Серия «Беспризорные мысли»

Через день он разбился на мотоцикле. Это был тот редкий день, когда Каринка с ним не поехала. За пять дней до защиты группа говорила только случившееся.

Михаил, казалось, был потрясён сильнее Каринки. Как он ни пытался владеть собой, Каринка держалась лучше. Светлова Карина ― красивая, волевая, понравилась Олегу сразу, и уже к концу первого курса они сыграли свадьбу. Все тогда считали этот союз идеальным.

Подавленное состояние Михаила, однако, сыграло и положительную роль, вытеснив волнение на защите дипломной работы. Но на распределении он раскис окончательно и не слышал, куда был направлен.  Направление он рассмотрел только дома и был крайне удивлён: института с названием «Полигон» он не знал.

Но больше всего удивил адрес: Каширское шоссе, Дьяков овраг, Дом 4Г. Получалось, что институт находится на территории парка-заповедника, который Михаил хорошо знал ещё с детства. Он обшарил в нём все места по многу раз, но никакого института не видел. Хотя, попадались там высокие глухие заборы, но они были старыми, из потемневших, местами покрытых мхом досок ― в голову бы не пришло, что за ними может скрываться научно-исследовательский институт.

— Ну, мы наше учреждение особенно не рекламируем, скорее наоборот, — на первой беседе говорил ему его новый руководитель, начальник четыреста тридцать восьмой лаборатории Герман Андреевич Филин. На полголовы ниже невысокого Михаила, кучерявый, с оттопыренными ушами, в мешковато сидящем комбинезоне — он напомнил Михаилу комического персонажа из фантастического мультфильма.  Но слушал его Михаил серьёзно.

Заметив сдвинутые брови Михаила, Герман Андреевич улыбнулся:

— Пятнадцать лет назад я тоже был удивлён, когда по распределению попал сюда. И знаешь, тоже не был отличником. Но критерий отбора, видимо, учитывает не только оценки в зачётке. Представляешь, в первый свой день я даже адрес перепутал, зашёл в институт ядерных исследований, тут неподалёку….

Михаил невольно усмехнулся: как же, видел он эти низкие корпуса, подступили к самой границе заповедника. Он предполагал, что попадёт на работу туда.

— Ну так вот, — продолжил Филин, взяв со стола папку и сделав приглашающий жест следовать за собой, — мы к этим ядерщикам отношения не имеем, а то некоторые путают….

Они прошли по освещённому слабым голубым светом коридору к двери лифта. Филин нажал кнопку и повернулся к Михаилу:

― У нас тут, понимаешь, задачи немного шире: здесь и ядерщики, и биологи, и астрофизики… ну, сам увидишь.

Михаил было напрягся, но несерьёзный вид нового начальника внушил некоторое спокойствие и надежду на будущее комфортное существование.

― Я правильно понимаю — название «Полигон» связано со сферой деятельности в области испытаний? ― бодрым тоном спросил Михаил.

― Хм, не совсем, ― Филин заложил руки за спину, в этот момент открылись двери лифта. ― Тут, не побоюсь сказать, корни растут из глубины веков. Ты, как местный, наверняка знаешь легенды про «Голосов» овраг?

― Ну, а как же! Его называют ещё нервом Москвы, ― оживился Михаил, любивший легенды про заповедник, ― там ещё в старину наблюдали случаи появления людей из другого времени и странных, не из нашего мира, животных, да и много другого необычного…. Герман Андреевич, а Вы там были? На склоне оврага растут деревья на ветках которых люди завязывают цветные ленточки на желания….

― Был конечно, ленты не завязывал, но видел, ― усмехнулся Филин. ― Вот, можно сказать, этими чудесами НИИ «Полигон» и занимается. А начиналось всё так: был при Петре Алексеевиче некий Акамир, служивший в Физической Палате Петербургской Академии Наук. Очень интересовали его старинные легенды про это место, и однажды взял он помощников, инструменты всякие научные и отправился в Москву, к этому оврагу. Раскинул палатку на склоне и принялся усердно вести наблюдения….

Филин задумался. Заинтересованный Михаил прерывать паузу не решался, он вдруг подумал, что лифт опускается слишком уж долго.

Наконец, лифт дёрнулся и остановился. Филин очнулся:

― Так вот, палатка эта, по сути и была первым корпусом нашего института. Акамир про это место говорил, что здесь, дескать, природа свой полигон устроила, испытывает она новые законы, каким ход дать, какие забраковать. Вот тебе и название, хотя, конечно, это только предположение.

Они шли по чуть заметно поворачивающему коридору; Михаил пытался представить, на какой же глубине они находятся. То с той, то с другой стороны встречались двери с крупными цифрами на табличках.

Филин остановился у двери с номером четыреста тридцать восемь.

— Ну, вот мы и дома, — сказал он, повернувшись к Михаилу и сдвинув брови, но серьёзного вида всё равно не получилось. — В дела лаборатории будешь входить постепенно, иначе психика не выдержит, тут, брат, у нас специфика. Сперва на периферии поработаешь, там дел тоже хватает. И ещё запомни — ни на миллиметр от инструкций и правил, что бы ни произошло! Даже если, например, случится так, что в третьем секторе меня надо будет спасать от смерти, а по инструкции нельзя, значит сидишь на попе ровно там, где предписано и не дёргаешься! Понял?

Филин ободряюще похлопал растерявшегося Михаила по плечу и приглашающе открыл дверь.

Первое время никакой особой специфики Михаил не ощущал, системы автоматики работали исправно и требовали минимального вмешательства. Периодически Филин водил его на экскурсии в тот или иной сектор, постепенно вводя в курс дела и знакомя с сотрудниками.

В работе Михаила присутствовал и приятный момент ― дорога до института. Дело было даже не в близости от дома: каждый раз, идя на работу, он, как в былые времена, восхищался лесными массивами и лугами заповедника, создававшими ощущение дикой природы глубокой провинции, и знание того, что вон за тем перелеском гудит улей мегаполиса, придавало этому месту особое очарование.

Сколько раз он бродил по заросшему кустарником склону, равнодушно проходя мимо невзрачного железного мостика, потемневшего от времени деревянного забора на другой стороне оврага, не подозревая, какие невероятные вещи за ним происходят.

Карина, с которой он не прерывал дружеских отношений, стараясь поддерживать её в горе, скептически улыбалась, когда он рассказывал ей про свою работу:

― Пух, я, конечно, видела твоё направление, но ни в каких справочниках и реестрах такой институт не значится. Да и место это хорошо знаю, вряд ли там может быть подобное учреждение.  Видимо, это просто какая-нибудь служба по мониторингу загрязнения воздуха.

Во время совместных прогулок Михаил приводил её к железному мостику, показывал на забор, но она только улыбалась и недоверчиво смотрела на него.

Работа шла, постепенно превращаясь в рутину, наступила зима. Однажды утором, когда Михаил, развалясь в кресле, просматривал фазовый портрет системы, дверь распахнулась, и в комнату вошёл Филин:

― Пухов, пора уже начинать работу в третьем секторе. Завтра жду на инструктаж.

Про таинственный третий сектор Герман Андреевич вскользь упоминал в первой беседе с не очень хорошей стороны, да и среди коллег о нём ходили странные слухи и разговоры, и Михаил слегка напрягся.

— Да ничего там страшного нет, вот в седьмом ― другое дело, а в третьем ещё нормально… — усмехнулся Герман Андреевич, заметив беспокойство Михаила, — главное, не отступай от инструкций, и всё будет хорошо.

Третий сектор представлял собой большой круглый зал, центр которого на половину радиуса был огорожен стеклянной стенкой. По окружности помещения располагалось разнообразное научное оборудование, в центре же за стеклом тоже было оборудование, но странное, Михаилу незнакомое. С обеих сторон спокойно и деловито работали люди, время от времени кто-то вставал с места, подходил к стеклянной стене, что-то показывал подошедшему с той стороны, некоторое время они общались и расходились по местам.

На инструктаже Филин, наконец, рассказал Михаилу об основной задаче третьего сектора ― изучение аномальной зоны под условным названием «Зеркало» и связанных с этой зоной явлений.

Собственно говоря, «Зеркалом» было центральное место зала, огороженное стеклянной стеной. Филин рассказывал: «Люди, там работающие, не совсем люди в прямом понимании: аппаратура не фиксирует от них абсолютно никакого излучения, ― ни теплового, ни электромагнитного, даже спектрофотометр их не видит, и, тем не менее, нам они видны, более того, мы с ними общаемся.

На сегодня загвоздка в том, что с научной точки зрения мы не можем объяснить, кто они, какова их природа; и они изучают нас точно так же, как чудом появившихся существ в их аномальной зоне, за стеклом у них мы. Мы как будто вместе идём к решению общей задачи с двух сторон. Такое ощущение, что их мир является зеркальным отражением нашего, ну, или наоборот».

В задачу Михаила входило сопоставлять данные наблюдений о поведении автоматических систем в условиях изменяющихся параметров аномальной зоны со своим «коллегой» с той стороны. Но приступить к делу сразу не получилось: непреодолимый барьер, который на самом деле разделял миры, а стеклянная стена его только огораживала, чтобы люди случайно к нему не прикасались во избежание каких-либо последствий, исчез вместе с «зазеркальными» коллегами.  

Такое случалось; в это время пространство за стеклом пустовало, но работы у сотрудников лаборатории всё равно было много. Михаил с некоторым волнением ожидал встречи с потусторонним коллегой; уверения товарищей, что «они» такие же люди, только с небольшой спецификой, помогало мало.

И вот однажды утром он был ошарашен сообщением: «Зеркало отражает!»

В зале третьего сектора с обеих сторон царила деловая обстановка. Михаил, как ни старался выглядеть хладнокровным, удержаться от беспокойных взглядов в сторону «Зеркала» не мог.

Конечно, за стеклом без сомнения люди: в белых халатах, пиджаках и свитерах, в брюках и джинсах, в очках и без — но Филин-же говорил, что не совсем….

«Пухов, Вас ждут» ― раздался голос руководителя сектора.

К столу у стеклянной стены Михаил подходил спокойно, но когда поднял глаза, в горле пересохло: на него с лёгким удивлением смотрел Сашка Орлов.

― О, Пух, и ты здесь, ― как-то буднично, без намёка на радость от встречи, сказал он. ― Вот посмотри поведение системы за последние три дня, динамика изменений абсолютно одинакова….

― Да-да, ― с трудом просипел Михаил, едва понимая, о чём тот говорит.

Два дня они общались только по работе; Михаил хотел поговорить о личном, но удобного момента не представлялось. Иногда Михаил сомневался, Олег ли это вообще? Но тот помнил прозвище Михаила в институте и обладал некоторыми характерными движениями, которые не спутаешь….

