Серия «Головокрады»

Следующие несколько дней мне плохо запомнились. Какое-то гудение над ухом, щелчки, кажется, я дышал через кислородную маску. Иногда мне чудилось, будто бы я наблюдаю себя со стороны. Я видел себя на больничной койке в некой стерильной комнате, отделанной белыми пластиковыми панелями. И рядом с койкой были незнакомые медицинские аппараты. Прямо как в американских фильмах. Я кашлял, меня рвало, а меня лечили врачи в серебристых скафандрах. Я слышал, как они переговаривались между собой, и кто-то говорил прокуренным голосом, что я уже не жилец, поскольку газ, которым я надышался, проверяли исключительно на мышах, а на людях ещё ни разу. Но даже в этом бреду я ощущал помимо боли ещё и некоторую удовлетворённость. И всё потому, что я знал: Сашеньку они не поймали. А ещё я был точно уверен, что врачи из армейских. Это опыт. Я их где хочешь узнаю.

Что, арестовали меня? Подумаешь, эка невидаль. Зато сыночек мой на свободе. И это радовало посильнее лекарств, которыми они меня пичкали.

Некоторое время спустя, когда я очнулся и меня перевели на питание жидкими кашами, мои догадки подтвердил невзрачный мужчина с узким лицом, представившийся мне как Иван Иванович. У меня почему-то складывалось ощущение, что он пытался копировать нашего президента — так же отрывисто говорил и так же любил в речи делать пространные исторические отступления.

Его очень интересовал мой сын. При каких обстоятельствах он появился на свет и кто была его мама. Но мне терять уже было нечего, поэтому я честно сказал ему, что Сашина мама — анархия, а папа — стакан портвейна. Конечно же, он мою шутку не оценил и сообщил, что как только я поправлюсь, в отношении меня применят все возможные средства для дачи самых признательных показаний. Поэтому в моих же интересах будет лучше сообщить, где прячется мой сын и чего от него ждать в дальнейшем.

— У меня нет сына, — честно ответил я. — У вас моя медицинская карта, она подтвердит вам, что я не могу иметь детей.

— А никто и не говорит, что это ваше биологическое дитя. Вы должны рассказать, где и при каких обстоятельствах обзавелись данным ребёнком, — приказным тоном сказал мне Иван Иванович.

— На помойке нашёл. Устроит?

— Где и при каких обстоятельствах?

— Не помню. Память после отравления уже не та. И не припомню, чтобы я был вам что-нибудь должен.

— Бросьте, — недовольно поморщился Иван Иванович. — Нам все должны. По праву рождения, если хотите. Живёте в нашей стране — значит должны.

— Я свой долг давно оттрубил.

— Это не вам решать.

— А кому?

— Соответствующим компетентным органам.

— Ага. Ну и сами его ищите, раз такие компетентные.

Через несколько дней меня перевели в другое помещение. Там была койка и ведро для отправления естественных потребностей. Да и ещё зеркало во всю стену, которое при необходимости становилось прозрачным и через которое уже знакомый мне Иван Иванович продолжал проводить допросы. Периодически он приходил не один, а в компании. Кроме него мне задавали вопросы всякие военные чины и люди в белых халатах. Их интересовало, что мой сын умеет, и особенно сильно то, чего он не умеет. А вот как я должен был им отвечать? Я и сам порой не знал, чего мне ожидать от моего Сашеньки.

Умеет ваш сын летать и, если да, то на какой высоте. Обладает ли резистентностью к огнестрельному оружию и как вы это проверяли? Может ли отращивать колюще-режущие предметы? Сколько раз в день он мочится? Идентифицирует ли он себя как мальчика или девочку? Знает ли алфавит? Любит ли он вас и в чём это выражается?

Я отвечал как мог, старательно обходя скользкие темы. Летает? Вероятно, да. Чего? Каким калибром в него лучше стрелять? Из мелкашки в него стреляйте — не ошибётесь. Ну а в туалет он может вообще не ходить, это по ситуации, поскольку есть может всё что угодно, а вместо пи-пи и ка-ка, если надо, выделяет слизь без цвета и запаха. И да, я понятия не имею, к кому он себя относит — я считаю, вырастет — сам решит, какого ему быть пола. Ну а с образованием у него всё в порядке: учится на одни пятёрки, нареканий со стороны учителей никаких нет.

Обычно первым не выдерживал лично Иван Иванович. Он, видимо, не привык, что над ним издеваются, и потому споро переходил к угрозам. Правда, ко всем угрозам я относился скептически. Я искренне не понимал, как можно запугать того, кто воевал и долгое время жил в бедности. Ах да, я же ещё и старик, вернее, уже старик. Угрозы убийством я нисколечко не боялся, что пенсии лишат — тоже как-то не сильно расстраивало. Пытки? Ну разве что, только это им и оставалось, но когда речь заходила о пытках, я улыбался. Я очень хотел, чтобы они запытали меня до смерти. Ведь мне не так уж много и надо. Сильные руки профессионального ката помогут мне побыстрее перебраться на тот свет, оставив комитетчиков в дураках.

— Зря вы так упорствуете, — ледяным голосом сказал мне Иван Иванович где-то спустя неделю бесконечных допросов. — Мы могли бы сотрудничать к общей пользе. Мы могли бы предоставить вам любые гарантии и достойную старость, по заслугам оценив ваш вклад в общее дело.

— Слова, слова, пустые слова, — проворчал я, не слезая с койки. — Не верю ни одному вашему слову. Похитили меня, держите неизвестно где, сыночка моего травите. А то, что не поймали его, это я и так знаю. Я прекрасно научил его выживать, а остальному он и сам научился. Где было государство, когда его на помойку выбросили? Почему не остановило мать? Зато когда он вырос и окреп, государство тут как тут — долг оплати, долг. Живёшь, кушаешь, дышишь нашим воздухом — вот и плати. А у него, может быть, судьба другая. Может быть, он нашим будущим президентом станет. И кто тогда кому будет должен, мы ещё поглядим.

— Он не человек! — сверкнул глазами Иван Иванович. — И никогда им не будет. Он мутант. Ошибка природы.

— А что же вы тогда своим друзьям-учёным не сказали, что он внешность менять умеет? От своих же скрываете? А вдруг Сашенька уже среди них? Или того хуже, а вдруг Сашенька уже среди вас?

— Замолчите! Прошу впредь более не касаться этой темы, или пока мы сами вас не попросим. В противном случае вам снова сделают тот укол. Вы его перенесли очень болезненно.

— Да уж. Ваша правда. Жаль, от него помереть нельзя, но всё же очень надеюсь, что в следующий раз вы перестараетесь.

Иван Иванович был ещё тем темнилой. И если на личных допросах с глазу на глаз он пытался надавить на меня уголовным кодексом, взывал к моей солдатской чести, рассказывал про патриотизм, то на общих же, когда другие участвовали, он стоял в сторонке и в основном помалкивал. Зато когда один был — вот там был другой разговор.

Чего он только не делал. И видео с Быком, дающим против нас показания, показывал, и записи с камер, как мы в дом Кошмар Апы лазили, крутил. Как можно было обокрасть эту святую женщину — ведь можно сказать, на святое позарились, на стиральный порошок и соли для ванн. А зачем рассаду украли? Вы хоть знаете, сколько сейчас эта рассада стоит? А веники? Один стакан сушёных листьев с этих веников на чёрном рынке стоит целых сто тысяч. А медикаменты? Вы хоть понимаете, что теперь целый регион останется без жизненно важных лекарств, которые возят буквально из-за рубежа, не взирая ни на какие санкции? Но вас же это не остановило — вы украли, а потом весь товар сожгли в печи колумбария. Ни стыда ни совести. Проникли на частную территорию и сожгли. А ещё этот ваш Сашенька — каков молодец. Лицо себе изменил вместе с голосом и стал точь-в-точь как директор колумбария. Вы хоть осознаёте, что только одним этим поступком он оскорбил почётного гражданина и героя труда? Смеётесь? Ну посмейтесь, посмейтесь. У нас есть записи телефонных разговоров Кошмар Апы... Тьфу ты, Деникиной Капитолины Игоревны, а также записи с телефона Кулькина Сидора Андреевича. Ах, не знаете такого? Вы его Культяпой обзывали. Это же вас на его место ваш соучастник Бык хотел посадить. Нет, я не про коров говорю! Хватит ёрничать! У нас есть все доказательства, что вы использовали своего мутанта с целью столкнуть между собой две преступ... Двух уважаемых граждан и довести их до самоубийства. Да что там, сознайтесь уже: это ваш сын убил Деникину Капитолину Игоревну и Кулькина Сидора Андреевича вместе со всеми их родственниками и друзьями в колумбарии, принадлежащем последнему, после чего с целью сокрытия улик вы сожгли помещение, добавив к списку своих преступлений ещё и надругательство над памятью предков. Вы не просто сядете в тюрьму после всего случившегося — я вам обещаю, — вы будете сидеть в ней и после смерти. Вас на тысячу лет посадят. Хватит смеяться! Я вас в последний раз предупреждаю, потом вызову санитаров, и вам снова сделают тот укол! Сознавайтесь, где прячется ваш сын! Чистосердечное признание облегчит вашу участь. Ну же. Ну, ну.

Поначалу я говорил ему, что никаких убийств мы не планировали, всё должно было пройти тихо и мирно. Объяснял, что всё пошло не по плану, а Сашенька защищался и был вынужден защищать нас, но он не слышал меня, а продолжал гнуть свою линию. Кошмар Апа и Культяпа у него были кристально честными и законопослушными гражданами, а мы — нет. И его нисколько не смущали мои вопросы: откуда у законопослушных граждан автоматическое оружие и гранатомёт, откуда такая дорогая, по его словам, рассада? Да и к самой работе колумбария у меня были вопросы. Например, почему там некоторых покойников по документам сжигали живьём, а сам процесс записывали на электронные носители информации. Но он ничего не хотел слышать об этом. Он твёрдо стоял на своём.

Пожалуй, хлеще него был только политик с чёрными сальными волосами и лицом, похожим на блин. Он не называл своего имени, не называл свою должность, но когда он заходил на допрос, Иван Иванович бодро вытягивался по стойке смирно и трепетал перед ним словно молодой лейтенантик перед седой и опытной генеральшей. Этот политик, с его слов, представлял интересы демократии и тоже был необычайно заинтересован в поимке Сашеньки. Самое странное — он нисколечко не скрывал своих намерений.

— Вы поймите, — вкрадчивым голосом говорил он мне. — Научный мир буквально жаждет обрести вашего чемпиона. Если получится клонировать Сашеньку, ну или, скажем, получить правильный генетический материал, то перед нашей великой страной откроются все дороги. Ваш сын гениален, и вы сами об этом прекрасно знаете. А если их будет тысяча? А если миллион? Куда там до нас швейцарцам или китайцам — мы тогда снова будем впереди всех, на переднем крае. Страна расцветёт: дороги, социалка, образование, разработка недр и ближнего космоса — всё в наших руках. И вы, вы тоже займёте во всём этом своё почётное место. Памятник в каждом городе, цветы от подрастающих поколений, опять же слава. Ваше имя впишут в анналы истории.

