность развивать зародыши или зерна, иначе получаемые, относительно готовые (т. е. даваемые откровением, получаемые верой). Если же разум оставить на самого себя, то, бродя в пустоте и строя категорию за категорией, он может обличить свои законы, но никогда не дойдет ни до понятия о духе, ни до понятия о бессмертии и пр. На этом Хомяков бил на голову людей, остановившихся между религией и наукой. Как они ни бились в формах гегелевской методы, какие ни делали построения, Хомяков шел с ними шаг в шаг и под конец дул на карточный дом логических формул или подставлял ногу и заставлял их падать в «материализм», от которого они стыдливо отрекались, или в «атеизм», которого они просто боялись. Хомяков торжествовал!
Присутствуя несколько раз при его спорах, я заметил эту уловку, и в первый раз, когда мне самому пришлось помериться с ним, я его сам завлек к этим выводам. Хомяков щурил свой косой глаз, потряхивал черными, как смоль, кудрями и вперед улыбался.
— Знаете ли что,— сказал он вдруг, как бы удивляясь сам новой мысли,— не только одним разумом нельзя дойти до разумного духа, развивающегося в природе, но не дойдешь до того, чтобы понять природу иначе, как простое, беспрерывное брожение, не имеющее цели и которое может и продолжаться, и остановиться. А если это так, то вы не докажете и того, что история не оборвется завтра, не погибнет с родом человеческим, с планетой.
— Я вам и не говорил,— ответил я ему,— что я берусь это доказывать,— я очень хорошо знал, что это невозможно.
— Как? — сказал Хомяков, несколько удивленный — вы можете принимать эти страшные результаты свирепейшей имманенции, и в вашей душе ничего не возмущается?
— Могу, потому что выводы разума независимы от того, хочу я их или нет.
— Ну, вы, по крайней мере, последовательны; однако как человеку надобно свихнуть себе душу, чтоб примириться с этими печальными выводами вашей науки и привыкнуть к ним!
— Докажите мне, что не-наука ваша истиннее, и я приму ее так же откровенно и безбоязненно, к чему бы она меня ни привела, хоть к Иверской.
— Для этого надобно веру.
— Но, Алексей Степанович, вы знаете: «На нет и суда нет».

...Петр Васильевич был еще неисправимее и шел дальше в православном славянизме,— натура, может быть, меньше даровитая, но цельная и строго последовательная. Он не старался, как Иван Васильевич или как славянские гегелисты, мирить религию — с наукой, западную цивилизацию — с московской народностью; совсем напротив, он отвергал все перемирия. Самобытно и твердо держался он на своей почве, не накупаясь на споры, но и не минуя их. Бояться ему было нечего: он так безвозвратно отдался своему мнению и так спаялся с ним горестным состраданием к современной Руси, что ему было легко. Соглашаться с ним нельзя было, как и с братом его, но понимать его можно было лучше, как всякую беспощадную крайность. В его взгляде (и это я оценил гораздо после) была доля тех горьких, подавляющих истин об общественном состоянии Запада, до которых мы дошли после бурь 1848 года. Он понял их печальным ясновидением, догадался ненавистью, местью за зло, принесенное Петром во имя Запада. Оттого у Петра Васильевича и не было, как у его брата, рядом с православием и славянизмом стремления к какой-то гуманно-религиозной философии, в которую разрешалось его неверие к настоящему. Нет, в его угрюмом национализме было полное, оконченное отчуждение всего западного.

Из дневника [1842-1845]
1842 г. 21 [декабря]. Вчера продолжительный спор у меня с Хомяковым о современной философии *. Удивительный дар логической фасцинации , быстрота соображения, память чрезвычайная, объем пониманья широк, верен себе, не теряет ни на минуту arrière-pensée, к которой идет. Необыкновенная способность. Я рад был этому спору, я мог некоторым образом изведать силы свои, с таким бойцом помериться стоит всякого ученья, и мы разошлись, каждый при своем, не уступивши йоты. Консеквентность его во многом выше формалистов гегельянских, он прямо говорит, что из Гегелевых начал на Persönlichkeit Gottes die Transcendenz вывести нельзя, не сделавши великой ошибки, что из нее необходимо Immanenz и жизнь — inneres Gähren, приходящая в себя к идее. Но, говорит он, так как этот результат нелеп, след., последнее слово философии — нелепость.
Опровергая Гегеля, Хомяков не держится в всеобщих замечаниях, в результатах,— нет, зная свою изворотливость, он идет в самую глубь, в самое сердце, то есть в развитие логической идеи. Но его недостаток главный — невозможность перехода, след. полного понимания, мысли в факт, к факту. Что факт логический не может вполне знать факта реального, и это вот почему. Одна из сторон факта случайна, от нее мысль отвлекает; он ее признает, но оставляет, берет необходимое, закон, реинтегрирует понятие факта во всей чистоте его всеобщего, т. е. абстрактного бытия, но факт des Daseins имеет необходимо и сторону случайности и, след., как конкрет не может быть воссоздан, а только как абстракция; отсюда недостаток жизни в логическом движении. Оставление случайности возможно в теории, на деле не так (все это мнение его). Человек в фетальном состоянии должен развиться в человека совершеннолетнего, необходимость лежит в понятии embryon; но случайность отрезывает нить жизни, и факта нет. А потому случайность существенна факту, а мыслью принята за несущественное.