Но сильнее всего мучал вопрос — рассказать ли о происходящем Карине? Это было строго запрещено, но глубинное человеческое начало стояло выше, и Михаил решил действовать.

На третий день он безапелляционно прервал научные рассуждения Олега вопросом:

— А ты не хотел бы увидеться с Кариной?

Олег опешил и некоторое время смотрел на Михаила непонимающим взглядом:

― Почему бы и нет…. Это было бы интересно, ―  наконец он ответил безразличным тоном.

«Было бы интересно, ― с ехидцей повторял про себя Михаил, шагая с работы. ― И всё? Ему было бы только интересно?» Он уже подходил к дому Каринки, но так и не решил, как ей рассказать об Олеге: с какой стороны не заходил, всё выглядело плохо. Да и как он проведёт её в институт, а тем более в третий сектор?

Он долго топтал снег у подъезда Каринкиной пятиэтажки, но, так ничего и не придумав, отправился домой.

Утром с души свалился камень, года Михаил узнал, что «Зеркало» закрылось, у него появилось хоть какое-то время обдумать ситуацию.

«Эх, Орёлик, и зачем же ты появился, — думал Михаил, — ну аномалия, ну занимался бы я ей спокойно вместе с третьим сектором, а теперь что? И Карине рассказать нельзя, и не рассказать нельзя…. Я-то тебя понял, все привязанности — фикция, но ей-то не объяснишь».

«Зеркало» не открывалось уже месяц, ничего придумать Михаил не мог и молил все потусторонние силы, чтобы оно оставалось в таком состоянии как можно дольше. Но чем глубже он погружался в раздумья, тем больше осознавал, что соприкосновение со скрытыми сторонами мира может разрушить привычную жизнь человека; подобное — удел немногих, таких как Акамир, Филин, Эйнштейн или Никола Тэсла.  И, промучавшись ещё несколько дней, Михаил решил уволиться.

Но хоть раз соприкоснувшись с тайным, избежать последствий уже нельзя: Карине нравился заповедник, и, уважая желание жены, Михаил вынужден был с ней там гулять ещё долгие годы, и каждый раз, проходя по склону оврага мимо железного мостика, он украдкой бросал взгляд на деревянный забор и мучительно боролся с желанием рассказать ей, что Орлов Олег существует, но там, на той стороне. Казалось, Карина что-то чувствовала, на несколько минут останавливалась у входа на мостик, пристально всматривалась в тёмные доски, задумчиво склоняла голову и шла дальше….

Но справедливости ради надо признать, что не всё в его жизни было так мрачно: было у него как минимум два часа ежедневной радости — поездки на велосипеде. Несколько лет назад ему пришла мысль ездить на нём на работу, но путь был не слишком близкий, и он долго не решался. Но когда, наконец, попробовал, больше с седла не слезал.

С велосипеда перед Петром неожиданно предстал совсем иной, чудесный город! Он и не подозревал, что вдоль Каширского шоссе протянулась такая изумительная, сказочная, с ровным рядом высоких деревьев тенистая аллея!

Этот город имел другие краски, пропорции, перспективы; в нём не было людей в обыденном смысле слова, люди здесь были лишь безмолвными персонажами концентрического сказочного сюжета. Здесь не было толчеи, пробок, прошлого и будущего, и любая погода была хороша.

Но изредка миазмы мира Инферно проникали и сюда. Воспоминание о вчерашней ссоре с Алёнкой застало его в любимом месте — самом безлюдном участке аллеи.

Тебя только не хватало, поморщился Пётр и остановился. Алёнка появилась в его жизни чуть больше года назад, можно сказать, помимо его воли. Лето тогда было такое же жаркое; он, возвращался с работы, наслаждался тенью под густыми ветвями, как вдруг возле уха зазвучал почти детский голосок, привлёкший его внимание не только отчаянными нотками, но и своим появлением здесь, в этом месте, где его быть не должно.

— Да в метро я ехала, в метро, понимаешь? Ну как же тебе объяснить! ― отчаянно взывал девичий голосок к сочувствию и справедливости. У Петра сжалось сердце, и он остановился. По мобильному телефону говорила миниатюрная светловолосая девушка. Её большие глаза полны обиды, а маленькие кроссовки повёрнуты носками внутрь.

― Ну, в метро, и что?  ― вдруг спокойно, буднично, как будто так и надо, обратился Пётр к девушке. От неожиданности она чуть не выронила телефон. В её удивлённых, показавшихся Петру детски-наивными, глазах, навернувшиеся было слёзы оставили лишь влажный блеск.

Так они сошлись. Ей было двадцать пять, ему пятьдесят, но она проявила удивительную настойчивость, и он поддался, тем более, что она ему нравилась, и не только внешне: она казалась утончённой и отзывчивой.

Но жалобный голосок оказался обманщиком. Очень скоро Пётр отведал капризного Алёнкиного характера. Мягкотелость и сентиментальность мешали Петру завершить этот бурный и бессмысленный роман, но всё же хватало решимости противостоять походу в ЗАГС.

Он поставил велосипед на подножку и зашарил по рюкзаку в поисках сигарет. К неприятностям на работе он привык, но Алёнка — это перебор.

Струйка дыма успокоила. Но вот как тут бросишь, сплюнул Пётр, сделал несколько затяжек и осмотрелся. Это место нравилось ему не только высокими деревьями, густой тенью даже в самые жаркие дни, но и своей молчаливой пустынностью; здесь даже в выходные редко кого встретишь.

Взгляд зацепился за неподвижную фигуру бомжеватого вида мужичка, стоявшего у протянувшегося вдоль дорожки чугунного решётчатого забора.  Необычной внешности мужичка Пётр значения не придал, сделал ещё пару затяжек и продолжил путь.

В офисе кроме Сашки-Монтажника ещё никого не было. По-хозяйски расположившись в кресле, положив ноги на стол, Сашка смачно жевал шаурму.

— А, Кам, привет! Ты чего кислый? — весело приветствовал Петра Сашка, слизав с пальца соус. — С велосипеда навернулся? — и, довольный своей шуткой, растянул рот в широкой улыбке.

— Ну почти, — пробурчал Пётр. — А ты чего так рано?

— Да к Иванычу…. — Сашка откусил большой кусок, снова запачкав палец, — денег всё не даёт, говорит, когда заказчик расплатится. А мне-то что? Я своё сделал….

Пётр всегда смотрел на Сашку с некоторой досадой: по-деревенски простой, с плоскими шутками, неопрятный, да ещё и без высшего образования, он ухитрялся зарабатывать гораздо больше Петра и за время работы в компании менял уже третью машину.

Раздражала ещё его некоторая умственная особенность, проявляющаяся в том, что при наличии множества проблем ―  он весёлый, сидит ноги на стол, улыбается.

Пётр так себе позволить не мог. Одна десятая этих проблем привела бы его в глубокое уныние.

Пётр сел за рабочее место и включил компьютер. Пока начальство не пришло, есть шанс успеть закончить вчерашние дела, но Сашка демонстративно не замечал его озабоченности и лез с разговорами. Пётр бы успел, если бы в дверях, как всегда не вовремя, не появился клиент.

Пока Пётр разбирался с клиентом, пришли другие сотрудники, позже появился Кекс, как всегда обвешанный сумками и пакетами, вошедший Иваныч кивнул Сашке, приглашая его к себе.

Последней, во второй половине дня, явилась Кристина, бухгалтерша, главная и единственная. Она продефилировала с презрительным молчании через всю комнату и скрылась в своём кабинете.

Пётр задумчиво смотрел на закрывшуюся за Кристиной дверь. Почему директор сквозь пальцы смотрит на её вопиющие опоздания? ― В который раз он задавался вопросами: такая ли уж от неё большая польза? Для профессионала слишком молода, какая-то заторможенная, не всегда адекватная. Да и внешне не очень, ― худая, бледная, бесцветные косые глаза.

На той неделе Пётр посреди дня решил по-быстренькому сбегать в магазин, к метро, и отсутствовал всего минут двадцать, может тридцать, и Кекс устроил чуть ли не истерику. А этой моли — такие привилегии!

Обычные мысли обычного дня, единственное отличие которого от остальных ― несколько фальшивых нот которых Пётр этим утром не заметил. Как не заметил их и на следующее утро, хотя фальшивых нот было уже гораздо больше.

На третье утро мелодия была уже и не мелодия, а откровенная какофония, но Пётр и теперь не обратил на это внимания. Видимо тому, кто хотел подать ему знак, надо было выбрать другой способ.

Этим утром виденный мельком позавчера странный мужичок привлёк более пристальное внимание. В меховом колпаке, тёмной засаленной дублёнке, подпоясанной кушаком, в меховых сапогах, в полусогнутом состоянии, он медленно продвигался вдоль чугунного забора, плавно перемещая то правую, то левую ногу, вытягивая вперёд руки, разводя их в стороны, запрокидывая голову, тыча в небо острой свалявшейся бородой. Доходя до определённой точки, он разворачивался и двигался в обратную сторону.

Притормозить и полюбоваться необычным действом Пётр постеснялся и, отметив про себя, что странный мужичок похож на шамана, покатил дальше.

Рабочий день вытеснил утреннее видение, но вечером, возвращаясь домой, Пётр внимательно всматривался в полумрак аллеи, но аллея была, как всегда, пустынна.

Несколько дней шаман не появлялся, и Пётр о нём забыл. Но однажды меховой колпак возник как будто из воздуха прямо перед носом. От неожиданности Пётр резко затормозил, велосипед занесло, и он грохнулся на асфальт.

Шаман стоял неподвижно и пристально смотрел на него светящимися слабым бронзовым сиянием, близко посаженными глазами. Казалось, его густые рыжеватые брови шевелились.

Пётр, стараясь не глядеть на шамана, потёр ушибленную ногу, выровнял велосипед, и нажал на педали.

От восторга не осталось и следа. Весь дальнейший путь его одолевали противоречивые чувства: было стыдно за трусость, он, по сути, сбежал от странного человека, ведь человек явно хотел что-то ему сказать, может быть, попросить о помощи.

— Камов, хватит спать, — донёсся откуда-то издалека ворчливый голос Кекса. — Ты почту смотрел?

Никакую почту Пётр, конечно, не смотрел, он вообще не понимал, как оказался в офисе. Включив компьютер, он действительно увидел несколько новых писем, но открывать их не спешил, — на мониторе, сквозь иконки рабочего стола мерцали бронзой глаза Шамана.

― Кам, пойдём-ка прогуляемся, ― прозвучал над ухом голос Кристины. Он почувствовал на плече её ладонь. Иногда она проявляла удивительную чуткость, и даже некую житейскую мудрость, и тогда Пётр забывал бледную моль и проникался к Кристине неожиданным доверием.

В такие моменты она даже ему нравилась: её откровенно косые глаза, придававшие ей вид блаженной, сейчас казались мечтательными, а чрезмерно худое, костистое тело ― изящным и стройным.