— Куда, куда впишут?

— Зря вы так, — с укоризной в голосе говорил политик. — Ваш сын бродит неизвестно где, вероятно, голодает, не получая отеческой ласки и внимания. Всё же можно решить. Вас отвезут в Покрышкино, и вы позовёте его. Я уверен, он придёт, потому что скучает по вам. И тогда мы сможем спокойно объяснить ему, что государство не следует бояться, что государство — друг и одна из целей — забота о населении, а про детей и говорить нечего. Государство всегда выступает исходя из интересов ребёнка. Вы станете его официальным опекуном, вашего сына отдадут в лучшую частную школу, а затем помогут определиться в дальнейшем выборе профессии. Социум примет его — это наша работа как никак. У нас превосходные психологи.

— С чего вы решили, что он в Покрышкино? Он может быть где угодно, — устало отвечал я. — Повторюсь: это всё пустая трата вашего служебного времени. Сашенька уже самостоятелен. Я ничем не могу вам помочь.

— А если мы вас отпустим? Вы пообещаете, что вернётесь в Покрышкино?

— Неа. Я поеду в столицу.

— Зачем же в столицу?

— А чтобы вы меня случайно вместе с помойкой не взорвали. Столицу вам будет жалко, а меня — точно нет, — отвечал я.

Политик, огорчённо всплеснув руками, уходил, чтобы потом снова вернуться и зайти с другой стороны. Мне обещали деньги, мне обещали операцию, после которой у меня будет как у коня, и я снова смогу получать удовольствие от жизни. Женщины, алкоголь, стиральный порошок — и не «Тайд», а качественный из Колумбии. Собственная яхта и кругосветка в окружении изнемогающих от страсти красоток с натуральными амбициями. Подумайте — разве не об этом мечтает любой нормальный мужчина? Ну а если вы чувствуете себя стариком и опасаетесь приближения смерти, то лучшие врачи к вашим услугам. И даже больше — слышали про процедуру омоложения? Это необычайно дорогой комплекс гериатрических уколов, после которого вы вновь запрыгаете молодым зайчиком. Прыг в одну койку, прыг в другую — ох, как же я вам сейчас завидую! Женщины будут не успевать восторгаться вами, а вы сполна вкусите все радости жизни, ведь она в сущности прекрасна, а вы ещё не такой уж и старик.

Под конец я стал тупо молчать. Политик злился, нервничал, заламывал руки, а вот Иван Иванович, напротив, ухмылялся словно кот над сметаной. И потом вдруг наступила тишина. Меня кормили, меняли постель, меряли давление, но допросы прекратились. Я даже несколько заскучал. А то ведь никаких развлечений — либо ходи по камере, либо спи. Только я подозревал, что это неспроста. Сашеньку они точно не нашли — иначе тот же Иван Иванович пришёл бы ко мне позлорадствовать, но что-то вокруг меня происходило, в этом я был точно уверен. И когда этот худой комитетчик вновь заявился ко мне после продолжительного перерыва, сердце моё предательски ёкнуло. Иван Иванович улыбался, и его улыбка не сулила мне ничего хорошего.

Он пришёл один, в своём неизменном сером костюмчике, и в правой руке у него был жёлтый теннисный мячик. Молча улыбаясь, он принялся кидать мяч в стекло, отделяющее мою камеру от комнаты, из которой производился допрос, и я, признаться, занервничал. Звук ударов раздражал и пугал меня, но я нашёл в себе силы промолчать и не кидаться на комитетчика с расспросами.

Несколько минут он играл, наблюдая за моей реакцией, а потом вдруг спросил:

— Знаете, что я больше всего люблю?

— Людей мучить? — с раздражением в голосе предположил я.

— Что вы. Вы слишком демонизируете меня, забывая о главном. То, что я делаю, — это всего лишь моя работа. А люблю я больше всего стабильность. Люблю, когда всё нормально и хорошо и когда в стране хорошо. Люблю свою семью, свою собаку, свою тёщу, люблю ездить на тёплое море в положенный мне отпуск. Каждый год в одно и то же место, просто обожаю. Вот вам кажется, будто бы служба, в которой я имею честь работать, нуждается в вашем мутанте, но это не так. Для нас лучше, если бы его вообще не было. Да... И таких, как он, чтобы никогда не было. Люди в массе своей равны: средний рост, средний вес, средний возраст, два пола — и нас это устраивает. Это порядок. А моя работа — следить за порядком. Я вижу в ваших глазах ненависть, однако я лишь делаю свою работу и ничего более. Вы же не ненавидите пожарного или работника скорой помощи? Нет, вы в них нуждаетесь. Но почему же тогда вы ненавидите меня? В таких, как я, нуждается само государство. Все мы нуждаемся в нас: хотим или не хотим, но новые службы не создаются по щелчку пальца одного человека, а исключительно в связи с возросшей потребностью большинства. Мы те, кто защищает страну от врагов как внешних, так и внутренних. Мы та же армия, мы те же полицейские, но почему-то нас вы ненавидите сильнее прочих.

— Может, воровать надо поменьше? Поменьше порошками интересоваться и побольше — всякими преступлениями?

— Я прекрасно вас понимаю и к чему вы клоните, но мы — система, мы так работаем, — взгляд Ивана Иваныча был полон лукавства. — А любая система стремится к упорядоченности. Подарки, взятки, откаты, заказные убийства, подкуп, шантаж — это всё смазка. Наша система чем-то похожа на механизм: смазываешь его почаще — и колёсики крутятся. Быстренько так крутятся... Вы можете быть не согласны с текущим порядком, но есть прекрасная поговорка: со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Всё работало прекрасно, пока вы не влезли со своим сыном в калашный ряд. Да, если хотите знать, мы были в курсе о вас ещё задолго до того, как вы перебрались в Покрышкино, но пока от вас не было вреда, вы нам были неинтересны. Но когда вами заинтересовалась другая структура — тут, извините, мы вынуждены были проявить участие. Наша встреча — лишь неизбежная реакция лейкоцита на посторонний объект в крови государства.

— Ага. Так я и поверил.

— Мне без разницы, верите вы мне или нет, — пожал плечами Иван Иванович. — Меня больше расстраивают потери. Мы потеряли семь человек, преследуя вашего мутанта в лесу. Они напоролись на шершней. Это были азиатские шершни-убийцы, которые у нас не водятся. Что вы на это скажете? А ещё ваш сын уничтожил вертолёт. Хороший, дорогой вертолёт.

— Нечего было его трогать...

— И ещё троих профессиональных специалистов мы потеряли в пещере, которую ваш мутант вырыл под домом. Там была ловушка. Они утонули, — резко перебил меня Иван Иванович. — Кто заплатит за их жизни? У них у всех были семьи. Я каждого знал в лицо.

— Соболезную...

— Мудак ты старый, — комитетчик неожиданно перешёл на ты. — Их жизни — в том числе и на твоей совести. Сейчас ты гордишься своим сыночком, думаешь, что, противопоставляя себя системе и государству, ты этакий борец и революционер, а ты никто.

Он внимательно посмотрел на меня и после небольшой паузы произнёс:

— Я рекомендовал Герману Елизаровичу закрыть проект, связанный с поиском и дальнейшей реализацией потенциала вашего гениального Сашеньки.

— Германа? Это который политик? Чернявый такой?

— По документам у него другое имя и отчество, но для вас и такое сойдёт. Перейду сразу к делу: мы вас обследовали, собрали все возможные образцы взаимодействия с мутантом, и получается, вы нам больше не нужны. Мы посчитали, что казне вы обходитесь слишком дорого.

Я понял, отчего у него такая гаденькая ухмылочка. Моё время пришло. Я встал с койки, подошёл к двери и покорно вытянул вперёд руки. Иван Иванович удовлетворительно закивал. Дверь открылась. К моему удивлению, никаких конвойных за нею не было. Комитетчик сам вышел сопроводить меня в последний путь и для уверенности стянул мои запястья большой пластиковой стяжкой. Он шёл за мной следом, подталкивая в спину лёгкими тычками и указывая направление, а сам при этом не умолкал ни на секунду. Иван Иванович говорил мне, что я старый дурак и мне следовало ещё в самом начале добить Сашеньку, а не цацкаться с ним. Вот к чему меня это привело? К тому, что мутант вырос и натворил кучу нехороших дел, вот к чему. Он за одну ночь укокошил более пятидесяти человек, а это всё добросовестные налогоплательщики и кормильцы. Одной только продукции уничтожено на два миллиарда. А кто всё это будет возмещать? Вот угадай, дедушка, кто это будет оплачивать? Так что вы оба — вредители в особо крупных размерах. А вредителей не судят — их ликвидируют. Да вот, кстати, полюбуйся, пока есть возможность.

Он остановил меня перед выпуклой бронированной дверью с маленьким окошком на уровне глаз. Внутри я увидел своего бывшего директора Быка, прикованного к электрическому стулу.

— Покусившемуся на порядок да воздастся, — холодно прокомментировал Иван Иванович, наблюдая за моей реакцией. Помолчал и продолжил уже более пафосно:

— Он думал, что может нагнуть систему, но мы тут тоже лаптем щи не хлебаем. Мы — цепные псы правосудия, мы всегда на острие и в первых рядах, а он пусть теперь Сатане жалуется.

Сказав эти слова, он поднёс к уху маленький телефон и коротко приказал:

— Жги.

Я увидел, как стёклышко на двери ярко вспыхнуло, и тут же зажмурился от нестерпимого света. Мне показалось, что я слышал, как Бык кричит. Нет, видимо, почудилось — это всё причуды воображения. Меня затрясло. Ноги стали как ватные, я опёрся рукой о стену, а рядом похохатывал довольный собой Иван Иванович. Пока я трясся, он рассказал мне, что за дверью вовсе не электрический стул, а экспериментальная установка на микроволнах. Тельце казнённого прожаривается за несколько секунд до состояния хрустящей корочки вместе с костями, а затем стул опускается, и оставшийся пепел удаляют при помощи воздуходувки. Надо лишь немного подождать. А вот, они уже и закончили. Будьте любезны.

Железная дверь открылась, и я увидел стул без каких-либо признаков останков директора. Он был чистый. Подозрительно чистый. И я замешкался.

— Ну что же вы. Садитесь, садитесь. В ногах правды нет, — добродушно посоветовал мне Иван Иванович, подтолкнув в спину.

На меня накатил страх. Отчётливый, неодолимый. Умом я понимал, что всё, конец, в висках гулко стучало, да ещё некстати так подло и внезапно закололо под сердцем, мешая насладиться последней минутой прежде, чем всё закончится. Но отчего-то мой разум твердил, что всё происходит как-то неправильно. Хотя, может, и наоборот, успокаивал, заставляя до самого последнего момента отрицать конечность бытия. Может, попросить сигарету? Всегда должно быть время насладиться последней минутой. А как же Сашенька. Нельзя думать о себе. Думай о том, кого сейчас хочешь увидеть больше всего на свете. Вспомни хотя бы его лицо и какой он был смешной, когда перепортил в подъезде все лампочки. А помнишь, ты учил его кататься с горки и как он радостно смеялся... И как мы вместе ели мороженое, а он удивлялся, почему оно, такое холодное, но при этом вкусное.