Далее. Философия ведет к имманенции, но если самопознание, субъективность развертывается, погруженная в мир реальный, а мир реальный idealiter должен развиться в самопознание, но может gehemmt sein на дороге случайностью, стало, можно предположить такую эпоху вселенной, в которой субъективности сознания вовсе нет, а есть dumpfes, unklares für sich брожение,—а если планета такая же индивидуальность, как индивидуальность человека, то, и развившись до сознания, она может погибнуть — и с ней весь побежденный процесс, который должен бы был продолжаться на всех точках вселенной. Но из них каждое также зависит от случайности — отсюда хаотическое, страшное воззрение. Я сказал ему, что это свирепейшая односторонность имманенции, и доказывал кругом ограниченные влияния случайности etc., etc. Результат его: Гегель и гегельяне представляют высший момент философии, совершенно последовательный и необходимый из всего предшествовавшего развития, но этот результат доводит до построения идеального, параллельного реальному, но не реального, доводит в последнем слове до имманенции и распадающегося хаотического атомизма. След., до нелепости. Но эта нелепость не есть субъективная ошибка лица или школы, а логическое, необходимое последствие всего движения науки. След., наука в последнем результате своем уничтожает себя и доказывает, что живой факт может только в абстракции быть знаем мыслью, построяем ею, но как конкрет он выпадает из нее. Итак, логическим путем одним нельзя знать истину. Она воплощается в самой жизни — отсюда религиозный путь.

...Долго говоривши, наконец я хотел узнать решительно его построение, его внутреннюю мысль, ибо такого рода негация не есть положение чего бы то ни было. Но он отделался и ничего не сказал. Сперва он употребил выражение бытие есть бог, потом сказал бог вне мира. «Но как же,— спросил я,— бытие отдельно от сущего?» «Разумеется,— заметил он,— не отдельно». Но для себя дальнейшего развития и, главное, христианского он не сделал. Да и было уже поздно. Да я думаю — и нет ничего готового.
* Спор Герцена с А. С. Хомяковым произошел 20 декабря 1842 г. в салоне А. П. Елагиной. Она писала 22 декабря А. Н. Попову в Берлин: «Хомяков возвратился из деревни: будет живее. Прошедшее воскресение весь вечер проспорили с Герценом о Гегелевой логике» («Русский архив», 1886, кн. 3, с. 337).

Лови минуту вдохновенья,
Восторгов чашу жадно пей
И сном ленивого забвенья
Не убивай души своей!
Лови минуту! пролетает,
Как молньи яркая струя;
Но годы многие вмещает
Она земного бытия.
Но если раз душой холодной
Отринешь ты небесный дар
И в суете земли бесплодной,
Потушишь вдохновенья жар;
И если раз, в беспечной лени,
Ничтожность мира полюбив,
Ты свяжешь цепью наслаждений
Души бунтующий порыв, —
К тебе поэзии священной
Не снидет чистая роса,
И пред зеницей ослепленной
Не распахнутся небеса.
Но сердце бедное иссохнет,
И нива прежних дум твоих,
Как степь безводная, заглохнет
Под терном помыслов земных.

<1831>

Алексей Степанович Хомяков – имя, сегодня известное любому, кто знаком с историей Отечества. «Хомяков – славянофил» — прилежно соотносит эти два слова одиннадцатиклассник на ЕГЭ, а образ сурового мужчины с пронзительным взглядом запоминается с первого раза. Зачастую кроме этого больше человеку ничего не известно о философе, действительно любившем Россию. Насколько прогрессивны его идеи? Как нам относиться к ним сейчас, спустя более чем полвека? Живы ли они? Ответы на субъективные вопросы я оставляю читателю. Итак…

CURRICULUM VITAE – О ЖИЗНИ И СМЕРТИ

Родившийся в дворянской семье 13 мая 1804 г. (по новому стилю) маленький Алеша получил полноценное домашнее образование – в 17 лет одаренный и трудолюбивый мальчик сдает экзамен на степень кандидата математических наук и начинает учебу в Москве. В это же время он пробует себя в качестве поэта и переводчика. В 18 лет Алексей поступает на военную службу, в 1825 году, не дожидаясь мятежа декабристов, в котором принимали участие его близкие знакомые, оставляет ее, уезжает во Францию, где занимается живописью, написанием стихотворений, изучением немецкой философии и драматургией. К этому периоду относится известная написанная им историческая драма «Ермак».