Они некоторое время молча шли вдоль стены офисного здания, под сенью густых, низко нависавших ветвей. Пётр искоса поглядывал на Кристину, пытаясь угадать, что же ей нужно.

― Кекс ворчать будет, ― не выдержав, начал он первым.

― Нашёл чего бояться, ― улыбнулась Кристина, ― он сам вечно опаздывает. Пётр сдержал усмешку: уж кому бы говорить….

― Ты-ы-ы… поссорился с девушкой, ― то ли утвердительно, то ли вопросительно, вдруг пропела она.

― Да так… ― неопределённо махнул рукой Пётр, ― не совсем. Не поняла Кристина причины его задумчивости, но всё равно про Алёнку угадала.

― Вижу-вижу, не грусти-и-и.… Поиграешь, и прости-и-и... ― голосок у неё был ласковый, певучий. Пётр улыбнулся и спорить не стал.

Они дошли до конца стены, постояли на углу, повернули обратно, и всё время говорила почти только одна Кристина. Она рассказывала о том, как устроилась на эту работу, как с начала конфликтовала с Иванычем, а потом всё наладилось, о том, что был у неё друг, и они расстались, как она переживала, и о том, что ей почти уже тридцать и хочется детей.

У самых дверей Кристина улыбнулась:

— А вообще, Камик, игра это всё….

И как она догадалась про Алёнку? — думал Пётр, безуспешно пытаясь прочитать утренние письма. — Добрая она, поговорить хотела. Надо было с ней поделиться и про Алёнку рассказать, и про Шамана….

Он глубоко вздохнул и открыл-таки волнующие Кекса заявки. День закрутился, и про Шамана Пётр вспомнил только вечером.

Но вечером он его не встретил, не встречал ещё несколько дней и в будничной суете о нём забыл.

Шаман появился, как и прошлый раз, неожиданно. Теперь Пётр справился с желанием смыться и, набравшись духу, посмотрел прямо в поблёскивавшие бронзой глаза.

Взгляд Шамана проникал как-бы насквозь, но не сквозь тело, а внутрь, в некий центр, который удивлённый Пётр вдруг почувствовал.

Шаман сделал приглашающий жест и направился к ближайшему дереву. Не размышляя, Пётр последовал за ним и уселся рядом прямо на мокрую траву.

Шаман принялся поправлять меховой сапог и возился с ним как-то слишком долго. Пётр успел его исподволь рассмотреть. Он знал, что бомжи частенько бывают одеты не по сезону, но одежда Шамана была необычна: да, она была заношена, засалена, с прорехами, но как будто не из этого времени. Петру казалось, что подобную он видел на картинах и в книжных иллюстрациях, посвящённых исторической тематике.

А ещё удивил странный факт: свалявшаяся борода, торчащие сосульками из-под мехового колпака длинные, давно немытые космы, почерневшая кожа костистых ладоней — и никакого запаха.

— Ну наконец-то, отозвался, — сказал Шаман, продолжая возиться с сапогом. — А то зову-зову, а он глаза — уши закупорил….

― Да-да, ― продолжил Шаман, не поворачивая головы, заметив удивление Петра. ― Уткнулся, понимаешь, в одну точку и дальше носа ничего не видишь. А доступно столько потрясающих сюжетов!  А ты вот выбрал, прямо скажем, бедненький, бледненький. В иных обстоятельствах это, мягко говоря, вызвало бы недоумение.

Шаман принялся за другой сапог. Не понимая о чём речь и не зная, что сказать, Пётр в растерянности обрывал верхушки травинок.

― Да ладно, не беспокойся, ты такой не один, ― продолжал Шаман, не отрываясь от сапога.

«Я не один… — повторил про себя Пётр. — А чего он всё с сапогами возится? И речи ведет странные…. Точно, Шаман».

— В компьютерные игры играешь? — вдруг спросил Шаман.

— Да, а ещё в приставку… — от неожиданности послушно ответил Пётр.

— Прекрасно! — Шаман оставил в покое сапоги и, заложив руки за голову, откинулся на ствол. ― Вот что ты будешь делать, если игра пошла как-то не так, или не понравился выбранный сюжет, или захотелось поменять действующего героя?

― Ну, есть варианты… ― растерянно развёл руками Пётр.

― Именно, варианты. Зайдёшь в меню и выберешь другой сюжет, или начнёшь заново, а может, даже, и другую игру! Так что тебе мешает сейчас именно так и поступить?!

― Сейчас? ― Пётр удивлённо раскрыл ладони, показывая, что сейчас никакой игровой консоли у него в  руках нет.

Шаман приподнял бровь, хитро улыбнулся и демонстративно повертел своими ладонями. Пётр скептически скривил губы, собираясь усмехнуться неудачной шутке, но тут….

  2

…Но тут вдруг ладони шамана потеряли чёткость, размылись в мутные коричневые пятна, стволы чёрными разводами смешались с зелёной массой  и небесной синью.

В закрутившемся цветном калейдоскопе раскрошились на мелкие кусочки деревья, асфальтовая дорожка, Каширское шоссе с автомобилями, а потом свет стал тускнеть и наступила тьма.

Но тьма была недолго, кто-то нажал на тумблер, и мир вновь обрёл краски. Скрывшееся за чёрной стеной леса вечернее солнце ещё жгло золотом кромки тёмных облаков, расчерчивало тускнеющее небо яркими малиновыми полосами.

Посвежело. В попытке согреться Пётр инстинктивно прижимался к шершавым кромкам грубой коры старого дуба. Он сидел молча, наслаждаясь чудесным вечером и досадуя на себя за то, что только сейчас оценил красоту этого мира — ведь может быть это последний его вечер, так как утром их когорте предстояла схватка с отрядом галлов, в рядах которых, по слухам, были и германцы самого Ареовиста, свирепые и беспощадные.

Сидевший рядом Марк тоже молчал, охваченный похожими мыслями. Гельвет Марк появился в котубернии Петра не так давно, но стал Петру самым близким, и, пожалуй, единственным настоящим другом. Они были из разных, далёких друг от друга племён,  но имели общие черты ― оба натуры творческие и романтичные.

Оба из простых бедных семей, оба пошли в армию за единственной возможностью хоть как-то подняться по социальной лестнице. Обоих военная карьера не интересовала: Марк мечтал стать скульптором, грезил Фидием, а Пётр ― писателем, оратором, учеником адвоката и со временем превзойти самого Цицерона.

Кромки облаков погасли, небо усеялось звёздами, стало холодно.

― Пора возвращаться, ― подал голос Марк, ― а то декан переведёт на ячмень. Пётр не боялся ячменя, он был уверен, что пока он с Марком, ему ничего не грозит. Мечтатель Марк, казалось витавший всё время в облаках, на самом деле видел каждую мелочь — в тех же облаках и на земле.

Вот и сейчас, если бы не Марк, Пётр замечтался и точно попал бы на ячмень, опоздав в лагерь. А то и на более худшее наказание. И на вылазку из лагеря Пётр сам бы не решился, ему и в голову бы не пришло договариваться о ней с начальником караула.

Прогулку предложил Марк, и Пётр не задумываясь, согласился. Со стороны поступки Марка часто выглядели легкомысленными; он, человек утончённый, мыслитель, вытворял такие вещи, какие не могла себе позволить и самая грубая, отвязанная солдатня. И всё всегда сходило ему с рук, более того, он часто получал поощрения. При этом всё, что бы он ни делал, он делал легко, играючи. Казалось, приехал бы сейчас в лагерь сам Цезарь, Марк совершенно спокойно подошёл бы к нему и получил бы длительный отпуск, а то и почётное увольнение со всеми вытекающими привилегиями.

Пётр частенько задумывался, как это у него так получается? Ведь сам Пётр старался, и даже очень старался соблюдать все правила и требования службы, но вопреки ожиданиям часто получал только взыскания.

Марк с улыбкой подмечал его унылый вид и частенько приговаривал: «Расслабься, Петроний, жизнь ― всего лишь игра!»

— Да уж, жрать один ячмень как-то не очень, — согласился Пётр, и они отправились в лагерь.

В лесу было настолько темно, что пробирались они, ориентируясь лишь на негромкие отрывочные голоса, доносившиеся из неподалёку расположенного лагеря.

Пётр вздрагивал от каждого хруста сломанной под ногами ветки; нет, трусом он не был, но погибнуть от ножа галльского разведчика не хотел. Но и на этот раз всё прошло чисто.

Утро выдалось серое, холодное; слой тумана был выше человеческого роста. Когорта застыла в напряжённом ожидании, лишь изредка позвякивая доспехами.

Пётр напряжённо всматривался в туман, но ничего кроме размытых пятен кустарника не видел. Затянувшаяся тишина усиливала общую нервозность. Молодой солдат, стоявший перед Петром, начал беспокойно оглядываться на товарищей. На его детском лице был нескрываемый страх.

Пётр сохранял некоторое спокойствие лишь благодаря ощущению плеча Марка.

Время шло, солнце поднималось, туман рассеивался, враг не появлялся. Вдруг по рядам пронёсся шёпот, к центуриону подбежал офицер. Петру было видно, как они что-то обсуждали, жестикулировали, качали головами, и чем дольше длилось их обсуждение, тем острее он чувствовал нарастающую тревогу.

Волнение ощущалось со всех сторон, даже бывалые легионеры тревожно переглядывались, перебрасываясь короткими фразами. И только Марк, загадочный и неподвижный, спокойно переводил взгляд с центуриона на кустарник, опять на центуриона.

Пётр был поражён лицом этого гельвета: оно выражало острый интерес, любопытство, но ни тени волнения или страха. Марк как будто смотрел подходящее к своей кульминации театральное представление.

И вот, предвещая кульминацию, центурион поднял руку, давая сигнал к отступлению. Когорта мгновенно успокоилась и, звякнув доспехами, перестроилась в походный строй и мелкой трусцой двинулась к лагерю.

Пётр бежал за Марком, боясь споткнуться о кочку и отстать. Он не видел вокруг себя ничего, кроме солнечного блика на пластинчатом доспехе Марка и следовал за ним как корабль за огнём маяка.

Внезапный страх парализовал волю, координацию, зрение; Пётр напрягал последние силы, чтобы не упасть и не потерять из поля зрения блик на лорике Марка. Сейчас он понимал, что Марк был не просто близким другом и единственным человеком, с кем можно было быть собой, — он приоткрыл Петру новую, пожалуй, самую важную сторону жизни, о которой он даже не подозревал, но пока не дал ключа к её пониманию. И вот этот ключ уже почти у Петра, может быть сегодня вечером он всё поймёт, но возник этот страх — страх потери.