Глаза против воли заволокло слезами, мне показалось, что он такой маленький стоит рядом со мной и протягивает мне руку. Всего лишь силуэт, а может, это всего лишь боль моего сердца. Говорят, при инфаркте возможны галлюцинации. Всё же лучше, чем ничего. Пойдём, сынок, ты поможешь сделать папе последний шаг к неизвестности... Не печалься, мой маленький зубастый ангел, я не плачу. Видишь, я улыбаюсь. Я старался быть тебе хорошим отцом...

— А чё ты лыбишься? Подслушал? — рявкнули мне прямо в ухо, и я очнулся.

Беспомощно моргая глазами, я повернулся на голос, пытаясь понять, чего от меня хотят. Ведь я уже практически ушёл, а меня снова вернули с небес на грешную землю. Делай уже своё дело, палач. Но он отчего-то медлил, словно сомневался. Да и вообще, Иван Иванович имел вид кота, который только что воевал с собаками. Он злился и крутил в пальцах сотовый телефон.

— Пошли за мной! — он мотнул головой, показывая на выход.

— Что-то случилось?

продолжение в комментариях

Пока обсуждали, как он выразился, мой контракт, я выставил на стол выпивку и закуску, и Бык совсем подобрел.

— Мне бы документы новые на себя и на Сашку, чтобы с чистого листа всё, — попросил я, зная, что в высокообразованной среде академиков такое несложно устроить.

— Нет проблем, — кивал директор мусорного полигона. — На юг, значит, поедете? Тогда ближе к октябрю и подгоню, а хотя можно и побыстрее.

Он предложил оформить меня как инвалида официально в штат, потому как лишние налоговые льготы никогда не лишние, а мне за это время от времени придётся подписывать всякие документы. Ничего противозаконного в ближайшие два-три года, тем более что я осенью всё равно уеду, а он через меня кое-какие денежки и перегонит. Я, конечно же, согласился. Один хрен — жизнь бесплатная, а тут зарплата и какая-никакая стабильность. Сашенька посматривал на меня неодобрительно. Ему не нравился шум, а грузовики всё ехали и ехали, потихоньку заваливая говном всю округу, отчего желтела и погибала всякая растительность, а в воздухе всё отчётливей ощущались гнилостные миазмы.

Первыми не выдержали пчёлы. Однажды сын вернулся из леса мрачный и сообщил, что мёда можно больше не ждать, только шершни остались. С тех пор как в лесу начали сваливать всякую просрочку, их стало значительно больше, и все как на подбор были крупные и злые. Только с их злобы нам никакой прибыли. Не лучше обстояло дело и с дичью — зверь ушёл. Не нравилась диким животным свалка. Да и птиц становилось с каждым днём всё меньше и меньше. Сашенька говорил, что их вытесняют падальщики, и всё больше пропадал на грибной ферме, а когда был не занят, то сидел с ноутбуком где-нибудь в тихом уголке и не показывал даже носа.

Но это пока всё было терпимо, тем более что не одни мы терпели. Бык переделал один из проданных домов в офис, и у него появились сотрудники, которых на работу привозил автобус. Поставили КПП, часть полигона обнесли сетчатым забором, наняли дополнительную охрану — тоже из академиков, но рангом поменьше. И несмотря на то, что мои услуги как сторожа стали больше не нужны, директор всё равно ко мне захаживал в гости. Выпить, закусить чего бог послал, поболтать о жизни, ну и заодно подписать всякие непонятные документы. Вроде как под это дело даже сдружились, хотя я дружил больше ради новых документов.

Я, конечно же, грешным делом спрашивал его, как так вышло, что убили целую деревню ради мусорного полигона. На что Бык отвечал: мол, какая разница, где отходы хранить. Деревня-то всё одно вымирала, хотя выбрали в первую очередь за удобную логистику. Тут ведь как, толковал он мне: были спущены сверху бешеные деньги на дорогу — сам поди видел. Но раз деньги бешеные, то нельзя их не украсть — прокляты они изначально, понимаешь? Если денег выделяют до хрена на одну несчастную дорогу, то всё — пиши пропало. Да и кое-кому в Москве эта дорога глаза мозолила, ибо все, кто желал халявы, норовили по ней проехать, а зачем, когда рядом есть прекрасная платная дорога? Не порядок это, усекаешь? Надо платить. Халявщики... Хе-хе, налогоплательщики и заплатили. Денежки-то тю-тю, попилили в процессе. Проекты там, отчёты о благоустройстве, сметы и прочая шелупонь по необоснованно завышенным ценам — этого никто не знает, сколько потрачено, но всё, изволите видеть, в рамках закона. Подрядчик украл? Ну украл, но то, что он украл, — только вершина айсберга. Ты, дедушка, вообще не сечёшь общее положение дел в стране. Капитализм — это ведь не только «купи-продай», как считает всякая либеральная сволочь. В первую очередь это нажива каким угодно способом, а уж если речь идёт не про двести, а про двести тысяч процентов прибыли, то капитализм тут как тут с оттопыренным бездонным карманом. Маму, папу родного убьют, детей продадут — всё, что до этого было свято и неприкасаемо, всё в топку капитализма, потому как эта прибыль перекрывает любую святость и принципы. Ничего ты, короче, дедушка, не понимаешь. Через нас с тобой большие люди большие дела делают.

Да уж, всё как на войне. Кому война, а кому мать родна. Кто-то страдает, а кто-то наживается и получает удовольствие от процесса.

Я всё больше и больше переживал за сына. Ему не нравилось жить на свалке. Откуда-то появились стаи бродячих собак. Сашенька сначала на них охотился по привычке, но быстро перестал, а когда я спросил его почему, он ответил, что собаки ядовитые и что их есть нельзя: они специально в какой-то гадости валяются, а потом у них вся шерсть синяя. И точно, на следующий день я сам лично увидел двух таких страшных лишайных тварей, отъевшихся на бытовых отходах и всяком съедобном мусоре. Но это было ещё не самое жуткое. Помимо собак, тут начали активно плодиться крысы и вороны. И даже Сашенька начал жаловаться на крыс. Они очень быстро добрались до нашей подземной фермы, а местные дрессированные уже не могли с ними конкурировать. Сашенька науськивал на них собак, но это же крысы — они чуяли грибы и лезли к нам со всех сторон. В результате мой сын стал практически всё время проводить под землёй, охраняя урожай от вредителей.

Я тоже почти перестал выходить из дома. Занавесил все окна и дверь мокрыми тряпками, чтобы говна с улицы летело поменьше, сидел и большую часть времени смотрел телевизор. Иногда варил самогон, и тогда на запах заявлялся директор мусорного полигона. И мы снова пили, обсуждая всякое.

— Ты всё время спрашиваешь, почему тут свалка? Да потому что кое-кто кое-кому пообещал реабилитироваться за дорогу и перекрыть убыток из государевой казны прибылью от хранения и переработки мусора, — толковал он мне пьяным голосом. — А денег, сам видишь, тут будет целая гора, потому что уже... Пойми ты, маленький человек: здесь, в Покрышкино, строится настоящий инновационный, не имеющий аналогов завод по переработке мусорных отходов. Не видишь? А он есть. Он, конечно, у нас только по документам, но перспективы грандиозные. Пока что материалы завозят — нет, не строительные, а на переработку. Зато через пару лет снова денежку затребуем в том же объёме, типа на реконструкцию. Износ оборудования — то-сё, пятое-десятое, проверяющих опять же подмазать. Мы, дорогой друг, корпорация «Рога и копыта», а ты в ней почётный зиц-председатель Фунт. С нашего полигона, знаешь, сколько народа кормится?

— Кругом ворьё и обман, — бурчал я, и руки сами тянулись к бутылке. Директор нисколько не обижался на мои слова, казалось, ему нравилось моё справедливое негодование. Обнимая меня по-приятельски, он полголоса рассказывал уже совсем страшную правду.

— Но самое смешное и славное — этот завод приносит доход уже сейчас. Все платят за мусор: столица в нём утопает, регионы задыхаются, а тут дорога с двух сторон — вези чего хочешь и сколько хочешь. Причём её даже строить не надо: пригнал побольше КАМАЗов битого кирпича, бульдозером проехал — и вот тебе дорога, а мы при этой дороге вольно и хорошо жить будем. Ты поменьше, я подольше, кому короче — сколько боженька отмерил, тот столько и проживёт. Эти денежки до нас, конечно же, не дойдут — они оседают у тех, кому положено, но как только полигон будет заполнен на девяносто процентов, мы начнём весь этот мусор потихонечку жечь, а сами переберёмся на новое, чистое и удобное место.

— Неужели, — спросил я тогда, — так везде? Народ ни во что не ставят. Тут же всё вымрет, а земля будет отравлена на долгие годы. Неужели нельзя было изначально подумать и выбрать место, где, чёрт с ней с переработкой, где бы этот мусор никому не мешал? А как же общественное благо?

Бык засмеялся и сказал мне, что я слишком стар и потому не могу угнаться за переменами. Да и что есть благо? Кто это знает? Благо оно всегда для группы лиц, ну или для одного, но никак не для всех, потому что на всех никаких благ не напасёшься. Вот и думай. Но думать некогда. Нужно постоянно приспосабливаться.

Постепенно в Покрышкино становилось всё хуже и хуже. Мусор всё прибывал и прибывал, отчего складывалось ощущение, что нам его везут со всей страны. Сашенька ходил понурый, постоянно спрашивал, когда же мы наконец уедем. Да я бы и рад, но с директором договаривались на октябрь, а был ещё только август. Оставалось потерпеть каких-то два месяца, но то ли бог за нами приглядывал, то ли дьявол, а как-то так вышло, что наш директор сам захотел поторопить события.

Заявившись ко мне не в будни, а почему-то в выходной день, Бык устало попросил выпить, а когда я накрыл на стол, он закурил и неожиданно стал рассказывать о своих проблемах. С его слов, к нему вторую неделю стучался в дверь другой известный академик по кличке Культяпа. Этот гражданин являлся хозяином колумбария, а кроме того ведал всеми ритуальными конторами по округе. Но это не суть, а только прелюдия, потому как Культяпе вдруг заблажило наложить руку на Покрышкинские кладбища — их тут два поблизости от полигона, и там целая куча свободного места. Хорони да хорони, но ему, Быку, такие дела в рог не впёрлись.

После этого он выпил целый стакан и сообщил, что в ближайшее время намечается важное научное совещание или, как любят говорить в сериалах про железнодорожников, «стрелка». И поскольку у короля ритуальных услуг мошна побольше, то, скорее всего, ему всё и достанется.

— И что же такое будет? — удивился я. — Мусорщики против ритуальщиков — прямо как в девяностые?

— Нет, что ты, — грустно улыбнулся Бык. — Тогда проще было. Тогда у нас были арбитры. Кузя Седой, Молокай, Вача — знаменитые и авторитетные люди, ещё из той, старой школы. Так постреляли бы в чистом поле — и всё. Победителей не судят. А сейчас за нами комитетчики присматривают. Кто больше занесёт в чемодане — тот и победил. А проигравшего, ну, там разные варианты. Уберут по-тихому. Капитализм же кругом, понимать надо. Вот если бы кто Культяпу с Кошмар Апой...