В 1828 г. грянула очередная русско-турецкая война, и Хомяков отправляется на сражения. Спустя год война заканчивается Адрианопольским мирным договором – победой России, а Алексей Степанович получает чин штаб-ротмистра и тихо уезжает в свое имение, где хочет дальше заниматься творчеством и хозяйством. В 1836 году Хомяков женится на Екатерине Михайловне Языковой – сестре братьев Языковых, один из которых был известным поэтом, а второй – ученым-геологом. В браке супруги были счастливы. Екатерина Михайловна стала личным секретарем Алексея Степановича, его музой – Хомяков находил в ее образе вдохновение посвящал любимой стихи.

Начало работы над тезисами славянофильства ученые склонны относить к периоду рубежа 1838-1839 годов, когда Хомяков начинает работу над своим фундаментальным историко-философским трудом «Записки по всемирной истории», или «Семирамидой», оставшейся незавершенной, и выпускает статьи и очерки на данную тематику, одна из статей – «О старом и новом» – произвела настоящий фурор после выхода и долго муссировалась в кругах интеллигенции. Он активно сотрудничает с разными периодическими изданиями – среди них «Москвитянин», «Московский сборник» и «Русская беседа». С течением времени Алексей Степанович начинает более глубокое изучение религиозных вопросов, в том числе вопрос православия в России.

В 1860 г. он занимался лечением крестьян от эпидемии холеры, заразился и скоропостижно скончался 5 октября по новому стилю. Был похоронен в Даниловом монастыре рядом с Языковым и Н. В. Гоголем – близким другом семьи. При Сталине, в 1931 г., прах Хомякова перенесли на Новодевичье кладбище.

«ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРИЗВАНИЕ РОССИИ» — ИСТОРИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ФИЛОСОФА

Выдающиеся теоретики славянофильства в России – братья Киреевские, братья Аксаковы, Юрий Самарин и сам Алексей Хомяков – во многом сходились во взглядах, особенно во взглядах, касающихся незыблемых основ русской истории и русской жизни. Основная идея философа заключалась в том, что Россия имеет особое историческое призвание. В нем нет ничего схожего с западным, более того, западное – России чуждо, поскольку она взросла на высшем – духовном – принципе. По его мнению, чтобы возродить действительную Россию, следовало отказаться от навязанного западного мышления – слишком узкого, чтобы быть достойным русского человека. Оторванная от исторической почвы в еще допетровские времена, Русь пошла по иному пути и перестала быть прежней – святой и православной. В статье «О старом и новом» он рассуждает:

«Что лучше, старая или новая Россия? Много ли поступило чуждых стихий в её теперешнюю организацию?.. Много ли она утратила своих коренных начал и таковы ли были эти начала, чтобы нам о них сожалеть и стараться их воскресить?».

В тезисах Хомякова, как нетрудно заметить еще в самом начале, прослеживается глубокая религиозность, привитая в детстве и оставшаяся в его сердце до самой смерти – о ней мы поговорим позже, дорогой читатель.

В 1840-ых годах Хомяков активно начинает высказываться о положении современного ему крестьянства, что совершенно неудивительно: вопрос крепостничества решен не был, а у власти находился консервативный во всех отношениях император Николай I Павлович. Апеллируя к векам русской истории, Алексей Степанович активно защищал крестьянскую общину, которую он ясно представлял себе в качестве отправной точки развития гражданского мира, и требовал освобождения крестьян с землей. Жизнь общины он видел в полусоциалистическом укладе и писал:

«Рабовладелец всегда бывает более развращен, чем раб; христианин может быть рабом, но не может быть рабовладельцем».

«Семирамида» — труд, работу над которым Хомяков вел до самой смерти (более 20 лет) и, к сожалению, не успел завершить, рассказывает читателю о течении мировой истории под тем углом, под которым его видел автор. А видел он историю в постоянной многовековой борьбе двух духовных начал, каждое из которых олицетворяло антагонистические составляющие жизни: «иранское» начало было символом духовности, а «кушитское» — «преобладанием вещественной необходимости». В своих оценках мыслитель некатегоричен, поскольку «история не знает чистых племен и чистых религий», но отмечает, что русский народ вплоть до XIX века сохранил иранский культурный и религиозный типы. Идеалом для Хомякова стала древнерусская соборность, которая, как он считал, обязательно должна быть воскрешена.