Не отстать, не упасть, повторял он, и, то и дело, спотыкался о кочки. Оказавшись в узкой просеке, из-за высокой травы колонна перешла на шаг. Пётр почувствовал облегчение: Марк был рядом, до лагеря оставалось уже недалеко.

Мир разорвался раньше, чем сбылись надежды Петра, разорвался диким рёвом галлов и германцев. Попавшая в засаду когорта сомкнула щиты, но было уже поздно: под стрелами и копьями осели в траву более четверти всех солдат.

Солнце ещё несколько раз блеснуло на лорике Марка и погасло.

  3

А потом вспыхнуло снова, превратив зелень аллеи в светящиеся изумруды. Сидевший рядом Шаман продолжал заниматься сапогами.

— Мы уже в лагере? А где Марк? — испуганно озирался Пётр. Его внимание привлекли странные, мелькавшие за стволами объекты.

— Марк… Марк… — пробормотал Шаман, и вытянув ногу, окинул взглядом сапог: — как тебе фасон?

— Да, вроде, ничего….  — растерянно пробормотал Пётр.

— Ну и чудесно, — Шаман, наконец, обратил внимание на Петра. — Да, Марк…. Играет где-то….

— Да-да, что-то он там говорил про жизнь, про игру, — Пётр посмотрел на Шамана, — это об этом?

— Об этом…. — Шаман опять принялся за сапоги. — Тут вот в чём закавыка, одно целостное явление искусственно разделили на два разных понятия. Оно, казалось бы, ну и что?

— Да, ну и что? — автоматически повторил Пётр, только начавший возвращаться в настоящее. — Кто разделил, какое явление?

— Ну, эти…. Кто у вас гадит в сети?

— Хакеры?

— Во, они самые, хакеры, назовём их так. Вот они и гадят…. Ты же знаешь, что жизнь — игра?

— Знаю, но это метафора, не более.  Ну, если говорить серьёзно….

— Вот! — воскликнул Шаман, как будто обрадовался такому ответу. — Что и требовалось доказать! Метафора…. Игрок стал персонажем, вот и вся метафора. Всё просто — персонаж заперт внутри сюжета. А гадость в том, что он напрочь забыл, что он не персонаж, а игрок, и попал в безвыходное положение. В чём миссия хакеров, мы не знаем. Одно ясно — явление возникло в противовес другому, нарушилось равновесие. Но где….

— А ты, значит, здесь для борьбы с ними?

— Ну ты скажешь…. Борьба, — это к персонажам. Я тут, можно сказать, как превентивная мера. Маятник неизбежно качнётся в другую сторону. Ладно, ты это… не заморачивайся. Твоя задача — проснуться….

Шаман вдруг приподнял ноги и осмотрел сапоги:

— Всё-таки, надо было другой фасон. Спешил, понимаешь…. А теперь уж что, охота началась…. А ты давай-давай, просыпайся!

Пётр не уловил момент, когда оказался в седле. Велосипед буквально летел без особых усилий с его стороны.

— Представляешь, опять не заплатил! — встретил его с порога весёлый возглас Сашки. Он был занят большим бруском мороженого, норовившего запачкать пальцы и выскользнуть на пол.

Пётр, прищурившись, посмотрел на Сашку: хороший он парень, добрый, хоть и простой слишком. Хватит уж ему мучиться, получит он сегодня деньги. И Петру даже в голову не пришло задуматься, с чего это он так уверен, но сказал:

— Заплатит сегодня.

Появился Кекс, усталый и недовольный.

— Заявки были? — вяло спросил он, грузно опустившись в кресло.

Пётр понимающе покачал головой — семейные проблемы, тяжесть руководства, — и вдруг предложил побаловаться в обед крошкой-картошкой. Кекс как-то сразу расслабился, засиял даже и с удовольствием согласился.

Из кабинета директора вышел Сашка — довольный, улыбающийся. Слов он восторгу подобрать не мог, но, глядя на Петра, восхищённо качал головой.

А вскоре в дверях нарисовался клиент, с первого же взгляда ― проблемный.

Пожилой мужчина в потёртой рубашке и мятых полинялых штанах нервно швырнул на стол коробку и уставился на Петра ненавидящим взором.

Пётр опустил глаза, готовый как печень, покорно воспринять весь мировой негатив. Он знал таких клиентов: крайне невзрачные, они часто оказывались очень богатыми, и устраивали истерику даже из-за смешной для обычного человека суммы. Им просто надо дать выговориться.

«Да-да, я вас понимаю, — тихо произнёс Пётр, дождавшись, когда человек, наконец, умолк. — Вы знаете, у меня была очень похожая ситуация…». И беседа полилась.

В итоге невзрачный клиент заключил договор на поставку и монтаж оборудования на сумму, легко позволившую бы выплачивать премиальные сотрудникам компании не один месяц.

— Да-а-а… — только и произносил Иваныч, просматривая договор и выставленный клиенту счёт. Он несколько раз хотел что-то сказать, но видимо слов не находил, и ничего кроме «да» от него не слышалось.

— Что это было? — выглянула из своего кабинета Кристина после того, как просмотрела переданный ей Иванычем договор.

— Работа с клиентом… — растерянно развёл руками Кекс.

Воодушевлённый Пётр приготовился к новым подвигам, но Кекс ревниво осадил:

― На сегодня обед ты уже заработал, пошли за крошкой-картошкой.

После обеда рабочая активность снизилась: клиентов не было, писем и заявок тоже, и Пётр решил поправить дела на личном фронте: он набрал номер Алёны. Нет, извиняться он не собирался, высказал ей всё, что накопилось и, с чувством сброшенного с плеч камня, попрощался.

Ему не терпелось рассказать Шаману о прошедшем удивительном дне, но вечером аллея была пуста.

А утром пошёл сильный дождь, и пришлось ехать на метро.

Угрюмые люди молча толкали друг друга в такт гремящему душному вагону. Пётр решил воспользоваться случаем и полез было в сумку за книгой, но передумал, читать не хотелось, настроение было испорчено.

На метро Пётр добрался быстрее, чем на велосипеде; офис был ещё пуст и мрачен, за окнами темно, из открытой форточки доносятся шлепки по асфальту падающей с крыши воды, холод и сырость. Зажжённый свет уютнее комнату не сделал.

Кофейку, горячего, хоть и не любитель. Чайник с банкой растворимого на столе у холодильника. И сюрприз — пакет с печеньем. Очень кстати, обрадовался Пётр и усмехнулся своей неожиданной радости.

Но радость преждевременна ― узел на пакете был затянут с остервенением, до атомов, казалось, плотнее уже сжать физическую метрию невозможно. Да кто же тебя так завязал-то, ворчал Пётр, борясь с узлом.

― А ножом? Ну, соображать надо иногда, соображать… ― раздался над ухом иронический голос Иваныча. Соображать, конечно, надо, но свою привычку не резать узлы, а развязывать, как его с детства приучила матушка, Пётр объяснять Иванычу совсем не хотел. Он отшвырнул пакет и пошёл на рабочее место.

Первая же заявка всколыхнула сильное раздражение ― мало того, что заказ был на смехотворную сумму, так клиент хотел ещё и бесплатную доставку! И все последующие были не лучше, каждая нелепее другой.

И несколько писем начальнику отдела, с одного адреса, с интервалов в пять минут, а потом настойчивый звонок и весь гнев, предназначенный Кексу, Пётр принял на себя.

А Кекс, появившийся через полчаса, даже не включив компьютер, направился к микроволновке греть завтрак. А потом он обнаружил, что не взял из дома хлеб и отправился в магазин, а злой клиент не переставал названивать.

В это время дождь усилился и из открытой форточки на стол Кекса, стоявшего возле окна, вода брызгала прямо на документы. Выглянувший из кабинета Иваныч разразился по этому поводу упрёками: досталось всем, кроме отсутствующего Кекса.

Заявок было много, клиентов тоже и Пётр крутился как волчок, стараясь ничего не упустить. Но упустил: заявившаяся после обеда Кристина некоторое время сидела в своём кабинете тихо, а потом высунула из двери перекошенное злобное лицо: «Камов, у тебя вообще глаза есть? Посмотри, что ты там навертел в накладных!»

А потом он вспомнил, что вчера нахамил Алёнке, и настроение испортилось вконец.

Несколько дней дождь не прекращался. Алёнка трубку не брала, а в офис нагрянула налоговая, и Иваныч с Кристиной стали просто невыносимы.

И вот однажды утром дождь закончился, и яркий уличный свет слепил даже через занавески. Воодушевлённый, Пётр выкатил велосипед из подъезда. Город клубился паром и чистым сиянием и, не обращая внимания на лужи, позабыв обо всём, Пётр жал на педали изо всех сил.

Подзабытый уже Шаман ждал его на прежнем месте.

― И сколько же ты пробыл игроком? Полдня? ― усмехнулся Шаман и принялся за сапоги.

― Где-то так, а потом дождь… ― неуверенно пробормотал Пётр.

― А потом пакет, Иваныч, налоговая…. И нет игрока…. Да, именно так они и делают, ― как бы про себя, задумчиво проговорил Шаман. ― Казалось бы мелкие, но очень действенные уловки.

― Хакеры? ― поднял глаза Пётр.

― Они, родные. Ты попался на раз-два.

― Потому-то ты и здесь?

― Я здесь, чтобы тебя разбудить. Можно сказать ― твой будильник. Но извини, долго звенеть не смогу, на меня охота.

Шаман похлопал рукой по сапогу и посмотрел на смущённого Петра:

— Ты это, не паникуй. Проснулся же, хоть на полдня…. Представляешь себе, как это. И главное, помни, — для игрока нет проблем, от слова вообще, в природе не существует. И вот тебе индикатор — забеспокоился, хотя бы чуть-чуть, значит заснул.

Пётр нервно теребил травинку, ему казалось, что он понимает о чём Шаман как-то в целом, но одна деталь, важная мелочь, упускается. Вот ещё немного, но….  Так же немного не хватило понять Марка….

Шаман понимающе кивнул:

— Ладно, пока я здесь, посмотрим ещё одну прошлую игру, фрагмент, с комментариями. Ну а дальше уж ты сам. Только не увлекайся, твоя настоящая забота — текущая.

Шаман дёрнул за невидимый шнурок, и мир погрузился во тьму.

Когда тьма рассеялась, по глазам ударила ослепительная морская синева. Пётр сидел на каменистом склоне, круто спускавшемуся к проливу, тёмно-синюю воду которого, гоня перед собой стайку белых барашков, рассекала замысловатой формы трирема.

На более пологом противоположном берегу раскинулась обширная долина, с лугами и озёрами, прочерченная убегающей к синевшим в дали горам извилистой лентой дороги. С левой стороны берег загибался, открывая взору теряющийся в дымке горизонт.

— Во! Сидит! ― Проходивший мимо седовласый человек в поношенном хитоне явно обращался к Петру. ― Петросиос, пока ты тут просаливаешься морским ветром, твою Айол уведёт таки этот балбес Орестис! Даром, что сын такого почтенного человека, как Агазон!