Тут он многозначительно постучал кулаком об кулак.

— ...Тогда бы и с Культяпой ссориться не пришлось. Комитетчики тогда сразу двух важных людей теряют, а их бизнес я бы под себя и подмял. Смекаешь?

— Что-то не очень.

— Слышал я от одного участкового, что сынок у тебя ещё тот уникум, — намекнул Бык.

Я сделал вид, что не понимаю, о чём он говорит.

Директор вздохнул, сам разлил самогон по стаканам, выпил, не дожидаясь меня, и принялся рассказывать, что ему известно о нашем подземном бизнесе. «Дома, значит, всё время сидите, но при этом раз в неделю в город на мотороллере возите товар, да не простой, а грибы-трюфели. Причём это разный трюфель: чёрный, белый — и по вкусовым качествам ничем не отличающийся от французского. Да что, собственно, скрывать: он сам делал заказ через подставное лицо и сам эти грибы пробовал. Очень вкусные грибы, большое спасибо. Но уж если он прознал об этом, значит, и другие узнают. Всё это лишь вопрос времени, как и то, что Сашенька на фотографиях в белое пятно превращается, а сами фотоаппараты взрываются или из строя выходят. И с нашей стороны не ставить хозяина в известность о своих делах — это, конечно, подстава. Но он на нас не в обиде, потому что прекрасно понимает ситуацию с Сашенькой и что такой уникум совершенно не вписывается в рамки человеческого общества». Бык сам такой — он тоже с детства не вписывался ни в какие рамки, за что неоднократно сидел по разным учреждениям закрытого типа и получал высшее образование. Но тем путём, который он прошёл, Сашеньке не пройти, да и необязательно ходить к астрологам и хиромантам, чтобы узнать его дальнейшую судьбу. А судьба его будет печальна: те, кто поставил Быка управлять мусорным полигоном, рано или поздно узнают о существовании Сашеньки. И нет, не через директора, а через вот эти трюфели.

В качестве дополнительной аргументации он пошарил в кармане и положил на стол пакетик с сушёными грибами.

— Что противозаконного в трюфелях? — удивился я.

— Всё дело в контроле, — Бык пододвинул пакетик в мою сторону указательным пальцем. — Это как с тем же пресловутым морёным дубом: ты можешь выловить из речки бревно, высушить, обработать, продать, но когда ты продашь, к тебе придут и спросят с тебя как с вора. Трюфели — тоже своего рода полезные ископаемые. Они дорого стоят, их трудно найти, а когда ими торгуют часто, на них падает спрос и цена. Значит что? Те, кто торговал ими раньше вас, обратятся к тем, кому отстёгивают за право торговать, а тем, кому отстёгивают, не нужны новые бесконтрольные продавцы, необоснованно обогащающиеся без их участия. Это система контроля — мы все так или иначе завязаны. Я, Культяпа, Кошмар Апа, а так же все законные органы власти. Они придут сюда и заберут Сашеньку, поэтому я был бы необычайно рад, если бы вы свалили отсюда сразу после того, как мы поможем друг другу.

Мой сын появился за столом так внезапно, что директор от неожиданности вздрогнул.

— Мы. Уезжать. Сейчас.

Бык посмотрел на него, перевёл взгляд на меня и снова вздохнул.

— Ну допустим. И вы снова попадёте на те же грабли. Вы плохо прячетесь, ребята. Вы слишком капитально засветились в Покрышкино. И потому я предлагаю вам сделку. Я дам вам не просто документы, а настоящие легенды и легализацию, а вы уж постарайтесь в эти легенды вписаться. Поверьте мне: когда всё до буковки совпадает, они перестают нервничать.

— А наша ферма? — спросил я.

— Её придётся уничтожить.

Я вопросительно посмотрел на Сашеньку.

— Пока неинтересно, — буркнул мой сын.

— Я так и предполагал, — кивнул Бык. — Ты, пацан, чем-то похож на меня. Я тоже любил в молодости получить максимальную выгоду. И у меня есть решение. Если мы договоримся, твой батя сядет на место Культяпы, будет получать постоянный доход, к земле опять же поближе. Особняк в Южной Америке, где джунгли и много диких обезьян, — как вам такое? Уедите в Бразилию, а я тут один за всех буду ответ держать. Сами подумайте: если я тут один из академиков останусь, всем же выгоднее. А вас я никогда не обижал и не собираюсь, тем более что вы, как ни крути, часть моей семьи.

— Теперь интересно, — медленно произнёс Сашенька.

— Только без убийств, — поспешно произнёс я.

Бык торжествующе потёр ладони и предложил снова выпить.

автор Василий Кораблев

Мы, жители Покрышкино, тут, конечно, от удивления рты пораскрывали — нихрена себе какое счастье. Тем более что слова «готовиться» и «жить хорошо» в одном предложении ну никак не сочетались, а уж изо рта такого важного человека — тем более. Стоит ли говорить, что весь щебень и битые кирпичи и прочий мусор — как выразился губернатор — это мы сами и навозили, своими силами, потому что без них дорога... Эм, вернее сказать, направление... После дождей превращалось в сплошное непролазное болото, где мощные грузовики ещё проезжали, а легковой транспорт — только изредка, по колее. Но губернатор так сказал, я своими ушами слышал, потому как вместе с сыном пришёл поглазеть: ибо не каждый день к нам такая прорва народу приезжает, разве что только на Пасху, когда по кладбищам положено предков навещать, да и тогда столько нет.

Мы стояли в сторонке, Сашенька толкал меня локтем в бок и пальцем показывал. «А это кто? А это? А это что за дядя бородатый баночкой на цепочке размахивает?» — ну ребёнок же малолетний, что с него взять? Он же там никого в этой толпе не знал и на зуб не пробовал. Пришлось объяснять, что вот тот большой Ленд Крузер — это служебная машина губернатора, а вот те три БМВ — это служебные автомобили администрации, ну а те старые автобусы — на них бюджетников привезли. Врачей, учителей, библиотекарей и полицию. Добровольно-принудительная массовка. А тот бородатый дяденька — это священнослужитель, он будущую дорогу освящает, но всю освящать слишком дорого, поэтому губернатор при помощи рабочих забил в дорогу специальный позолоченный костыль, а уж как раз в этот костыль батюшка и прицелился.

«Но кто они? — недоумевал Сашенька. — Строители?»

— Организаторы, — я, как мог, постарался объяснить ему вкратце. — Это всё специальные люди, которые организуют наш быт и дальнейшее существование. Садики и больницы — воспитатели и врачи. Школы и институты — учителя, культурный досуг — библиотекари. Полицейские, сам знаешь... Нет, не суют нос куда не следует, а обеспечивают нашу безопасность от всяких плохих людей вроде покойного Жорика. А вот губернатор и администрация — они получают деньги от государства, с наших налогов, и распределяют их на всё, что нужнее: на садики, на школы, на больницы, на дороги, ну и на полицию с врачами и учителями, потому как они все бюджетники. Все, значит, из бюджета деньги получают. Сейчас вот нам обещают новую хорошую дорогу, в самое ближайшее время, и это, мол, нам будет стоить ровно ничего, потому что деньги из бюджета, а значит, в том числе и наши, с наших отчислений государству.

«Но ведь мы же ничего не отчисляем государству?» — спросил Сашенька.

Этот вопрос поставил меня в тупик. Но только на секунду. Потому что я вспомнил, что вообще-то я воевал, что я ветеран, что со всех моих покупок в магазине тоже платятся налоги, как и за мёд и мясо, с которых я платил шесть процентов с прибыли как самозанятый.

— Отчисляем, сынок, ещё как отчисляем. Все отчисляют, кто в нашем царстве-государстве живёт.

Сынок посмотрел на священника и ткнул в него пальцем.

— Бюджетник.

— Не вздумай ему такое в лицо сказать, — поморщился я. — Церковь боженька кормит, а не мы.

«Кто?» — спросил Сашенька.

— И это тоже не вздумай ему ляпнуть, если вдруг спрашивать будет. Стой молча и крестись с таким видом, будто всё понимаешь. Надо, кстати, тебе крестик купить, на всякий случай, а то мало ли чего, — пробормотал я.

В общем, полюбовались мы торжественным забитием костыля, посмотрели, как освящают открытие строительства, послушали умные речи, да и пошли домой. У нас своих дел было полно, тем более что всем известно: делу время, а потехе час. Час постояли — и хватит. А через неделю в Покрышкино нагнали кучу строительной техники и целую армию таджиков. Они перекопали дорогу, и на этом дело остановилось, потому что началась зима, а зимой дороги строить очень тяжело и неудобно, по крайней мере, нам так сказали сами строители, которым сказал их прораб, которому уже сказал ответственный за строительство. Дело было отложено до весны, а строителей стали потихоньку перекидывать на другие дорожные участки, где зима, по всей видимости, мешала поменьше.

А я только-только починил свой мотороллер. К сожалению, по перекопанным дорогам он наотрез отказывался шевелиться. И я так расстроился, что у меня начались проблемы с почками, да такие сильные, что пришлось на своих двоих топать на ближайшую автобусную остановку. Пятнадцать километров для старика пройти — сущие пустяки. Хотя если бы не сынок, я бы, наверное, и не дошёл. Последние несколько километров он меня на себе тащил. А там уже, спустя два часа, и автобус приехал. Добрались мы с сыном в поликлинику, посидели в очереди к терапевту, посидели в очереди на УЗИ, потом заночевали возле поликлиники, потому что без анализов мочи и крови терапевт какие-то бумаги на удаление камней в почках не хотел подписывать, а анализы только с утра, а потом снова очередь к терапевту, — ну, одним словом, нормально так посидели, что после всех этих прогулок меня продержали в больнице аж целый месяц.

Сашенька время от времени навещал меня. Чё ему ночью на третий этаж забраться — пара пустяков. Скучал парнишка, это ведь первый раз, когда я его надолго одного оставлял. Он бы и совсем перебрался жить на крышу больницы, но за домом надо было присматривать, и я не позволил. А чтобы хоть как-то занять ребёнка, рекомендовал много читать. Читай, мол, сынок, у нас там книжек дома целый шкаф, а мало будет — телевизор смотри. Ну вот так месяц с божьей помощью и продержались.

Вернулся я домой в самый канун Нового года. Подарков Сашеньке накупил — чем не Дед Мороз? Ох, он радовался. Ёлку домой притащил, сам нарядил, все подарки под ёлку запихал, чтобы открыть как положено 1 января и не раньше, а меня за рукав в погреб так и тянет. Я сначала думал, там меня туша кабанья дожидается, а там — здрасте-пожалуйста: новая дверь в стене и за той дверью целое подземелье.

«Это чего такое?» — не понимал я, следуя за ним по тёмному тоннелю.

«Грибы. Ферма. Книга. Читать», — объяснил мне сынок.

Я когда увидел пещеру, так прифигел, да так, что у меня аж ноги подкосились.

— Ты сам это сделал? Или помогал кто?

