Все о медицине

Лигнины (Фильтрум, Полифепан)- препараты на основе переработанной древесины.

А какие самые лучшие ?

Резонный вопрос. На сегодня доказанно лидируют сорбенты именно из группы смектитов.

Теперь немного горькой правды про активированный уголь.

Выпить 2-3 черные таблетки при бурлении в животе это психотерапия и чистейший эффект плацебо. В токсикологии рабочая доза угля составляет 1 грамм на 1 кг массы тела. То есть взрослому мужчине весом 80 кг, чтобы получить реальный эффект при отравлении, нужно сжевать 320 стандартных таблеток (по 250 мг). Ваши две таблетки способны только окрасить стул в черный цвет.

Я правда не шучу, даже пресловутая дозировка в 1 таблетку на 10 кг веса тела ну просто дико мала и НЕ работает.

Запоминаем, в каких ситуациях можно и нужно принимать сорбенты:

1. Пищевые инфекции (ну вот прям классическое пищевое отравление). В этом случае в кишечнике бушуют именно бактериальные токсины. Сорбент поможет связать их в просвете кишки и вывести наружу, снизив симптомы интоксикации.

2.Острые медикаментозные отравления. Ребенок наелся опасных таблеток из бабушкиной аптечки или случайно съел ядовитое растение/гриб.

Сорбент (в большой дозе!) сработает, только если дать его в первый час после проглатывания. Дальше вещество всасывается в кровь, и ловить его в кишечнике уже бесполезно.

! Очень важное уточнение:

Если человек выпил бытовую химию (кислоту, щелочь, средство для прочистки труб) или бензин сорбенты давать КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕЛЬЗЯ. Они не впитывают эти жидкости, зато вызывают рвоту (а значит, повторный химический ожог пищевода) и закрашивают слизистую, из за чего врач-эндоскопист в больнице не сможет оценить масштаб ожога.

Когда НЕ пьем сорбенты:

1.Похмелье. Молекула этилового спирта крошечная и всасывается в кровоток еще в желудке за считанные минуты. Никакой сорбент за ней никогда не успеет.

2.Если подтверждено, что у вас/ребенка вирусная инфекция (ротавирус, норовирус). Вирус внедряется в саму стенку кишечника, сорбент его оттуда опять же не отковыряет. Главное лечение любой диареи это не сорбенты, а солевые растворы (Регидрон) для спасения от обезвоживания.

3.Пищевая аллергия. Аллергия это системный сбой иммунитета, а не токсины в животе. Сорбентом она не лечится.

Сорбент парень абсолютно неразборчивый. Ему плевать, токсин это или ваша жизненно важная таблетка от давления/нпвс/антибиотик. Он впитает всё. Поэтому между приемом сорбента и любых других лекарств должно пройти минимум 2 часа.

Больше разборов с позиций доказательной медицины в моем канале

А теперь интересненькое

Вкусовые клетки живут недолго, около двух недель.

Поэтому обожжённый горячим чаем язык восстанавливается так быстро.

Большая часть того, что мы называем вкусом = на самом деле запах.

Зажмите нос, и яблоко станет почти неотличимо от сырой картошки.

Поэтому при насморке еда кажется безвкусной.

Язык как экран

По языку действительно иногда видно, что происходит в организме. Но не так, как пишут в интернете.

Гладкий, красный, «лакированный» язык бывает при нехватке железа и витамина B12.

Белые пятна, которые снимаются шпателем = молочница. Чаще у людей после антибиотиков, с диабетом, со съёмными протезами, у тех, кто пользуется ингаляторами с гормонами и не полощет рот.

Язык, похожий на географическую карту, с пятнами, которые меняют форму день ото дня = безобидная особенность. Встречается у нескольких процентов людей. Лечить не нужно.

Белый налёт по утрам у здорового человека = норма.

Ну а «диагностику по языку», где каждая зона отвечает за свой орган, оставим тем, кто до сих пор верит в карту вкусов.

Я веду блог в МАХ, там пишу больше постов, на канале 54.000 подписчиков, загляните.