— А ты, Хелайос? — теперь старик смотрел на Шамана. — Открыл бы секрет, как мозоль на языке не натёр. Тебе бы оратором или актёром быть, и чего в пастухи подался? Опять будешь по всей долине коз искать!

Он снова повернулся к Петру.

― Бедная Айол! А ведь какая красавица, тихая, скромная, и можно только представить, что ей сейчас приходится выслушивать от похабника Орестиса! Ужас просто, ужас. А ты вот тут сидишь. Слышали, многие слышали, не думай, как ты говорил, что от неё пахнет рыбой, ну так что же, — отец рыбак, матери в лавке помогает, ― разве это повод бросать девушку? Смотри, Петросиос, дождёшься, подвергнут тебя остракизму!

Старик поворчал ещё немного и пошёл своей дорогой. Иди-иди, праведник, подумал Петросиос, Айол ему жалко, как бы тебя самого не подвергли остракизму.

Нет, Петросиос не был ни злым, ни циничным. Так получилось, что он с детства привык оценивать и себя и мир самостоятельно, не доверяя этого посторонним.

Вскоре после того, как его отец, прославленный в округе кузнец, отдал сына в палестру, он получил оттуда чрезмерную похвалу от педотриба, учителя Петросиоса по борьбе. Педотриб был удивлён неожиданными способностями мальчика, ибо с виду тот особой крепостью тела не обладал и, в порыве восторга, предрекал ему победы на играх в Элиде.

Да, Петросиос особой силой и ловкостью не отличался, но в первые же дни его пребывания в палестре произошло чудо ― то ли по воле небес, то ли по его собственной — тогда он об этом не задумывался. В парном упражнении, когда педотриб распределил учеников по парам для пробного поединка, Петросиос в первый момент со смешанными чувствами, почти со страхом, смотрел на своего противника, коренастого жилистого подростка с устрашающим взглядом из-под грозно сдвинутых бровей. Но в следующее мгновение Петросиос вдруг начал фантазировать: он представил себя леопардом с молниеносной реакцией и огромной силой.

Не сразу он обратил внимание на стоны лежащего под ним на песке арены коренастого подростка. Изумлённый, Петросиос растерянно смотрел то на поверженного, то на окружавших его учеников, то на потрясённого педотриба.

Он попробовал фантазировать в гимнасии, в кузне отца, на играх с товарищами, ― результаты были пугающе ошеломительными.

Увлёкшись, Петросиос уверовал в свою власть над миром, пока однажды не получил серьёзное предупреждение.

День был жаркий, с моря дул освежающий ветер, он резвился с Айол на берегу. Он ловил её, отпускал, снова догонял и прижимал к себе. К тому времени он был уже хорошо развитым юношей и шансов убежать у неё не было.

― Ох, русалка, и рыбой же от тебя несёт! ― улыбался он, глядя в её раскосые чёрные глаза.

― Грозный Посейдон, повелитель водорослей! ― смеялась она, вырывалась и убегала.

Он мчался за ней, позволяя ей несколько раз увернуться, только слегка касаясь развевавшихся по ветру чёрных вьющихся волос, и хватал за талию снова.

― Всемогущий Посейдон, а сможешь подарить мне шкатулку с драгоценными камнями? ― вдруг серьёзно спросила она, когда он в очередной раз её поймал.

― Утром шкатулка будет ждать тебя у порога твоего дома, ― уверенно сказал он. В глазах Айол мелькнул лукавый огонёк. Не верит, подумал Петросиос, ладно, русалка, посмотрим, что ты скажешь утром. У него и тени сомнения не было в успехе, тем более он знал, где взять эту шкатулку, ― в доме правителя области, он видел её там, когда относил по поручению отца заказанный правителем меч.

Он был настолько уверен в себе, что почти не скрывался, подходя к большому дому правителя. Хоть земля и была залита бледным звёздным светом, яркий огонь из окон дома погружал окружающее его пространство во мрак. Петроисос на мгновение остановился, окинул взглядом широкую лестницу, ведущую к колонам галереи, открытую настежь дверь. Стражи не было, и он быстро юркнул в дом.

Он знал куда идти, прямо по лестнице, на второй этаж, там налево, к двери в углу комнаты, за ней открытая галерея, пересечь её — и к следующей двери. А за ней покои правителя со шкатулкой.

Второй этаж не освещался, но было достаточно светло, чтобы заметить стражника. Постоял, прислушиваясь: немногочисленные голоса из нижних комнат, народу в доме мало и странно, что у входа нет стражи. Долго уже в области спокойно — вот и расслабились. Осторожно, бесшумно двинулся дальше.

На открытой галерее светлее, небо усеяно звёздами как алмазной пылью. Вот так и тебя, русалка, драгоценными камнями усыплю, прошептал Петросиос и направился к двери покоев правителя.

Лёгкий шорох, и дух захватило давно забытое ощущение беспокойства. Петросиос обернулся. Здоровенный стражник, широко расставив ноги, поигрывал коротким мечом и ухмылялся. Тренированное тело Петросиоса среагировало быстрее его мыслей, молниеносное движение, — и массивное тело стражника, пронзённое собственным же мечом, медленно оседало на пол, заливая его потоками чёрной крови.

И вслед за распростёршимся на полу стражником душу Петросиоса схватил ледяной рукой страх. Он бросился обратно, через двери по лестнице вниз и вон из проклятого дома. Очнулся он только у себя в комнате.

Несколько дней недавний правитель мира не мог сдерживать дрожь: заметил ли его кто-нибудь? И успокоился только через неделю, когда у его дома стража так и не появилась. Про Айол он старался не вспоминать.

И чего это его про Айол понесло, думал Пётр, провожая старика пристальным взглядом, пока тот не скрылся за поворотом тропинки и невольно, вскочив на ноги, осмотрелся, — стражников нигде видно не было.

Шаман искоса поглядывал на Петра и тихо посмеивался в свои спутанные шевелящиеся усы.

Смутившись, Пётр сделал вид, что отряхивает хитон.

— Забавный старичок, — как можно безразличнее сказал он и сел рядом с Шаманом.

― Игры вообще увлекательная штука, если в них играть. Надеюсь, ты это понял, не меняя позы, сказал Шаман.

Пётр смотрел в дымчатую даль и ему казалось, что да, понял. В дымке, где должен быть горизонт, его внимание привлекло то исчезавшее, то появлявшееся вновь красное пятнышко. Глаза слезились от усилий разглядеть его, отчего оно только расплывалось в мутную, с острыми лучами звезду.

Мысли путались и расплывались вместе с пятном. Петру хотелось поподробнее расспросить Шамана про хакеров, про игры, про него самого, кто же он всё-таки такой и откуда взялся, но вместо этого швырнул камешек в воду залива и спросил:

― А Хелайос-то коз нашёл?

Шаман подхватил камень и метко послал его вслед за камнем Петра:

― А это, смотря в каком сюжете. Выбирай на вкус.

Шаман вдруг поднялся и стал отряхивать штаны.

― Ты это, помни, ― для игрока нет такой опции, как страх. Но только для игрока…. А мне, и правда, надо идти, поискать коз.

Он уже побрёл вверх по склону, но через несколько шагов остановился:

— А, ещё, — хакеры абсолютно беспомощны перед игроком, пока он игрок, не персонаж. Тут даже на мгновение не стать персонажем, вот важно…. Бдительность…. Вот…. — И скрылся за склоном.

Некоторое время Пётр смотрел ему вслед, а потом вернулся к морю. Его мыслями безраздельно завладело красное пятно. Оно то исчезало, то разгоралось звездой.

Постепенно звезда захватила его полностью: он уже не видел ни моря, ни берега, не ощущал морского ветра и жаркого солнца.

От напряжения в глазах потемнело и только далёким маячком в ночи мерцал красный огонёк. Тьма неумолимо сгущалась, но огонёк не сдавался: он то гас, то разгорался вновь. Но вот огонёк мигнул, поднатужился, и превратился снова в звезду. А потом тьма рассеялась, и звезда превратилась красный стоп-сигнал остановившегося на светофоре автомобиля на Каширском шоссе.

Пётр жал на педали, не обращая внимания на лужи. Желания обернуться не было ― он знал, что Шамана уже нет — его вообще нет в этой игре. Это его, Петра игра, и понимание этого рождало спокойное удовлетворение, ощущение единства с миром ― он был такой же обновлённый, свежий, сверкающий!

И в эти мгновения Пётр забыл, что персонаж никуда не делся….

— Вижу, — неожиданно сдался он и подставил ладонь.

— Клюква, — сказала она, отсыпая семечки.

— По-моему, это семечки, — осторожно возразил он.

— Сам ты семечки, — зовут меня так.

Герман совсем не удивился: ну а как же ещё могут звать такого чудаковатого подростка?

— Красиво, — снисходительно усмехнулся он, — будем знакомы, Герман.

— Гера... — задумчиво произнесла Клюква и, поднявшись с пенька, отряхнула штаны. Она оказалась девушкой с необычными пропорциями: хлипкий миниатюрный верх — узкие грудь и плечи, но мощный низ — крупный таз и мускулистые ноги. Если бы не ярко раскрашенные вихры, её лицо с бесцветными глазами и тонкими губами вполне бы было мальчишеским.

— Да ладно тебе Гера, не заморачивайся, пошли лучше из лука постреляем! — улыбнулась она.

Квадратные мишени аттракциона стрельбы из лука маячили за павильонами, пространство между которыми было заполнено пёстрой толпой, с люди в ярких костюмах средневековых жителей Англии.

«Постреляем, — с досадой подумал Герман, — да тут каждый чих — бешеные деньги».

— Да не парься, пошли, — подтолкнула его Клюква.

— Зарабатываешь, или на мороженое родители дают? — Герман бросил презрительный взгляд на цветные вихры.

— Я девочка взрослая… — рассеянно промямлила Клюква, внимательно разглядывая витрины павильонов. Герман так и не понял, что она хотела сказать и уже прикидывал, сколько могут стоить билеты. Зарплата лаборанта была, мягко говоря, не очень большая. Конечно, не обеднеет, но цены тут, однако, задирают. А платить, похоже, придётся ему.

Можно, конечно, послать эту распущенную, явно избалованную ягоду; в конце концов, кто она ему, но гордость лаборанта возражала.

Да и было уже поздно: они подошли к огромному детине, стоявшему возле павильона, опершись на рукоятку воткнутого в землю большого меча, в лихо заломленном колпаке, сапогах-ботфортах и зелёной накидке с капюшоном. Теперь отступать было уже совсем неприлично.

— К нам пришёл великий праздник! — весело воскликнула Клюква, подняв глаза на гиганта.