«Сам».

— Но как?

«Книги».

И протянул мне книгу «Выращивание грибов».

— А пещера? — не сдавался я.

«Другая книга».

Он показал мне книгу про вьетнамских партизан.

— Хорошо, — прохрипел я, вспомнив, что там могли упоминаться не только подземные коммуникации и фортификации, но и всякие хитрые ловушки. — Но тогда свет откуда? Ты же не украл у строителей трактор и не закопал тут?

В ответ Сашенька только пожал плечами и показал мне учебник сельского электрика.

— Л.Г. Прищеп, — прочитал я и застонал. У меня от увиденного закружилась голова. Поиграл ребёнок, пока папы дома не было. Другие дети вон кашу самостоятельно приготовить пытаются в его возрасте, вспомнить хотя бы рассказы Носова, ступеньки считают, в лучшем случае из кастрюли бенгальские огни выпиливают, а этот... Пещеру вырыл, ящиков наколотил, стеллажей наделал, свет провёл, почвы накопал — и у него уже грибы во всю мочь растут. Да что там грибы — там помимо них ещё были ящики под редиску, огурцы и салаты: он решил не церемониться с одним видом продуктов. И нет, он не украл трактор, а построил под землёй самую настоящую водяную мельницу, работавшую от стекающей сверху грунтовой воды, а лампочки и провода были добыты в развалинах колхоза. Оказалось, что у председателя их был целый склад, но местные этим складом не интересовались — он же заваленный был. А Сашенька давно нашёл, но не знал, куда ему это старое барахло пристроить, а вот книжку прочитал и придумал. Правда, не буду лукавить: идеально сделать у него с первого раза не вышло. Лампочки горели в полнакала, в пещере было сыро, и я побаивался, что меня тут ненароком шарахнет током. Я указал ему на ошибки, и мы вернулись назад в дом накрывать праздничный стол. Поели, попили, посмотрели новогодний «Огонёк», а утром 1 января началась оттепель. Через пару дней пещеру благополучно затопило.

Но Сашенька не расстроился. Для него это был новый вызов, а для меня — вынужденный поход в библиотеку за книгами.

Два раза сходил, а на третий мне в библиотеке посоветовали купить ноутбук. Мол, нет у нас в наличии такой сложной технической литературы, поищите в интернете. Ладно. Я сходил и купил, а к нему модем. Сашенька сначала осторожничал — не нравилось ему, как пахло от нового телевизора, — но очень быстро расшарил, что к чему, и так увлёкся, что мне приходилось буквально уговаривать его сходить на охоту. Да что там, я тысячу раз пожалел, что купил ему эту бесовскую игрушку. Хотя в игрушки он не играл — в первую очередь его интересовало, как можно улучшить подземную ферму. И он это сделал: пещеру расширил, укрепил какой-то своей выделяемой организмом слизью, а кроме того организовал водоотводы и вентиляцию, отчего микроклимат стал устойчивым, а все растения попёрли в рост.

Я, конечно, был рад за него, но не от всего сердца. Грибы сушить, мариновать, солить — а куда всё это девать? На продажу? Так вешенки и белые большим спросом никогда не пользовались. Мясо-то выгоднее. Ну или хотя бы давай разводить лисички. Но Сашенька посчитал в ноутбуке, нарисовал несколько схем и показал мне список возможностей. По его словам, выходило, что самые распространённые грибы — всего лишь первый этап, и как только этот мицелий достаточно разрастётся, он привьёт на него другой, более редкий. И показал мне картинку с трюфелями. Я хотел было сказать ему, что это невозможно и хрен они у нас когда вырастут, но посмотрел на сына и понял, что лучше засуну все эти слова куда поглубже. Ну хочет ребёнок поиграть в биолога — так чего? Пусть попробует. И где-то к марту у него получилось. Уж не знаю, что он там за удобрения применял, но трюфели у него росли и были необычайно вкусными.

«А как продавать?» — интересовался я. — «В рестораны нести показывать? Соседи-то нипочём не купят, у них таких денег нет».

Но сынок мой и тут не растерялся. Мы перегнали мотороллер поближе к хорошей дороге и спрятали его в лесу. Он через интернет нашёл несколько покупателей, а уже я ездил в райцентр и отправлял посылки по почте. По деньгам стало выходить так хорошо, что я подумал: да тьфу на ту дичь и самогон, тем более что к нам всё равно было не проехать и не пройти, а слухи про строительство дороги ходили всё более удручающие.

Ох уж эта дорога. Оказывается, нельзя у нас просто так взять и построить дорогу: слишком много препятствий. Разрешения, допуски, требования, археологические изыски, неблагоприятные погодные условия и различная агрессивная среда — всё мешает. А уж когда ответственный за строительство все деньги спёр и за это посадили какого-то зицпредседателя, то мнение о будущем дороги через Покрышкино окончательно разделились. Одни соседи говорили, что дорогу не построят, пока полиция этого ворюгу-строителя не найдёт, а его никто не найдёт, потому что он лучший друг губернатора. Другие же возражали им, мол, губернатор не такой и он слово пацана давал, что дорогу продолжат строить и она станет платной, но зато для местных жителей с ежемесячной фиксированной абонентской платой. Но в любом случае судьба дороги оставалась под вопросом, а жители Покрышкино заваливали жалобами всех кого только можно.

На этом фоне снова отметился участковый, который пришёл в Покрышкино пешком — машина застряла, не доехав каких-то несчастных пяти километров. Он собрал, как он выразился, выживших и объявил, чтобы не волновались, что всё норм, денег на дорогу пока нет, но зато есть деньги на проведение экспертизы. Дорогу, мол, после непотребного вандализма со стороны недобросовестных строителей заново измерят, пощупают, возьмут пробы грунта, и уже там, на будущий год, новые строители с новыми силами её достроят. Только хватит писать жалобы: от них у администрации пищеварение портится. Нужно просто потерпеть, вот и всё.

А потом он, конечно же, завернул ко мне — думал, может, я ему чего за хорошую новость. Но я его расстроил. Я сказал ему честно: нет дороги — нет денег, нет налогов, чё ты как маленький. Ты же сам сказал на собрании: потерпеть. Вот и терпи вместе с нами. Участковый надулся как мышь на крупу: он, мол, ради меня глаза закрывает на моего незарегистрированного сына, а я, видите ли, ему деликатесов зажал. И что он в курсе, что я чем-то барыжу в городе, а в городе, чтоб я знал, только одни люди имеют право барыжить запрещёнными веществами. Вот узнает Кошмар Апа, что у неё конкуренты завелись, и приедет сюда на разборки. А кому это надо? Никому. Так почему бы не договориться заранее?

— Во-первых, сюда никакие бандиты не доедут, — терпеливо объяснил я ему, — а во-вторых, ничем запрещённым я не торгую, у меня строго грибы сушёные. Будешь брать? Могу предложить вешенок.

Вешенки участковому брать не очень хотелось, но взял. Неудобно, как он выразился, было уходить с пустыми руками. Ну а мы с Сашенькой всё уже распланировали. Нам что есть дорога, что нет — всё было едино. На государство не рассчитывали и потому собирались торговать трюфелями до октября, а затем уехать навсегда куда-нибудь на юг, к тёплому морю.

Мы сквозь пальцы смотрели на то, как по Покрышкино шастают некие люди, облачённые в спецодежду, белые каски и вооружённые нивелирами; нам был неинтересен вертолёт, который время от времени садился на поле. Мы напряглись только когда всех жителей снова собрали и объявили, что дорогу строить нельзя по причине обширных карстовых пустот, расположенных прямо под селом. И что не сегодня-завтра все, кто срочно не эвакуируются, рухнут в тартары. Сашенька слушал их и негодующе мотал головой — ведь он знал точно: не было под Покрышкино никаких пустот, ну кроме тех, что он сам выкопал. А люди в белых касках не унимались, объявили деревню под выселение, а сами сели в вертолёт и улетели, словно бы их никогда и не было.

Старухи-соседки, понятное дело, сразу завыли. Все забегали, стали думать, куда недвижимость продавать, и надо же — сразу появились некие молодые люди из местной администрации, готовые эту недвижимость приобрести. Чудеса, да и только. Все продавали. Кроме нас. Поэтому мы никуда и не поехали. А чё ехать? Нам до октября тут жить. Тем более что хозяин дома, бывший председатель, хату свою продать ну никак не мог. Он уже год лежал в дурке и был недоговороспособен.

И где-то в начале июня остались мы с сыном в Покрышкино одни. Электричество нам отключили. Из списков живых нас вычеркнули, а дорогу обложили со всех сторон бетонными плитами и неожиданно объявили, что отныне Покрышкино более не населённый пункт, а перспективный мусорный полигон. О, как.

автор Василий Кораблев

Цена за проезд по платной дороге неожиданно поднялась, и народ быстро смекнул, что через Покрышкино ехать дешевле. Их не смущало, что бесплатная дорога была ушатана в хлам: жажда сэкономить оказалась значительно выше, и наша деревня несколько ожила за счёт проезжающих мимо автолюбителей. Всё началось с одной семьи на большом автомобиле, остановившейся возле моего дома и попросившей воды. Воды я, разумеется, вынес бесплатно — что я, зверь какой? — а после того как они утолили жажду, поинтересовался у отца семейства: не надо ли ещё чего — рыбы там, мяса в дорогу, а заодно и кое-чего покрепче. Они, конечно, здорово удивились наличию у меня копчёной стерляди и побоялись брать, тем более что цена была реально смешная, но зато я немного избавился от воблы. Продал им два мешка и две банки самогона на пробу. А потом задумался и за вечер сколотил себе складной прилавок. Сашенька глядел на меня и недоумённо пожимал плечами. Зачем?

— Мелкая торговля, — объяснил я. — Тебе опять же, денежек на школу подкоплю.

По лицу сына пробежала тень сомнения. Не хотел он ни в какую школу, ему и так было хорошо. Ну вот как объяснить ребёнку, что без образования нынче никуда? Читать и считать научился — молодец, но жизнь — штука такая, что к ней нужно постоянно приспосабливаться. Школа и институт — это как «Отче наш». И каким бы ты уникальным ни был, но чтобы папа мог тобой гордиться и был уверен, что ты не пропадёшь в будущем, — постарайся получить профессию и образование, а дальше уж сам решай, как тебе жить. Там уже папа тебе будет не нужен.

Зря я ему это сказал. Сашенька тогда впервые заплакал.

Всё время забываю, что он ещё маленький и, хоть и сильный, не понимает своего существования без родителя. Не пришло для него время этой, как её, — эмансипации. Пришлось применить обнимашки. Я его обнял, посадил себе на колени и стал укачивать. Я рассказывал ему, что мир куда больше, чем эта деревня с окрестностями; что мы не будем тут обитать всю жизнь, а поживём немного да и свалим туда, где получше, — например, на море. Хочешь на море? Помнишь, у нас в Островском чайки в помойке копались? Ты ещё их на зуб пробовал и плевался — а там таких много. Там воды до горизонта и вся она солёная, а уж как шумит. Там дельфины, там пляжи — валяйся хоть целый день. Продавцы с жареной кукурузой, чурчхелу попробуем, а уж рыба там такая, какой здесь никогда не было. И ещё там тепло круглый год, а не как здесь: лето кончилось — и морозь жопу аж до апреля.