Политика, по словам философа, не представляла для него никакого интереса, и в дебри рассуждений на эту тему он никогда не заходил, однако отмечал, что единственная форма правления, которая приемлема для России – самодержавие, согласованное с народным представительством и широкой гласностью. Политические строи Запада Хомяков яростно отвергал, называя их продуктами «ложного развития». Впрочем, нельзя обвинять философа в консерватизме – он выступал за реформирование России и видел основой нового государства не право, как на Западе, а чистую русскую нравственность:

«Всякое общество находится в постоянном движении; иногда это движение быстро и поражает глаза даже не слишком опытного наблюдателя, иногда крайне медленно и едва уло­вимо самым внимательным наблюдением. Полный застой невозможен, движение необходимо, но, когда оно не есть успех, оно есть падение. Таков всеобщий закон».

ФИЛОСОФИЯ И РЕЛИГИОЗНЫЕ ВЗГЛЯДЫ

Личная религиозность Хомякова сильно повлияла на направление его философии. Соборность не просто так идеализировалась философом – он видел в ней высшее единение народа, его силу и мощь. Алексей Степанович пишет:

«Все глубочайшие истины мысли, вся высшая правда вольного стремления доступна только разуму, внутри себя устроенному в полном нравственном согласии с всесущим разумом, и ему одному открыты невидимые тайны вещей божеских и человеческих».

Хомяков был сторонником идеи того, что прозрение приходит вместе с любовью, и невозможно познать истину посредством измышлений – она открывается только через веру: «Там только сила, где любовь, а любовь там, где личная свобода». Несколько писем посвящены резкой критике филиокве – учению Римско-католической Церкви об исхождении Святого Духа не только от Отца, но и от Сына. Свои точки зрения он яро отстаивал в переписке с Иваном Гагариным – членом ордена иезуитов и «Кружка шестнадцати» — общества оппозиционно настроенной молодежи, в которое, к слову сказать, входил и великий М. Ю. Лермонтов, а также активно переписывался с протестантами и папистами, разделяя в своих рассуждениях Церковь на видимую и невидимую, ветхозаветную и новозаветную.

Хомяков с возмущением относился к коленопреклоненному отношению России к Европе. В его голове не укладывалось, как великий народ, хранитель святого православия может с обожанием взирать на разлагающийся Запад. И, конечно, он видел в этом причину оскорбительных в адрес русских заявлений в Европе – в том, что русский народ сам словно признавал свою отсталость. Впрочем, Хомяков оставался в этом вопросе реалистом – он признавал, что многое было перенято от протестантского мира, но неизменно подчеркивал, что односторонний и ограниченный рационализм, всегда господствовавший на Западе (помним о кушитском начале!), неизменно погубит эти державы.

ВЕЛИКИЕ – О ВЕЛИКОМ

Конечно, личность Алексея Степановича Хомякова не могла остаться без внимания. О нем высказывались, его критиковали при жизни, помнили и вспоминали его после смерти. Настало время ознакомиться с мнениями его современников и потомков. Когда в 1860 году в Обществе любителей российской словесности узнали о скоропостижной кончине Хомякова, то вспомнить о нем собрались действительно великие люди.

Из воспоминаний Н. П. Погодина – русского историка-консерватора, публициста, писателя-беллетриста:

«Хомяков! Что это была за натура, даровитая, любезная, своеобразная! Какой ум всеобъемлющий, какая живость, обилие в мыслях, которых у него в голове заключался, кажется, источник неиссякаемый, бивший ключом, при всяком случай, направо и налево. Сколько сведений, самых разнородных, соединенных с необыкновенным даром слова, текшего из уст его живым потоком!».

П. И. Бартенев – историк и литературовед – долго сожалел о его кончине, рассказал о его жизни и добавил:

«Про Хомякова можно сказать, что он был вполне крепок земле русской».

М. Н. Логнинов – литератор, библиограф, историк литературы, а также видный государственный деятель – высказался следующим образом:

«Тот, которого собрались мы помянуть, был далек от того, что обольщает большинство людей. Он был просто Хомяков, и этого достаточно, чтобы сошлись сюда те, кто любит свободную мысль и родное слово, кто чтит память достойного гражданина своего отечества. В этом сочувствии не слышится ли голос возникающего у нас общественного мнения, не видится ли один из проблесков зари, возвещающей новое время на Руси?».

А. Ф. Гильфердинг – русский славяновед и фольклорист – после кончины Хомякова решил осветить его филологическую деятельность на заседаниях. Он говорил:

«Хомяков был человеком всесторонним по преимуществу, и вся многосторонность его знаний, его деятельности составляла в нем живое органическое целое. Эту многосторонность, эту целость он внес и в свои ученые труды. В том его великая, бессмертная заслуга».

Оригинал