В больницу скорой помощи привезли 26‑летнюю девушку в состоянии, которое врачи называют «критическим». Всё тело покрыла страшная реакция: кожа буквально отслаивалась, словно после тяжёлого ожога. Диагноз — синдром Лайелла. А причина оказалась банальной: девушка сама назначила себе антибиотики от простуды.

Оmsk.aif.ru поговорил с реаниматологом Сергеем Мищенко, чтобы понять, как несколько таблеток могут привести к такой катастрофе — и почему «безобидное» самолечение иногда становится смертельно опасным.

Один препарат — и жизнь на волоске

История звучит банально: молодая женщина почувствовала первые признаки простуды, не пошла к врачу, а просто достала из домашней аптечки антибиотик — и выпила пару таблеток. Ей казалось, что это самый быстрый способ «не разболеться». Но организм ответил так, что ни она, ни её близкие не могли даже вообразить.

Уже через сутки тело покрылось болезненными пузырями, кожа начала отслаиваться. Когда девушку привезли в больницу, поражение кожи было тотальным. Её немедленно перевели в реанимацию.

«При синдроме Лайелла поражается большой процент кожи. А кожа — это орган, который несёт барьерную функцию: защищает организм от микробов, участвует в терморегуляции, регулирует водный обмен. Когда этот барьер разрушен, любая инфекция становится смертельно опасной. Именно из‑за вторичных инфекций пациенты чаще всего и погибают», — объясняет заместитель главврача по анестезиологии и реанимации Сергей Мищенко.

Первые дни решали всё. За жизнь девушки боролись анестезиологи‑реаниматологи и терапевты. Когда состояние удалось стабилизировать, к лечению подключились комбустиологи — специалисты ожогового центра. Ведь тактика при таких поражениях кожи во многом совпадает с лечением тяжёлых термических и химических ожогов: ежедневные перевязки, строжайшая асептика, контроль за водно‑электролитным балансом.

Почти месяц пациентка провела в больнице. И когда её наконец выписали, это стало не просто выздоровлением — это было настоящее медицинское чудо. По статистике, летальность при синдроме Лайелла достигает 10–20%, а при поражении более 90% кожи — и того выше.

Может случиться с каждым

Один из самых частых вопросов, которым задаются, когда читают о таких случаях: могла ли эта трагедия произойти с любым из нас, или у девушки была какая‑то особая предрасположенность?

«Да, должна быть генетическая предрасположенность к такой реакции, — отмечает Сергей Мищенко. — Но беда в том, что нет достоверных тестов, которые могли бы её выявить заранее. Иногда подсказку даёт семейный анамнез — если у родственников были тяжёлые реакции на лекарства. Но далеко не всегда».

То есть, по сути, никто не застрахован. Тяжёлая аллергия может проявиться даже на первую в жизни таблетку, даже на минимальную дозу. И это не вопрос слабого иммунитета или плохой экологии — это индивидуальная реакция организма, которую невозможно предсказать.

Ещё один миф, который стоит развеять: «если я буду пить антибиотики правильно, по чуть‑чуть и только когда сильно заболею, всё будет в порядке». На деле бесконтрольный приём препаратов приводит к куда более массовым и коварным последствиям — формированию устойчивых бактерий.

«Банальное формирование антибиотикорезистентной микрофлоры — это, пожалуй, самое частое осложнение самолечения. Пациент принимает антибиотики тогда, когда они не нужны, и тем самым “тренирует” бактерии. В будущем, когда действительно понадобится помощь антибиотиков, они могут просто не сработать», — подчёркивает врач.

АиФ-Омск

«Подхожу к зеркалу и вижу себя: в крови, замученная, синяки под глазами. Мы сутки не выходили из операционной. Раненых было много, особенно гражданских. Тут телефон «дзиньк». Подружка, с которой вместе учились, выставляет статус. На фото девочка в белом халате, ухоженная, аккуратная, предлагает записываться к ней на приём. Словно другая планета. Я даже улыбнулась».

С хирургом 153-го отдельного медбатальона Ариной Ермаковой мы встретились недалеко от передовой, в одном из пунктов приёма и эвакуации в Запорожской области. Суточное дежурство у неё закончилось, но Арина не уходила, могли привести раненых и в случае запарки, надо было помочь коллегам. Разговор получился накоротке, но зато честный и жёсткий.