— Пчёлы? — задумчиво спросил Сашенька.

— Да что им будет, этим пчёлам? Мы там и новых заведём. А может, вообще купим плавучий дом и будем жить прямо в море. Ну или яхту украдём — всё равно у тебя документов никаких нету. А если жить прямо в море, говорят, они и не нужны.

— Море, — согласился Сашенька. — Хорошо.

— Да. Но в школу всё равно надо, — спохватился я. — Языки учить иностранные, химию, физику опять же. Чтобы чего-то добиться, нужно грызть гранит науки. Так меня учили, но меня плохо учили. Твой папа — плохой пример, зато я прошёл армию.

— Гранит. Невкусно. Армия. Убивать.

— Армия — убивать, — с грустью подтвердил я. — Но тебе туда нельзя. Ты слишком хорошо убивать.

С торговлей у меня быстро наладилось к вящему неудовольствию моих соседей. Они-то до такого не додумались. А я, никого не стесняясь, поставил прилавок на выезде, рядом щит с продукцией и прейскурант. В течение нескольких часов всё разбирали, да так шустро дело пошло, что я не успевал другими делами заниматься. Только и делал, что новую тару под брагу налаживал, но и цены, конечно же, постепенно пришлось поднимать — а то соседи не на шутку стали завидовать.

Одна из старух посмотрела-посмотрела да подговорила свою дочь на другой бизнес — автосервис организовать. У неё, у старухи (а не у дочери), как раз дом стоял со стороны въезда — чем не прибыльное предприятие? Пристрой, шиномонтаж, квас по тридцать рублей за кружку… А та возьми да и согласись. Правда, сама не стала — мужу делегировала. Но муж у неё оказался какой-то странный: борода до пупа, усы с завитушками, а сам дурак. Сколотил какую-то хрень из поддонов (хотя вокруг стройматериалов было завались), в чёрный зачем-то покрасил и крышу покрыл зелёным профнастилом. Хотя я ему говорил, что это дорого и совсем уже неприлично было заказывать вывеску в виде резьбы на целиковой доске.

Ну, у этих бородатых свои причуды. И свой загадочный бизнес-план. Да и я был прав — клиентов у него было мало, а всё потому, что не доезжая Покрышкино, в двадцати километрах, стояла заправка, а при ней тоже был автосервис. А вот копчёной стерляди, воблы и самогона там точно не было, поэтому к сентябрю у него начались проблемы. Что-то он там не так оформил — теперь бегает, так мне сказал участковый. Хороший мужик, кстати: мы с ним почти подружились, и за нелегальную торговую точку он брал с меня не как пидарас последний, а вполне по-божески. Ну а чё ему не отстёгивать? Он же тоже вроде как не виноват, что пострадал от меня и от Сашеньки. Жил себе спокойненько, бумажки всякие писал, протоколы, а тут мы приехали — и в результате ему было велено без Сашеньки не возвращаться. Соседи-то как писали кляузы, так и писали, вот и требовалась реакция. Вот он и ездил, тем более чего не ездить, если с августа сынок начал с нашей пасеки мёд таскать и участковый в своём стремлении добыть компромат… Даже не знаю, как сказать, получил очередное увечье. Он пытался вычислить, где Сашенька собирает мёд, и нарвался… Нет, не на пчёл, а на дрессированных шершней.

Я-то сам на том участке леса, где Сашенька бортничал, не появлялся. Знал, что он в начале лета старые колоды сверлил под пчелиные ульи и организовал их весьма хитро, но чтобы лично посмотреть — это извините, мне некогда было. А он эти колоды на вершинах сосен приладил, пчёл туда загнал, и пасека у него была в виде круга. Но был и другой круг, снаружи, чтобы какой-нибудь медведь случайно не пронюхал о мёде: Сашенька вокруг пчёл поселил ос и шершней. Уж не знаю, как он их уговаривал вместе жить, но без защиты к ульям было не подойти. А какая у участкового защита? Табельное и блокнот? А наручники мой сын у него ещё в июне испортил. Сашенька от него даже уже не прятался — всё равно не сфотографирует и физическую силу не применит. В общем, было непонятно, на что участковый рассчитывал, когда проводил очередное розыскное мероприятие, но вернулся он из леса весь покусанный и кое-как на пальцах стал требовать с меня компенсацию.

Я очень удивился, почему он не сдох, — ведь на нём живого места не было, — но компенсацию выдал. Правда, предупредил его, что такая рекламная акция действует только один раз и, если он ещё раз к ульям сунется, пусть лучше там и остаётся, иначе наше терпение тоже небезгранично. А если ему нужна инвалидность, то мне только свистнуть — Сашенька обеспечит, будь спок. И с того дня мы с участковым душа в душу. Он, чтобы отвязаться от жалоб соседей, понаставил возле моего дома чучел, в тряпьё обрядил и сфотографировал — это я его подучил. Ну нужны же доказательства существования Сашеньки, так вот они. Соседки старые, в сумерках у них слабнет зрение, вот они и думают, что у меня есть ребёнок. По документам же нет ребёнка? Правильно. Кому мы должны верить — глазам или документам? Документам. Тоже правильно. А пугало огородное пусть опека, пожалуйста, приезжает и забирает. Или что теперь: если в деревне один человек тю-тю, так все что ли после этого должны стать тю-тю?

И когда в конце сентября дела у бородача с автосервисом совсем стали плохи, участковый меня моментально предупредил. Нет, я не считаю это коррупцией, это взаимовыгодное сотрудничество, ну или по-простому — алаверды. Участковый сообщил, что бородатый сосед вступил в конфронтацию с автосервисом у заправки и теперь срочно переписывает на них свой бизнес вместе с домом, где живёт его тёща, и скоро тут будут работать другие ребята, тоже бородатые, но без усов. Сначала я не придал этому значения, но когда увидел новых владельцев, напрягся и вспомнил покойного Жорика.

Этим бородатым конкуренция была явно не нужна, они мне так и сказали, а поскольку место у меня было хорошее для торговли, они предложили поставить там ларёк с шаурмой, а мне — свалить на свой огород и не гавкать. Я предложил им торговать моей продукцией, но они сказали, что моя продукция — харам, а им надо халяль, и вообще я свинью ел, значит, уже по жизни нечистый. Я пожал плечами и ушёл. Чё я с ними драться что ли буду или бороться? Зачем. Есть же крысы.

Сашенька меня выслушал и кивнул. Бородачи продержались неделю. И это только потому, что у них было много родни и они периодически меняли состав работников. Ну как меняли — каждый день меняли. Оборудование изгрызли крысы, а людей изгрызли клопы. Единственное, что они не тронули, так ларёк, который мне очень понравился, потому что он был железный и там имелся свой холодильник. Бородатые бизнесмены всё бросили и сбежали, правда, потом через недельку приехали на трёх машинах и собирались мне дом спалить, но где-то в пяти километрах от Покрышкино на одну из машин дерево упало, и они неожиданно передумали. А кого нужно благодарить за то, что мы узнали про готовящийся поджог? Правильно — участкового. А кому нужно сказать спасибо за то, что бородачи подумали на нас? Правильно — соседям.

И мы им сказали спасибо. Все запасы на зиму, что у соседей хранились, в одну ночь как корова языком — швырк, и нет. Утром просыпаюсь, а на улице вой стоит: обокрали. И воют главное рядом с моим домом, намекают значит. Вышел я к ним, поздоровался, выслушал про то, какая я тварь и в особенности мой сыночек, после чего мягко намекнул соседям, что или мы живём мирно и лишнего никто не пиздит, или однажды утром они могут остаться у разбитого корыта. Только корыто вам и оставим, понимаете или нет? Старухи поорали, повоняли для порядка, а куда им деваться? Они местные, да и мы тоже местные. Вместе живём, выходит. И стали мы жить спокойно ровно до того момента, пока государство не заинтересовалось Покрышкино. Вернее, не самой деревней, а бесплатной дорогой. Но это уже совсем другая история.

автор Василий Кораблев

Ну насчёт удобств, он, конечно же, пошутил. Сортир на улице, баня в соседнем заброшенном доме, но зато горячей воды можно вскипятить на печке сколько угодно. Живите, не тужите — дров в окрестностях завались. Хоть год, хоть десять, всё равно в деревне делать нечего, а колхоз развалился в девяностые, ещё до того, как тут пожар был.

И это была чистая правда. Одна половина домов в деревне была брошена, а другая представляла из себя обугленные головёшки. Покрышкино же, кто не знает? Дальнобойщики, например, знали: они тут даже поссать выйти боялись, так прямо на ходу полные бутылки выбрасывали и дальше ехали. Там по обеим сторонам дороги этих бутылок было просто не счесть, а дорога как раз через всю деревню. Но больше тут ничего интересного и не было. Не было даже магазина, только автолавка по четвергам. Если деревня и оживала, то только летом, когда в Покрышкино приезжали упоротые дачники в надежде на урожай; зато в остальное время года тут было тихо, как в могиле. Деревня, вокруг заросшие поля, руины колхоза, а дальше лес, на границе которого было аж целых два кладбища. Вот и все местные достопримечательности.

Да нам с Сашенькой много удобств-то и не требовалось. Заплатил я председателю валютой, которую мой мальчик у бандитов в честном бою отобрал, и стали мы жить. Да чего, собственно, и не жить? После Островского района тут был почти рай. Дом был вполне добротный, только вот дуло из всех щелей, и электричество было давно отрезано за неуплату, но это дело я быстро поправил. Электрикам взятку дал, а со светом да телевизором уже не так скучно дом конопатить. Так, с божьей помощью, и перезимовали.

Сашеньке в деревне понравилось. Он день-деньской пропадал в окрестном лесу, таскал домой всякую дичь, рыбачил, гулял — одним словом, развлекался как любой нормальный ребёнок. Я же, как и положено хозяйственному мужику, занимался бытом и домашними заготовками. Коптил, вялил, солил всё, что не удавалось съесть, а потом, когда под завязку забил погреб и холодную комнату, пошёл по соседям и принялся менять мясо на всякую иную снедь. Ну не мог я одной кабанятиной питаться, хоть тресни. Да и Сашенькина диета потихоньку меня настораживала. Взять хотя бы тот случай, когда он наловил где-то летучих мышей, накусочничал, а потом неделю в сенях вверх ногами спал — я сразу тогда подумал, что жрать что попало вредно, тем более что по телевизору показывали китайцев, отравившихся сходным способом.

Всё одно к одному.

И, чтобы в мире не появился очередной коронавирус с эффектом внезапной мутации, я пошёл до ближайших старух. Мол, от вашего стола к нашему: дайте капусты, моркови там, огурцов солёных, ну и картошки само собой, а мы вам за это мяса. Ну хотя бы по местному обменному курсу: кило на кило.