— Вновь родился Головастик! — улыбнулся гигант в ответ широкой улыбкой. — А не хотите ли, добрые люди, показать своё искусство и усыпать наши мишени меткими стрелами?

— О великий Робин Гуд, мы, твои лесные братья, мечтаем об этом! — театрально произнесла Клюква, склонила голову, встала на одно колено и тихо добавила: ― и хотим просто так….

— Лесные братья достойны самых лучших стрел! — подыграл гигант, скрылся в павильоне и вскоре появился с луками и колчанами.

Постреляли от души, но Герман часто промахивался, он не мог расслабиться, ожидая, что к нему подойдёт гигант и потребует оплаты. И был очень удивлен, когда они уже вышли за пределы аттракциона, а об оплате так никто и не заикнулся.

― Расслабься, Гера, ― Клюква ткнула его кулачком в бок, ― если хочется, то чудо же возможно, разве нет?

― Хм, одно уже случилось… даже два… ― пробормотал Герман и громче добавил: ― ты же говорила, что всё это хрень?

— Не гиперболизируй, — деловито сказала Клюква, и тут же улыбнулась: — интересно почему этот праздник всего день, головастики же появляются даже летом?

— А ты не тупи, это просто праздник весны, — отыгрался Герман и стал высматривать кафешку. — Тебе лет-то сколько, пиво можно?

— Мне-то можно, — усмехнулась Клюква, — а вот тебе, Гер, лучше бы уже не надо….

Герман отвернулся и поморщился: вот уж действительно — клюква…

Кафе быстро нашлось по густому запаху шашлыка. Клюква заказала стакан апельсинового сока, Герман же, после долгих колебаний, попросил большую кружку кваса. Надо же, — думал он, прищурившись на цветные вихры, — пошёл на поводу, сдался, и кому? Ну и молодёжь нынче, не объедешь…. Проводить её к чёрту, к выходу, вернуться и спокойно взять пивка?

Он вдруг ощутил смущение: она смотрела на него с какой-то мальчишеской усмешкой.

― Квас тут хороший, ― поспешил сказать он и, тут же почувствовав свою фальшивость, добавил: ― так это, что всё-таки за хрень-то?

Клюква молча смотрела на него пристальным взглядом, потягивая сок из трубочки.

Что и требовалось, подумал Герман, и сказать-то нечего, лишь бы брякнуть… вот она, молодёжь.

Солнце пригревало, тёплый ветерок приносил то аромат шашлыка, то прелой земли, мерный гул людских голосов нарушался возгласами «праздник! ... возродился головастик! ...», ― вот уже много лет Герман наслаждался спокойном удовлетворением от этой сцены, но, приправленная в этот раз клюквенным соусом, она вызывала смутную тревогу.

— Да всё хрень… — вдруг подала голос Клюква и втянула щёки, трубочка захлюпала по дну стакана. Клюква перевернула его вверх дном, как будто хотела убедиться, что сока не осталось.

― Слишком ты, Гера, замороченный, ― стукнула она стаканом по столу, утвердив свой вывод. ― Сколько ты раз промазал? Каждая вторая стрела в кусты….

― Ну так, это… ягодка моя, я, как минимум, в два в раза старше… — сказал Герман и почувствовал слабость аргумента.

― Контейнерные перевозки осуществляются логистической компанией «Кролик и Капуста», ― серьёзно сказала Клюква, двигая стаканом по столу.

― Это ты к чему? ― прищурился Герман.

― А ты к чему? Причём тут возраст?

Опустив глаза, Герман приложился к кружке: логика этого странного, почти бесполого существа была примитивна, но достойные возражения не находились.

— Видишь ли, неделя тяжёлая была, план горит, штурмовщина… — наконец сказал он, не поднимая глаз. Тут он почувствовал, что сел на своего конька: ― Понимаешь, после школы я поступил в техникум на очень престижный факультет, специально сформированный под инновационное направление в сфере полупроводников.

В этот момент загрохотали фейерверки и раздались дружные возгласы: праздник… головастик! Народу заметно прибавилось, вокруг то и дело сновали трактирщики в цветных костюмах с подносами и шампурами дымящегося шашлыка. Под шумок Герман заказал себе пива.

Когда грохот утих, он допивал уже четвёртую кружку.

― Так вот, это был технологический прорыв, вряд ли ты представляешь, насколько это важно! А после окончания распределился на завод по специальности. Такое, понимаешь, дело делаем! Отдаюсь полностью, выжат как лимон, и не зря зарплата хорошая….

Он допил пиво и помахал трактирщику. Клюква слушала его, вытянув губки.

― Да уж, Гера, замес крутой, заморочился ты конкретно! ― вроде бы с сочувствием сказала она. ― Даже курить захотелось. Она положила на колени маленький рюкзачок и начала в нём рыться. Герман слегка удивился, рюкзачка он изначально и не приметил.

― Куда же они подевались…. Курю редко, ― оправдывалась Клюква, доставая из рюкзачка всякую мелочь. У Германа перехватило дыхание, когда она небрежно бросила на стол ключи с брелоком Ауди Сотка.

— Да, Гер, модель не новая, — перехватила она его взгляд, — но мне хотелось именно сотку. А если хочется, ведь всегда получится… — то ли спрашивала, то ли утверждала она.

Герман тоскливо смотрел на ключи, и ему вспомнилось, как однажды начальник лаборатории притащил на работу покрышку и, счастливый, хвастался сотрудникам, как ему удалось её достать по большому блату. Он был единственным, кто имел автомобиль, и это были Жигули.

Клюква, наконец, нашла сигареты:

― Гер, пойдём, пройдёмся, не люблю дымить на людях.

―  А вот это ты зря, ― взбодрился Герман, ― я вот уже лет двадцать как бросил.

― А идёшь всё равно с одышкой, ― Клюква собрала мелочь в рюкзачок и встала. ― А курю редко. Видишь, какие ноги сильные? Охотой на лис занимаюсь, пешком много хожу.

Теперь понятно, откуда такие пропорции, ― подумал Герман, глядя на пробирающуюся между столиков Клюкву, ― одышка, и где она её увидела? Он допил пиво, крякнул и направился за ней.

Они молча шли по лесной дорожке, Клюква дымила тонкой сигаркой, Герман удивлённо осматривался: он вдруг увидел, что знакомый с детства парк выглядит как-то не так, ― те же деревья, холмы, склоны оврагов сейчас имели необычные очертания и оттенки.

Так бывало, что мир вдруг менялся; когда он встретил в этом парке свою будущую, теперь уже бывшую жену, и солнце стало ярче, и трава зеленее, и люди добрее. Но теперь было иначе: это был не изменяющийся мир, это был другой мир.

И, как ему казалось, причиной было появление этого странного существа, потягивающего сейчас ароматную сигарку. Облачко дыма вывело его из оцепенения.

— Гер, чего задумался-то? — Клюква старательно затушила бычок об урну.

— Да чего…. Красиво тут, — стушевался Герман и отвернулся. И выпил-то мало, подумал он, а лезет в голову всякая чушь. ― А чем этот пейзаж плох? ― Он указал рукой вперёд.

Пейзаж был действительно впечатляющий: спускающиеся в низины высокие, с большими ажурными кронами деревья постепенно растворялись в сияющей солнцем дымке, переходящей в бездонное молочно-синее небо; отдельные стволы вздымались особенно высоко, напоминая эвкалипты, кора их временами отсвечивала разноцветными лоскутами; в дымке едва угадывалась неровная кромка леса на холме.

― Ой, смотри-смотри! Там гнездо! Форины прилетели! ― вдруг с детским восторгом воскликнула Клюва, показывая пальцем куда-то вверх. Ближе к верхушке кроны дерева Герман разглядел тёмное пятно, вокруг которого суетились странные птицы с длинными тонкими хвостами и узкими крыльями.

От яркого света Герман зажмурился. Когда он открыл глаза, то чуть не сел на землю: на огромной высоте, возле гнезда, на ветке сидела Клюква, фигурка её казалась кукольной.

Герман попытался разглядеть, что она там делает, но вновь от яркого света зажмурился. Когда он несколько раз моргнул и вновь открыл глаза, Клюква уже стояла рядом:

― Эти форины такие милашки! Но птенцов ещё нет, ― сказала она деловито, стряхивая древесную шелуху со штанов.

― Рано ещё, они после головастиков вылупляются, ― как можно безразличнее сказал Герман. Он впервые слышал об этих птицах. — А у меня от высоты голова кружится, — добавил он, как бы оправдываясь, что не составил кампанию.

— Ты, Гера… — Клюква повела плечиком, поправляя рюкзачок, — просто замороченный, — сказала она, — пошли глянем, что там дальше.

Герман знал, что там дальше: дорога будет круто заворачивать вниз, спускаясь к широкому речному берегу с цепью небольших прудов. А там, возле главного пруда, на деревянном постаменте будет стоять пятиметровая скульптура головастика с открытым ртом, в который шумный празднующий народ, соревнуясь в меткости, будет закидывать шампура с шашлыком, мороженое, пиццу и всякую другую снедь, символизируя кормление головастика, чтобы он быстрее превращался в лягушку и приближал тёплое лето. Этот ритуал назывался «покормить головастика»

— Прикольно, — усмехнулась Клюква, — бедный головастик!

Скульптура была, по-видимому, сделана из чёрного пластика и заляпана кетчупом, горчицей и разной липкой субстанцией.

Народу у пруда было много, возле расположившихся у берега продуктовых палаток тянулись длинные очереди желающих покормить головастика — торговцы в этот день имели хорошую прибыль.

― Не такой уж он и бедный, ― вдруг послышался хрипловатый тихий голос, странно чётко слышимый среди людского гула. Клюква с Германом обернулись. За ними стоял высокий человек в чёрном до земли балахоне с полностью закрывавшем лицо капюшоном.

«Не очень-то остроумный костюм для маскарада» ― чуть было не сказал вслух Герман. Чёрная фигура пугающе выпадала из цветовой гаммы окружающего мира.

― Наивные людишки — пыжатся, тратятся ему на корм в надежде на хорошее лето, ― продолжал голос, ― и кидают ему в рот всякое дерьмо. А лето хорошее наступит, только когда он сожрёт кого-нибудь из них. Но они этого не знают, а он обязательно сожрёт, так бывает всегда.

Хриплый голос затих, уступив место людскому гулу, чёрный балахон заколыхался и медленно растворился в воздухе.

— Неплохой аттракцион, — усмехнулась Клюква, — впечатляет. И куда этот артист подевался?

Напуганный Герман немного успокоился. Уже много лет он посещал этот праздник, но ничего подобного не видел, и только пожал плечами.

Людской шум усилился, возле обляпанной фигуры засуетились люди в лягушачьих костюмах. Они принялись выдвигать подиум для награждения очередной партии самых метких кормителей головастика.