Первые потери

«Это страшно, очень страшно. Мы стоим, смотрим друг на друга и у всех на глазах слёзы. Нам бы на свадьбу собираться, а мы на похороны едем, — рассказывает Арина о первых потерях на её курсе, выпускников 2022 года Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге. — Айрат Акчурин распределился в десантно-штурмовой полк. Отличник, закончил академию с красным дипломом, сам попросился на войну. Вывозил раненых с «передка», всех загрузил в машину, а сам ехал сверху. Его атаковал «камикадзе». Поверить, что он погиб, было трудно. Мы, трое однокурсников, кто был тогда в Питере, поехали его хоронить. Из войск никто приехать не смог. Они все были «за лентой». Но парни рассказывают, что Айрата с передовой вывозили поэтапно, поэтому все из наших, кто мог, старались выйти к точкам эвакуации и попрощаться. Весь взвод у меня был на войне. Я никогда бы не подумала, что эти мальчишки, которые курсантами дурачились, шутили, вмиг повзрослеют, когда столкнутся с войной, и выполнять свой долг до конца. С родителями Айрата мы поддерживаем связь. Им важно знать, что сын отдал жизнь не зря, что его помнят, мы помним, и дети, и внуки наши будут помнить».

Сила женщин

«Женская сила способна горы свернуть. Мне не раз пришлось с этим сталкиваться в госпитале. Приходилось слышать, что жёны, подруги бросают своих мужчин, когда те получают тяжёлые ранения. Наверное, и такое есть. Я с этим не сталкивалась. Но зато я своими глазами видела в госпитале то, что можно назвать настоящим женским героизмом. За одним парнишкой, у него ранение в голову было, тёща ухаживала. Она его на ноги поставила. Никто в это не верил. У него двигательной активности не было, но он чувствовал прикосновения. То есть какая-то, конечно, надежда была, но по большей части такие раненые очень редко встают. Её дочка, жена этого паренька, училась и приехала позже, а первое время тёща его «мучила» гимнастикой, массажами. Представляете, он встал и начал передвигаться.

Мужчины, конечно, сильные. Наверное, поэтому они не хотят показывать, что им больно и страшно. В такие моменты, особенно тяжелораненым, очень нужен человек, на которого они могли бы опереться. Помню, лежал у нас парень, юрист. Так он боялся своей девушке написать, что у него нет ноги. Как-то он ей позвонил, а она ему: «Всё, я еду». Он, бедный, не знал, что делать. Со страхом ждал встречи. Она приехала, посмотрела на него, обняла и говорит: «Я-то думала у нас двух ног нет, а оказывается только одной». Смотрю, а у парня слёзы текут. Я сама расплакалась.

Чудеса случаются

«Чудес в медицинской практике на войне не перечесть. Казалось бы, у человека такие ранения, что он ни при каких раскладах не должен выжить, а он выживает. Это чудо само по себе и чудо, что рядом с такими пациентами в нужное время оказывается хирург от Бога. Недавно привезли парнишку с точечным ранением груди: осколок прошёл через сердце, ранил правый желудочек, зашёл в живот и пробил печень. Представляете, столько ранений и одна маленькая ранка. У парня останавливается сердце. Мы его запускаем. Чтобы сделать операцию на сердце, по-хорошему, надо вскрывать грудную клетку, а мой учитель, с которым здесь на войне я работаю уже два года, хирург, мобилизованный из Перми Алексей Николаевич Афанасенко, делает то, что другие сделать бы, наверное, не смогли. Просто-напросто не решились бы идти на риск. Взять на себя ответственность. А он был уверен, что сможет. Через небольшое отверстие в груди захватывает рану сердца на зажимы и ушивает. Парень, потерявший много крови, у которого останавливалось сердце, — выживает.

Я стояла, смотрела и думала, что увидеть такую операцию — чудо, а работать рядом с таким человеком — дар судьбы. Нигде, ни в каком учебнике не сказано, что так можно делать операцию на сердце. Это была импровизация, которая сохранила человеку жизнь. Это чудо? Вот скажите, как от таких людей уехать? Меня-то могут перевести в тыловой госпиталь, а коллеги останутся здесь. Когда думаешь об этом, то понимаешь, что это будет худшим днём в моей жизни».