Соседи с удовольствием меняли овощи на мясо, но в основном оказались теми ещё гнидами. Наговаривали на нас, сплетничали между собой, хамили. А одна из дотошных старух умудрилась дозвониться в областную опеку и натравить инспекторов. «Мол, ая-яй. Мальчик живёт с одним папой, а кто мать — неизвестно. Ребёнок вечно грязный, нечёсаный, вероятно, педикулёз, догляду никакого нет, в школу не ходит, постоянно босой или в домашних тапочках. Живут в руинах, практически на пепелище. Срочно примите меры, тем более что папаша — явный браконьер и беспробудная пьяница».

Ну ещё бы ей не позвонить: ведь мы были чужие для них, приезжие, а мой Сашенька при встрече с ними только здоровался, а более про себя ничего не говорил, потому как за-раз больше одного слова не выговаривал. Да господи, какая школа? Ему же всего три года. В три, если что, ещё не все дети разговаривают, а мой Сашенька очень смышлёный и развит не по годам. Вот они и подумали, что он уже в шестом классе учится. Выглядел-то он внешне уже лет на двенадцать, а то, что в плаще ходил, так это я его заставлял, чтобы соседи лишнего не увидели. Хвост, например. Да и с обувью перебор: никаких тапочек я ему не давал, это он себе мех отрастил на стопах.

Короче, я очень удивился, когда ко мне припёрлись две наглые тётки со злыми глазами в сопровождении участкового. Я вообще не знал до этого, что в деревне у нас власть имеется, но опеку впустил, а на вопрос «где мой сын?» сделал удивлённые глаза и ответил, что одинок, а детей у меня нет и никогда не было. Разумеется, они мне не поверили, захотели всё обыскать, но Сашенька, почуяв недоброе, благополучно смылся, прихватив с собой все свои игрушки и личные вещи, оставив опеку с носом, а участкового — без носа. Я не шучу: он сунул свой любопытный нос в погреб, а в него крыса вцепилась. Ох, он и орал, но зато про мои заготовки в погребе сразу позабыл, выбежал из моего дома вместе с визжащими на всю округу тётками и прыгнул в служебный Уазик — ранение бинтовать.

— Антисанитария! Антисанитария! Крысы! Спасите-помогите! — вот сразу видно городских неженок. Тётки из опеки повоняли, покричали да и уехали, а я только вечером от сына узнал, что крысы в доме не простые, а дрессированные. Нет, мясо-то в погребе они, конечно, харчили, без вопросов, но только то, что разрешал им мой Сашенька; а то, что для нас или на продажу, они не трогали, а кроме того охраняли наши запасы от посторонних крыс.

— Полицейский. Нос. Крыса. Охранник. — доложил Сашенька.

Я старательно объяснил ему, что наши соседи недовольны тем, что мы приезжие и они про нас ничего не знают. Сашенька задумчиво почесал за ухом.

— Убить?

— Я тебе что говорил? Мы никого не убиваем, хватит с нас Жорика. Живём хорошо и спокойно. Соседей убивать нельзя. Вредить им нельзя. Крыс, жуков, тараканов, летучих мышей, волков, комаров и прочих гадов на них не натравливать, иначе нам опять придётся себе новое место искать. Ты понял?

— Понял. Жить. Тихо.

Я вздохнул и рассказал ему про опеку и что, если он попадётся, его могут у меня забрать, а уж в опеке быстро выяснят, что он необычный мальчик. И тогда злые врачи запрут его в клетке, как дикого зверя, и будут ставить над ним различные опыты. А опыты — это больно. Поэтому постарайся, сынок, не отсвечивать.

Саша кивнул.

К сожалению, он понял мои слова на свой манер и буквально за несколько дней развил в себе новые способности, выражавшиеся в неких загадочных свойствах электромагнитного поля. Я, честно, не понимаю, как дать этому правильное научное определение, но, к примеру, когда Саша находился поблизости от включённого телевизора, тот начинал рябить. Зато когда брал в руки телевизионную антенну, телевизор показывал идеально чётко, правда, у всех соседок в то же время телевизоры не фурычили. Я помню, что при советской власти ходила легенда про ртуть в телевизионной антенне, и там якобы было нечто похожее, но ведь это же байка и неправда; к тому же, как я в скором времени выяснил, этот эффект был лишь небольшой побочкой другого свойства моего сына.

Дело в том, что та самая соседка, которая настучала на нас в опеку, решила доказать участковому, что мой сын — не плод её склерозного воображения, а действительно существует. И она его сфотографировала. На какой-то дорогой цифровой фотоаппарат, одолжив его у своей родни. Подстерегла в кустах и нажала на кнопочку, а фотоаппарат вдруг взял и взорвался.

Ой, что было. У неё вся рожа в осколках. Караул. Скорая. Саша тоже помогал её домой транспортировать, переживал, сочувствовал, и, конечно же, во всём обвинили нас. Сын этой женщины даже приходил к нам домой, возмущался, требовал деньги за порчу имущества (камеры, естественно, а не мамы), но я был непреклонен и желал доказательств причастности моего Сашеньки, который просто шёл мимо и никому не мешал. Казалось бы, этот случай должен был повлиять на назойливых соседей, так нет — другие захотели проверить. Но я Сашеньку на всякий случай предупредил, он сделал необходимые выводы и стал портить средства фотофиксации уже более изощрённым способом. Надо ли говорить, что после этого жалобы на него посыпались как из мешка. Семь сотовых телефонов, одна видеокамера и дорогущий айфон. Ох, как же орала под дверью его хозяйка, утверждавшая, что всё это из-за Сашеньки. Она, мол, случайно не туда нажала, когда он рядом присутствовал, а экран взял и побелел. И теперь даже в сервисном центре не понимают, в чём причина поломки. Они, мол, не понимают, зато она понимает: верните деньги, иначе будете иметь проблемы с прокуратурой.

Ха. Нашла чем пугать. Я ей так и ответил. Сначала, мол, докажите существование Сашеньки. Участковый в Покрышкино как на работу стал ездить, на бабки попал из-за видеокамеры аж до слёз, а тут вы с какой-то прокуратурой. Он целую опергруппу приглашал, в засаде сидели, собаку привозили специальную — она кинолога укусила, все видели, а вы мне про прокуратуру. Не поедут они сюда: тут провинция, и даже никого не убили.

Хозяйка айфона ушла, пообещав мне Содом и Гоморру в самом ближайшем будущем, но всерьёз с нами связываться никто из местных не захотел. Они знали, что у меня есть ружьё, а кое-кто видел Сашеньку, нёсшего на плече телефонный столб, поэтому ограничивались жалобами во все инстанции на сумасшедшего старика с аномальным сыном. Правда, кто их будет читать, эти жалобы? Но что интересно — ругать нас ругали, но от дешёвого мяса и рыбы ни одна падла не отказалась. Меняли и покупали все, в том числе и участковый, который потом перепродавал мои заготовки на рынке.

Его тоже можно было понять: начальство требовало изловить неуловимого Сашеньку. Ведь тот в руки не давался и прятался от него и от опеки так, что любой осьминог бы задохнулся от зависти. А опергруппу и другую помощь ему больше не давали. Никто не хотел ехать в Покрышкино и проливать там свою служебную кровь. Да, насчёт крови я не шутил. Полиция организовала засаду и заночевала в брошенном доме, а ночью на них напали клопы. Я, разумеется, объяснил сыну, что клопы входят в список запрещённого оружия, но ума не приложу, где он раздобыл их в таких количествах. Полицейские попытались сменить место засады, но и в другом доме их поджидали голодные кровососы. В результате они всю ночь бегали по деревне и нигде не находили покоя. Кстати, это был первый случай в моей жизни, когда они реально чесались, а то наговаривают вечно на них. Сидят, мол, в своём отделении и не чешутся.

И вот после того случая полиция в Покрышкино ни ногой. Ну а мы чего? Мы продолжали жить как и жили. Весна закончилась, наступило лето и я вплотную занялся огородом. Накопал грядок, накупил в райцентре семян и саженцев, посадил картошку - всё сам делал потому как с сыном у нас было разделение труда. Он на добыче, а я стало быть на хозяйстве, да и денег у нас ещё оставалось вполне порядочно. Жить было вполне можно и подглядывая за тем как мой сынок дрессирует медведок я всерьёз задумался об организации пасеки. Выбрав подходящее время я намекнул ему, что неплохо было бы потренироваться на пчёлах. Тем более что они сами себя охранять умеют, а пользы от их деятельности целый вагон.

— Пчёлы. Мёд. Вкусно, — согласился Сашенька.

— Да. Только пасеку надо организовать так, чтобы никто не видел, например в лесу, — предложил я.

— Соседи. Крысы.

— И стукачи. Настучат на нас за незаконную предпринимательскую деятельность, штрафы потом платить замучаемся, а я, пока ты пасекой занимаешься, мотороллер бы наладил.

— Муравей. Барахло.

— Сашенька и совсем он не барахло я его соберу вот увидишь.

С мотороллером он конечно меня здорово уязвил. Я этот драндулет в сарае нашёл на краю деревни. Уж не знаю чей он был, но раз никому не нужен и просто так валялся, то я попросил сына утащить его к нам. Мотороллер я разобрал до винтика, но критически не хватало важных деталей и конечно сынок был прав - ремонт Муравья обошёлся мне гораздо дороже нового мотороллера, но как бы это сказать получше, не хотелось мне покупать новый пепелац из Китая. От этой рухляди веяло чем-то родным и давно забытым, короче нравился он мне и всё тут. Считайте меня старым дураком и любителем ретро. Да я и сам ретро. И здоровье один в один как у этого драндулета.

автор Василий Кораблев

Вру. Я, конечно, переживал. У нас на районе таких мамочек после девяти — возле каждого магазина: «Мужчина, на сигареты не хватает, подбросьте полтинник». И стоит, трясётся, бланш под глазом левой рукой прикрывает. Ненавижу таких. За бутылку всю себя готовы отдать. Островский район — издревле чемпион по количеству разливаек на квадратный километр точечной жилой застройки. Раньше-то заводы работали, трудовая общественность употребляла строго перед сменой и сразу после, а в нынешние времена многих посокращали, производство пришло в упадок. Вот и пьют в надежде на перемены к лучшему.

Сам-то я женским обществом десять лет не интересовался. С тех пор, как получил инвалидность. И пенсию. И с того самого момента, как от меня сбежала жена. С настоящим мужчиной ей жить хотелось, а не с огрызком. Первые годы я расстраивался, винил себя и ту секунду, когда неудачно наступил на мину. Отдавал долг своей Родине, а после больницы не смог отдавать долг дорогой жене. К чему все эти клятвы и обещания? В горе и в радости? Никто не хочет жить в горе. Застрелился бы, но, опять же, у меня было достаточно времени всё обдумать и взвесить. Раз я выжил тогда, значит, это кому-нибудь нужно. Вот я и жил себе тихонечко. Еда, лекарства, коммунальные расходы, прогулки в лес и походы в библиотеку. Пытался переключиться на стандартные мужские развлечения: охота, рыбалка, ягоды и грибы. Планировал купить старую дачу, отремонтировать и жить там каждое лето. Правда, с моей-то пенсией… Это как на ракету до Марса накопить. Даже Илон Маск не накопил, куда уж там мне, искалеченному инвалиду.