― Гер, а давай поиграем, покормим головастика? Мы-то точно возьмём приз! ― предложила Клюква.

Герман не сомневался, что она захочет в это поиграть и был готов:

― Разве чёрный призрак не сказал, что тратить деньги на корм головастику — пустое дело?

Недобрая усмешка мелькнула на лице Клюквы, глаза зловеще блеснули:

― А я разве говорю о пицце или хот-догах? Призрак говорил и о более полноценном питании….

Герман невольно попятился, от этого существа ожидать можно было всего.

― Шумно здесь, да и ты правильно говорила ― хрень всё это. Пойдём-ка, я тебе лучше древние развалины покажу.

Развалины находились в глубине парка, куда доходил далеко не всякий посетитель, и представляли собой полуразрушенные стены из крупного камня, ― всё, что осталось от некоего древнего строения. В одной стене была большая арка, остатки другой круто спускались почти к земле. Развалины располагались на краю глубокого оврага, на дне которого громоздились груды каменных обломков.

Часто эти развалины использовали для тренировок альпинисты. В детстве и юности, когда Герман ещё не знал страха, он поднимался по неширокой кромке стены до самого верха, там проходил почти по всему доступному периметру, а став взрослее на такое уже не решался.

Клюква на удивление легко согласилась, и они пошли. На полпути Герман понял свою трагическую ошибку: без сомнений Клюква захочет подняться на стены, и ему придётся лезть за ней. Оставалась надежда, что там будут альпинисты, и восхождение Клюквы не удастся. Но надежда не оправдалась.

― Ух ты! ― воскликнула Клюква, увидев таинственное строение, и тут же, поправив рюкзачок, расставив руки в стороны, принялась подниматься по кромке стены. Судорожно вздохнув, Герман последовал за ней. Сколько раз в детстве и юности он проделывал этот путь, помнил все выступы и впадины, но сейчас эти шаткие камни казались уже не такими надёжными.

Весеннее солнце лишь слегка пригревало, но Герман покрылся испариной. Когда он добрался до верха, Клюква уже стояла на дальнем углу, широко раскинув руки, запрокинув голову к небу.

Герман замер, боясь пошевелиться, уцепившись взглядом за её рюкзачок, как будто этим мог удержаться от падения.

Всё вокруг, кроме рюкзачка, исчезло.

— Гера, здесь так прекрасно! — вывел его из оцепенения неожиданно счастливый голосок Клюквы. Рюкзачок вдруг поплыл, вывив его из оцепенения. Он почувствовал, как камень под её ботинком зашатался. Она взмахнула руками, качнулась и исчезла за кромкой стены.

Ошеломлённый Герман осторожно подобрался к углу и посмотрел вниз. На каменных обломках лежало её неестественно изогнутое тело; из-под разноцветных волос по камням расползалось тёмное пятно.

Опомнился Герман только когда оказался на земле. Первую мысль — броситься к телу, позвать на помощь — внутренний голос отверг; он о ней ничего не знал и полиции вряд ли смог бы объяснить произошедшее.

И он побрёл к выходу, не обращая внимания на бушующее вокруг веселье, на возгласы «пришёл праздник, возродился головастик!».

На выходе он окинул взглядом автомобильную стоянку: угловатая тёмно-синяя «ауди сотка» стояла между «жигулей» и «волг».

Дома Герман вдруг обратил внимание на радио, которое обычно никогда не слушал: оно сообщало, что наступающее лето будет солнечным и тёплым. «Головастик получил свою жертву» — с грустью подумал он.

Любимый с детства парк Герман больше никогда не посещал, а встречу с Клюквой рисовал себе как просто пьяное видение, гоня от себя навязчивое, толкающее к действию Клюквино: «но если хочется, то можно…».

Высокий беспринципный блондин, от неё он унаследовал только небольшой вздёрнутый нос и весёлый нрав. Но его весёлость была холодной, недоброй. Он мог походя обидеть и так уже обиженную жизнью толстушку или своего товарища по футбольной команде и не терять при этом благостного расположения. Может, это были унаследованные черты от отца, сказать было сложно, так как его Серёга потерял ещё в раннем детстве.

Серёгины циничность и наглость группа приняла за силу, а учитывая высокий рост и крепкое сложение — признала лидером. В день первой контрольной Серёга, быстро просёкший продвинутость Игоря в учёбе, бесцеремонно предложил его соседу, хлипкому пареньку в больших очках, освободить место.

— Мы с тобой, Гарик, команда! И технарь закончим отличниками! Ты не против? — улыбнулся Серёга широкой сияющей улыбкой растерявшемуся Игорю.

Отказать лидеру жидковатый характером Игорь не смог, не подозревая, что этой слабостью положил начало своему незавидному положению, сходному разве что с рабством, освобождение от которого будет сопровождаться ошеломляющими событиями.

Поначалу Серёгино панибратство Игорь принимал за дружбу и испытывал нечто похожее на гордость. Он даже тешил себя мыслью, что настоящий-то лидер он, раз Серёга обратился к нему за помощью, пусть никто этого и не замечает.

Но очень быстро дружба превратилась в липкую паутину, всё туже опутывающую Игоря сетью малоприятных обязанностей. Серёга прекратил что-либо делать, полностью переложив свои задания на плечи Игоря, отчего тот сам стал учиться хуже.

Иногда Серёга снисходительно похлопывал Игоря по плечу, приговаривая:

— Молодец Гарик, оправдываешь доверие!

К весне паутина стала уже невыносимой, особенно после того, как Серёга предложил Игорю составить ему компанию на рыбалке. Съездить на городской пруд ещё можно было, но тащиться далеко за город с Серёгой, да ещё с ночёвкой, Игорю не хотелось никак, и он постоянно придумывал отговорки.

Весна набирала силу, наполняя мир светом и радостью. Игорь же, не в состоянии выпутаться из этой сети, всё больше впадал в депрессию.

Только ночи теперь приносили облегчение: удивляя родителей, Игорь ложился рано, гасил свет и, смотря в тёмный потолок, рисовал себе мир без Серёги, где он сам себе хозяин, где его сосед по столу паренек в больших очках, а оценки всегда отличные. Рисунок получался настолько ярким и реалистичным, что он засыпал счастливым и свободным, летая во сне гад городами и странами, на другие планеты, и даже в иные галактики. И каждый раз, поворачиваясь на другой бок, губы его беззвучно шептали: «Без Серёги…».

Но наступал новый день, и Игорь погружался в депрессию всё глубже. Когда показалось, что дно уже близко, Игорь, наконец, решился на рыбалку и в ближайшую пятницу заночевал у Серёги.

И вот суббота, утро. Через треснутое стекло солнце щедро наполняет светом небольшую кухню, оживляет подкопчённые, давно некрашеные стены, играет бликами на посуде. Вчерашняя депрессия притихла, Игорь даже чувствует интерес к предстоящей поездке, но смущает необъяснимая тревога тёти Гали.

Игорь чувствует неловкость за Серёгу: тот мать не замечает и, не стесняясь, отодвинув кружку с кофе, пьёт пиво из бутылки и громко рыгает. Игорь не знает куда деваться, где спрятаться и вздыхает свободно только когда они с рюкзаками и удочками выходят за дверь.

Окончательно Игорь расслабился когда электричка, подав громкий гудок, покинула пределы города. Только теперь он по-настоящему ощутил весну: она обрушилась на него наполненным густыми ароматами воздухом из открытых форточек, ослепительной небесной синью и копошащимся на дальнем холме игрушечным трактором. Вчерашние проблемы сейчас казались Игорю смешными, а самого себя он видел обидчивым и капризным.

Сидевший напротив Серёга размышлениями о жизни не страдал; вытянув губы трубочкой, он увлечённо наматывал леску на катушку удочки. Игорь с удовлетворением нащупал сквозь ткань рюкзака бутылку: конечно, теперь будет по-другому, они выпьют, поговорят по душам, и всё встанет на свои места.

А электричка катила всё дальше, всё меньше встречая на своём пути следы цивилизации. Игоря удочка не интересовала, он с удовольствием продолжал смотреть в окно.

По глазам вдруг резануло блеском обширной водной поверхности, электричка загрохотала по железному мосту. Река была настолько широка, что дальний берег казался узкой синеватой полоской. На половине пути через реку к восторгу неожиданно примешалась едва уловимая тоска: Игорь чувствовал, что что-то важное, сейчас неясное, он навсегда оставляет на покидаемом берегу.

На очередной станции внимание Игоря привлекла суетящаяся возле многочисленных сумок и коробок с рассадой пожилая пара. Старая выщербленная платформа была пуста, и Игорь невольно задался вопросом: как же они всё это ухватят в четыре руки? И был крайне удивлён, когда на несколько секунд отвлёкшись от окна, вдруг обнаружил их со всем своим хозяйством в тамбуре.

Вагон быстро наполнился шершаво-пряным ароматом рассады, вызвав у плохо позавтракавшего Игоря яркий образ красного мясистого помидора.

Вагон дёрнулся, громыхнул чем-то железным и медленно тронулся. Серёга продолжал заниматься удочкой (и что только можно так долго с ней делать), а Игорь снова уставился в окно.

Стук резко раздвинутой тамбурной двери заставил его вздрогнуть: пряный аромат перебился кислым перегаром, в вагон ввалилась подвыпившая компания подростков. Игорь наблюдал за происходящим лишь краем глаза.

Центральное место занимал коренастый светловолосый верзила, вокруг которого суетился, как шакал перед Шерханом, маленький черноволосый паренёк, остальные толкались позади, было очевидно — стая искала жертву.

Надежда Игоря, что парни пройдут в следующий вагон, не оправдалась. Суетливый паренёк сунулся было к пожилым дачникам, но был одёрнут верзилой. Сплюнув на листья, рассады паренёк двинулся дальше.

Через три места в спинки сидений вжимались две испуганные девчушки: румяная крепышка с огненно-рыжими волосами, напряжённо поджав губы, держала за руку дрожащую, опустившую глаза в пол, тонкую длинноволосую фею. Игорь невольно удивился как же это он раньше их не заметил.

Увидев девчонок, суетливый паренёк радостно визгнул, потёр ладони и уселся напротив. Стая выбор одобрила и подошла ближе. Фея сидела неподвижно, крепышка-же переводила взгляд отливающих медным оттенком глаз то на суетливого паренька, то на верзилу и пыталась шутить. Но скоро в её голосе зазвучало отчаяние.

У Игоря сжались кулаки, надо было что-то делать, но краем глаза он оценил, что парней было человек семь. Из зарослей рассады показался-было пожилой дачник, но, одёрнутый женой, скрылся обратно.

Серёга был так увлечён удочкой что происходящего не замечал, и только когда вагон огласил сочный мат крепышки, посылающей вонючих козлов во все возможные места, поднял голову. С выражением невероятной досады он отложил удочку в сторону и, нехотя, отправился к месту событий. Игорь пошёл за ним.