Ты же девочка!

«Представляете, после ординатуры я больше всего боялась попасть в Чебаркуль, — смеётся Арина. — Такое впечатление на меня произвёл фильм «Легенда № 17». Помните, когда Харламов попадает в Чебаркуль. Не знаю почему, но он для меня был страшнее, чем война. Я же просилась в тот десантно-штурмовой полк, где служил и погиб Айрат, но меня направили в другую часть. Маме и бабушке сразу сказала: «Я вас предупреждаю. Плачьте, не плачьте. Только приеду в ППД (прим. — пункт постоянной дислокации), сразу буду проситься на войну».

Девочек командиры всё-таки жалеют, на фронт стараются без особой нужды не посылать. Тем более что в тылу работы тоже много. Но как я буду там сидеть и бить баклуши, а кто-то другой будет отдуваться за меня на войне. Во-первых, я офицер, я хирург. Моя задача — помогать. Во-вторых, это, можно сказать, боевая практика. В-третьих, это закалка характера. Не сформируешься как человек со стержнем, не проверишь себя в максимально тяжёлых условиях, хирургом работать не сможешь, а уж военным тем более.

Понятно, что работа в мужском, к тому же армейском коллективе свои особенности накладывает. Бывает, с бойцами разговариваешь, кто-то истерит, повышает голос, приходится их успокаивать крепким словцом. Его, скажу вам, понимают чётко. Наверное, лучше, чем Юлия Друнина — она, кстати, была санинструктором в пехотном батальоне во время Великой Отечественной, — о такой ситуации и не скажешь: «Я пришла из школы в блиндажи сырые, от Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать». Бывало, дома, в отпуске, случайно что-то ляпнешь, так мама сразу: «Арина, ну ты же девочка».

Боец, позвони маме

«У меня дома — я-то сама родом из села Юца Ставропольского края — «женский батальон»: мама и бабушка. Приезжаю в отпуск — плачут, уезжаю из отпуска — плачут. Но именно они научили меня патриотизму, любви к Родине. Поверьте, это не высокие слова. Можно сказать, я выросла на фильме «Офицеры». Потому и сама решила стать офицером. Мама с первых дней СВО помогает ребятам на фронте. Возит гуманитарку нескольким подразделениям. Она у меня такая боевая, если ребятам надо доставить груз, то хоть куда поедет. Постоянно спрашивает, может и нам в медбате что-то надо. Я отвечаю, что у нас всё есть. Я же знаю: скажу «надо», вмиг соберётся и приедет. А я не хочу за неё переживать. В наших краях на дорогах далеко не тихо. Но мама есть мама, всё равно через другие подразделения, которым она помогает, втихаря мне передаёт посылки.

Друг у меня на херсонском направлении. Его родители мне жалуются, что тот им редко пишет. Я ему звоню и говорю: «Нельзя же так, родители волнуются». А он мне объяснил, что, когда часто пишешь, а потом пропадаешь по «работе» надолго, дома начинается паника, поэтому лучше со звонками и СМС не частить. Я вначале не понимала этого, а сейчас согласна с ним. Но всё равно звоню или пишу почти каждый день. Не могу по-другому».

АиФ

Вопрос: Насколько больно после операции?

Ответ: Боль после операции — самый частый вопрос и самые большие опасения пациентов. Всё зависит от объёма вмешательства, об этом нужно поговорить с врачом. Врач должен полноценно рассказать, что будет, что предстоит сделать и чего ожидать дальше.

Если после малоинвазивной операции три дня держится адская боль — это повод обратиться к врачу и разобраться в причинах, потому что после малоинвазивных операций боль практически отсутствует. Если операция была расширенная, это заранее оговаривается с пациентом: врач предупреждает, что и как будет болеть.

Если что-то идёт не так, как вам кажется, всегда можно обратиться к доктору — он посмотрит, расскажет, снимет страхи и опасения, назначит или скорректирует лечение, чтобы всё это уменьшить.