Верзила оглядывал Серёгу не торопясь, смачно причмокивая пухлыми губами: Серёга хоть и был жилист, но рядом с ним выглядел мелковато. На несколько мгновений повисла угрожающая тишина, Игорь напрягся.

Серёга вдруг дико оскалился: молниеносное движение — и верзила, выпучив удивлённые глаза, медленно осел на пол. Стая отшатнулась, только суетливый паренёк мерзко завизжал и ринулся с кулачками на Игоря.

Воодушевлённый Серёгой, Игорь хладнокровно отступил на шаг в сторону, слегка подтолкнул агрессора в спину и тот со всего размаха влетел носом в металлическую рукоятку на спинке сиденья.

Завывая и пытаясь сдержать хлещущую из носа кровь, паренёк поплёлся к двери. Парни, опасливо косясь на Серёгу, последовали за пареньком.

— Ну ты, Гарик, однако жесток! — улыбнулся Серёга, усаживаясь напротив девчонок. Шутливый упрёк сладким бальзамом разлился по телу Игоря, тем более, что он заметил заинтересованный взгляд бледно-голубых глаз наконец-то поднявшей голову феи. А на румяных щёчках крепышки появились ямочки, она вовсю заигрывала с Серёгой.

Девчушки оказались местными, возвращались из гостей и охотно приняли предложение Серёги составить компанию.

  2

Серёга вёл рыбаков лесной тропой к одному ему только известному месту. Крепышка порхала вокруг него огненным пятнышком, хватала за руку, настойчиво предлагая показать лучшие водоёмы в окрестности. Фея плыла голубым призраком рядом с Игорем, покорно внимая его байкам о весёлой студенческой жизни.

Будущие листья ещё были маленькими светло-зелёными пучками, и яркое весеннее солнце пронизывало лес насквозь, выпаривая из сырой земли прелые ароматы прошедшего лета. Игорь быстро шалел, наполняясь беззаботным весельем, и вскоре уже чувствовал себя лесным богом.

Он вдруг понял причину тоски, возникшей на мосту через реку: на том берегу он навсегда оставлял прошлую жизнь, прошлого себя, да и берег вообще ― больше он к ним не вернётся. И теперь Игорю казалось, что воспоминания о той жизни не более чем иллюзия. Он не мог хотеть мира без Серёги, отказываться от рыбалки, изводиться по пустякам.  В какой момент он стал настоящим сказать было сложно, но это уже не имело значения.

Впереди, сквозь покрытые зелёным пушком густые ветки засверкала бликами водная поверхность, тропинка вывела рыбаков к небольшому, окружённому со всех сторон лесом озеру.

― Здесь рыбачим!  ― скомандовал Серёга и, с намёком посмотрев на девчонок, выразительно бросил рюкзак на траву.

Вблизи вода выглядела чёрной, как обсидиановое стекло. Озеро напомнило Игорю «ведьмино зеркало» — чёрный блестящий диск в серебряной оправе — которое ему в школе показывала увлекающаяся магией одноклассница. Сквозь вязкий, но необычайно прозрачный воздух слепящее солнце заставляло щуриться. На другом берегу за деревьями смутно ощущалось чьё-то присутствие.

Крепышка энергично принялась за Серёгин рюкзак, раскинула покрывало, и вскоре на берегу образовалась вполне прилично накрытая поляна. Крепышка вопросительно посмотрела на Серёгу, тот одобрительно кивнул, и рыбалка началась.

Началась энергично, тост за тостом, и вот уже громкий хохот крепышки разносится над поверхностью озера, отражаясь от лесной стены по берегам, озадачивая притаившееся за деревьями нечто.

Игорь с удивлением наблюдал, как девчонки, не морщась, залпом опрокидывают раз за разом по полному пластиковому стакану дурно пахнущего вина, в народе прозванного бормотухой, закусывают чёрным хлебом с килькой в томате. Но больше его удивило, что утончённая фея ни в чём не отставала от шебутной крепышки.

Поднявшись с покрывала чтобы сходить в кустики, Игорь почувствовал, что земля под ногами качается как палуба корабля, берега потеряли чёткость, небо постоянно менялось местами с водой, но на душе было хорошо. И только ощущение присутствия постороннего в лесу не исчезало и вызывало смутную тревогу.

Серёга предложил освежиться. Крепышка как будто только этого и ждала, быстро стянула с себя курточку, брючки, лихо зашвырнула лифчик на куст и бросилась в озеро, подняв фонтан брызг. Серёга не спеша разделся и, хитро ухмыляясь, степенно зашёл в воду.

Синеглазый красавчик Серёга неожиданно заставил полноватого Игоря стушеваться и не торопиться с обнажением. Взявшийся было за ветровку, он остановился, сделав вид, что засмотрелся на раздевающуюся фею.

Купальщики резвились уже долго, а Игорь всё топтался на берегу: внезапный комплекс перед Серёгой окатил холодным душем. Он стоял и смотрел на чёрную воду, огненные космы крепышки, светлую шевелюру Серёги и чувствовал, как прямо сейчас уходит в небытие так внезапно возникший прекрасный мир: уходит также безвозвратно, как и прошлый, оставленный на том берегу широкой реки.

Крепышка подплывала к берегу, призывно махала рукой, выкрикивала нечленораздельные звуки: «Гар! Га-а-ар! Га-а-арик, давай к нам!» Иногда звала фея, но её слабого голоска было неслышно.

И без того вязкий воздух вдруг начал сгущаться, сдавливать тело так, что уже трудно было пошевелиться. Игорь мог только переводить взгляд ― он смотрел в «ведьмино зеркало», где в чёрной бездне мелькали огненная искорка крепышки, белое облачко Серёги, голубая звездочка феи. Он не понимал, прошлое это, или будущее, или просто иллюзия, видение; смотрел на лес на другом берегу и остро чувствовал неугасающее внимание «того», за деревьями.

Внезапно по ушам циркулярной пилой резануло мощное низкочастотное жужжание — по центру озера кружила, поднимая облако брызг, жуткая водяная воронка. Страх сковал тело, Игорь уже был не в силах отвести от воронки глаз.

Но страх за ребят пересилил, собрав силы, Игорь перевёл взгляд на них и ошалел: эти придурки, ничего не видя и не слыша, продолжали беззаботно плескаться. Как в вязкой смоле он медленно поднял руки в безуспешной попытке помахать, попробовал кричать, но вышел только сиплый стон.

А воронка, покружив по центру озера, вихляя из стороны в сторону, направилась к купальщикам. В отчаянном бессилии Игорь смотрел на происходящее, как в немом кино. Кадры вдруг перешли на крупный план: шаловливый, подныривающий под крепышку Серёга, колышущиеся в чёрной воде огненные космы, притворно-отчаянные шлепки крепышки по воде, изящные виражи феи-русалки ― абсолютный рай.

Но вот райская картина затуманивается радужной водяной пылью — воронка уже рядом. А слепцы беспечно продолжают свою водяную оргию. Страшный смерч бесцеремонно присоединяется к празднику: красная медь крепышки, голубое сияние феи размазываются в бешеном вихре, смешиваясь с цветами радуги.

И только ясно видимое Серёгино лицо, оказавшееся в самом центре стремительного узора, улыбается широко и добродушно, смотрит на Игоря прищуренным взглядом. В его синих глазах читается вопрос: «ну что, Гарик, окончим технарь на отлично?»

Ошеломлённый, Игорь смотрит на этот сюрреализм и чувствует: Серёга ждёт ответа. «Да, обязательно окончим, и обязательно на отлично!» — отвечает он мысленно и видит в его глазах удовлетворение. Кино заканчивается, Серёга одобрительно подмигивает и начинает медленно исчезать. Лицо его как будто погружается в воду, становясь всё более призрачным, пока, наконец, не исчезает совсем.

Внезапно цветовое шоу прекратилось, тело обрело подвижность, но было сильно уставшим, Игорь опустился на траву. Вернулись звуки: плеск воды, шум ветра, весёлые возгласы девчушек. Снова слепило солнце, поблёскивая на чёрной поверхности озера, качались под ветром деревья, и продолжил своё наблюдение «тот», из леса.

Ощущение, что что-то в этом мире уже не так быстро переросло в осознание ― здесь нет Серёги. Игорь пристально всматривался в воду в надежде разглядеть белую шевелюру, но надежда не оправдывалась.

― Гарик, ты уснул, что ли? Ныряй уже! ― в очередной раз, подплыв к берегу, позвала его крепышка, но он только молча махал ей в ответ, продолжая осматривать озеро.

― Ну, и чего ты тут сидел? Мы уже мёрзнуть начали, ― услышал он крепышку. Она уже стояла рядом и выжимала трусики.

― А где Серёга? ― поднял он на неё пристальный взгляд.

― Какой Серёга? Перегрелся что ли? — крепышка натянула футболку на мокрое тело, — бррр… солнце-то солнце, а холодно! Давай-ка, Гарик, лучше винца дёрнем…

Было очень похоже, что веселушка-крепышка вовсе не шутила. Да, винцо — это сейчас то, что нужно, подумал Игорь. Он опять удивился способности этих девчушек не морщиться от плохого вина, что у него самого не получалось.

Девчонки быстро хмелели, и Игорь ждал, когда же они проговорятся о своей шутке и из-за ближайшего куста выйдет ухмыляющийся Серёга. Но время шло, вино кончалось, а о Серёге ни слова, и это было уже не смешно.

Затянувшаяся игра вызвала раздражение, и подвыпивший Игорь вспылил, он набрасывался то на фею, то на крепышку с упрёками за глупый розыгрыш, за забывчивость и невероятную тупость: «Ну Серёга! Ну? Электричка! Ну как же, дурочки, не помните?!»

Девчонки смотрели на него сперва с интересом, затем с испугом, а потом быстро собрались и убежали. Игорь остался один ― абсолютно один в этом единственном из всех возможных для него сейчас, ограниченном стеной леса по берегам чёрного озера, мире.

Игорь стоял на берегу, растерянный, беспомощный ― мир казался ему шаром, заполненным тягучей прозрачной смолой, затруднявшей движения, растягивающей звуки, замедлявшей время и свет. Совсем не таким представлял себе Игорь мир без Серёги. Он напряжённо всматривался в воду, оглядывал берег, всматривался в кустарник, хотя знал точно ―  бесполезно, Серёги в этом мире нет.

В солнечное сплетение начал заползать страх ― укоряющий за неблагодарность за осуществлённое желание взгляд «того», с другого берега, потихоньку сковывал волю. Этот страшный паук уже тянул Игоря к себе, в лесную чащу, и, движимый древним спасительным инстинктом, Игорь, успев только подумать, что больше никогда в жизни не будет ничего желать, бросился прочь.