Купил я молока, детскую смесь, на сколько денег хватило, и, прибежав домой, принялся кормить бедолагу. В первые дни я его, как щенка, вскармливал через пипетку. Ел он хорошо, иногда срыгивал. С одинаковым удовольствием пил молоко и смесь, но я тогда, честно говоря, не надеялся, что он выживет. Для меня это скорее был акт вынужденного милосердия. Я ждал, когда он умрёт. Такие мутанты не выживают. Дурная наследственность. Расплата за грехи шелудивых родителей. Три дня прошло, а он так и не умер.

Наоборот, несколько окреп и даже стал тянуть ко мне ручки, когда я склонялся над ним с пипеткой. Поселил я его в старой корзине, с которой ходил по грибы. Он всё равно не жаловался. После еды он обычно спал или довольно попискивал. Самое странное — он совершенно не испражнялся. Вместо этого выделял липкую слизь. Мне приходилось мыть его несколько раз в день. Меня это немного пугало. Жопа есть, а не какает. Половые органы как у человека.

И я всё сомневался. Металась душа: отнести его в больницу или в полицию? Куда таких обычно сдают?

С обеими службами у нас в городе в последние годы случилась оптимизация. Говорили, что это делалось с целью увеличения эффективности, а на деле получилось как обычно. Скажем, дворника зарезали наркоманы за то, что он мешал им искать закладки, так тело лежало во дворе три дня, и за ним так никто и не приехал. Соседям пришлось самостоятельно засунуть труп во всё тот же мусорный контейнер, и только тогда коммунальщики соизволили увезти его на свалку.

А после того, как кончились местные дворники, начали нанимать таджиков. Новые дворники предпочитали ходить группами, чтобы в случае чего было удобнее отбиваться. Да и то сказать, такое себе решение. Днём они дворники, а ночью на улицу лучше не выходить. Ограбят и изнасилуют. Зато утром в Островском районе — тишь да благодать. Все эти маргинальные и антисоциальные хищники отдыхают. Давно бы отсюда уехал, только квартиру на Островском хрен продашь. Сказывается репутация и общий благополучный уровень местной жизни.

Моя соседка по тамбуру — глухая бабушка. Напротив жили сектанты, обожавшие Кришну и барабаны. Сверху жили цыгане, а снизу — алкаши. Самая обычная девятиэтажка в Островском районе. Никто никогда не жаловался на шум, а уж на писки моего найдёныша — и подавно.

За неделю он окреп окончательно и даже стал вертеть головой. Я выносил его на лоджию — подышать свежим воздухом. Не на улицу же его нести. Детям нужен свежий воздух, игрушки, памперсы. Раздобыл старую детскую коляску и санки. Кое-что из детской одежды выменял у соседей-алкашей, а у одного старика в гаражном массиве за бутылку — целый мешок игрушек.

Памперсы ему было носить бессмысленно. Он выделял слизь. Я мог только строить догадки по поводу его мутации. Это какое существо в природе так делает? Улитка? Но он теплокровный.

Потом я посмотрел по телевизору документальный фильм про инопланетянина Алёшеньку, найденного при похожих обстоятельствах. Мутант ли, инопланетянин, оживший выкидыш алкоголички со стажем, но в одном я определился точно — мне тоже нужно было дать имя найдёнышу.

Я назвал его Сашенька. Вроде как в честь почившего кыштымского карлика

Поначалу я предполагал, что он проживёт около месяца, а потом благополучно скончается, но этого не происходило. Сашенька и не думал умирать. Напротив, он проявлял всё больше активности и жизнелюбия. Через месяц он уже не помещался в корзине и мне пришлось соорудить для него детскую кроватку. Я пытался следить за его здоровьем, однако он не болел. Градусник показывал тридцать шесть и пять стабильно, сколько бы я не мерил. А кроватку Сашенька не оценил и к исходу второго месяца перебрался на потолок.

Да. Всё именно так и было. Вернулся я как-то домой с покупками, а он в зале по потолку ползает. Еле его снял. Больше испугался за него, чем за саму ситуацию в целом. Ситуация-то была аномальная. Стал его отмывать от побелки, а у него по всему телу присоски розовые. Как у осьминога.

Я в ужасе, а он улыбается. Я его мочалкой тру, а он смеётся. Удивительный такой Сашенька. Я ему тогда ещё в сердцах прозвище дал — Гусеничка. Домой приходишь и по липкому следу на линолеуме или на обоях определяешь, где он прополз. Забавно было.

После такого я о том, чтобы его сдать в детдом, и подумать боялся. Его же врачам отдадут, эскулапам, а те его на органы распатронят. Опять же можно вспомнить судьбу Алёшеньки.

Сашенька лихо ползал по стенам и потолку. Хрустальная люстра с висюльками стала его любимой игрушкой. Он был готов часами сидеть на потолке возле неё и эти висюльки облизывать. А ночью он перебирался к моей кровати и засыпал над моей головой. Я понемногу привык к его странностям и по утрам по его слюням и слизи, стекающей мне на лицо, определял, что он проголодался и его пора покормить.

Кормить. Сашенька был хоть и маленький, а ел как взрослый здоровый мужик. Куда только что девалось? За три месяца он набрал почти десять килограмм чистого веса. Его прожорливость очень сильно ударила по моему и без того скудному бюджету. Я отчаянно пытался найти выход. Устроиться на работу? Куда? С кем оставить ребёнка? Занять у соседки? А что дальше? Долги отдавать надо. Продать?

Я собрал кое-какое барахло и отнёс в ломбард, где надо мной только посмеялись. Впрочем, один из продавцов сжалился и предложил две тысячи за часы. Мне было жаль расставаться с ними, но я так привязался к Сашеньке…

Часы эти были наградные, командирские. Сделаны на заказ. Таких у нас в стране, почитай, и не было. Я подавил внутреннюю гордость и сторговался за пять, потому как часы не простые, а с документами. На рубиновых камнях.

Сашенька, умница, сразу углядел, что я вернулся домой без часов. Стал показывать пальцем, агукать. «Всё. Нету игрушки, — отвечал ему я. — Я знаю, что они тебе нравились. Зато ты в ближайшие дни будешь сыт. Это, сынок, куда важнее игрушек».

Сашенька подполз ко мне, ощупал запястье и прижался лысой головой к моей руке.

Потом я взял полиэтиленовую плёнку, которую использовал вместо пелёнок, и, подстелив её себе на колени, посадил Сашеньку. Так мы и сидели весь вечер. Слушали, как орут за окном мартовские алкаши, и пытались смотреть телевизор.

Сынок. Я настолько привязался к своей розовой Гусеничке, что куда там этим часам, плевать мне на них. Какая разница, за что именно меня тогда наградили. Жизнь взял — жизнь дал. Кого я тогда убил? Вражеского генерала? Стоит ли человеческая жизнь наградных часов? Родина сказала, что стоит. Лучше бы мне за него пенсию прибавили. А то ведь когда служил, так нужен был, а как получил пенсию, так сразу всё — отработанный материал. В гости не придут, на праздники не позовут, догнивай, как знаешь.

Сашенька, казалось, понял мою грусть. Он рос очень сообразительным, и постепенно я привык к тем чудесам, что вытворял этот странный найдёныш. Во-первых, он начал ходить в четыре месяца. Для ребёнка это необычайно рано. Во-вторых, Сашенька был силён. Порой я не мог вырвать у него из рук понравившуюся игрушку. Ну как игрушку... Стул, например. Он сломал два крепких стула, пытаясь разобраться, как они устроены. Разломал на части мою электробритву. Не уронил, а именно разломал. Ему было крайне интересно, что же там жужжит. Он гремел сковородками, вытаскивая их из духовки, почти каждый день. Разобрал все выключатели и розетки. И хоть я кричал на него, он взял и назло мне добрался до электрических проводов. В первый раз он погасил всю нашу многоэтажку, всего лишь облизав оголённые провода. Я предупреждал его, угрожал наказанием, и он вроде бы послушал, но, когда я отсутствовал, он снова добрался до электричества. Я возвращался домой и услышал, как в лифте кто-то орёт громким басом и угрожает обосрать кабинку, если ему немедленно не откроют. Сразу слышно — неместный. Потому как лифтёры у нас суровые. Не заплатишь — хрен выпустят.

Я сочувственно посмеялся и зашёл в квартиру, а там Сашенька розетку доламывает. Сначала я думал, что он снова замкнул на себя проводку, и теперь света не жди три дня, пока ещё электрики починят, но ближе к вечеру понял, что обесточен целый район. Весь Островский оказался без электричества. А Сашеньке — хоть бы хны. Даже не взвизгнул. Слышал я про такое, конечно, но чтобы вот собственными глазами... Настоящий уникум.

Но это были далеко не все его шалости. Когда ему исполнилось полгода, Сашенька научился ловить голубей, заманивая их на лоджию. До этого я был уверен, что зубов у него нет. Оказалось, немножко ошибся. Я каждый день проверял, не режутся ли у него зубки и не присутствует ли белый налёт на его синем, как у чау-чау, языке.

Изучив останки съеденного голубя, я понял, что у Сашеньки вырос не один зубик, а по меньшей мере пара десятков. Так схарчить голубя вместе с костями и крыльями мог только необычайно зубастый товарищ. Я велел ему показать ему зубы, и он нехотя меня послушался. Они у него были выдвижные и треугольные, как у акулёнка. Да ещё росли в два ряда. Конечно, такой зернодробилкой не только птицу размолоть можно, но и косточки покрупнее. Впрочем, я отнёсся к его новой мутации с облегчением. Теперь я мог смело переводить его на твёрдую пищу.

Острее всего вставала проблема прогулок на свежем воздухе. В Островском всего несколько детских площадок, остальные давно разобрали на металлолом или застолбили автомобилисты. Пока была зима, мне было проще: укутал его потеплее, в коляске спрятал — и гуляй себе на здоровьичко. Никому не интересно, кто у тебя там в коляске мяукает. Но за зимой всегда приходит весна, и Сашенька встал на ножки. Я пребывал в растерянности. Как мне его социализировать? Как сделать так, чтобы он не выделялся среди других малолетних?

Мне пришлось на время исключить прогулки из расписания, и от этого Сашенька сильно расстраивался. Он частенько торчал у окон, завидовал голубям и утешался ими. Вру. Он не только голубями закусывал, вороны и чайки тоже попадались в его ловушки, но всё равно он скучал и хотел на волю. Туда где бесились маленькие детишки под неусыпным надзором взрослых.

Я продержал его взаперти почти месяц. Я объяснял ему, как мог, что я ищу способ. Вот если бы он выглядел так же, как карапузы в песочнице, то проблем бы не было. А так... На улице слишком опасно.

Сашенька слушал меня очень внимательно. И вот однажды утром меня разбудил нормальный ребёнок. Ну я-то его, конечно, сразу узнал. Сашенька здорово изменился внешне и всего только за одну ночь, но это был он. Нет, у него по-прежнему была лысая, как бильярдный шар, головёнка, но на ней выросли уши и нос. Носа раньше совсем не имелось, одни носовые отверстия.

Он сбросил старую кожу, словно чулок. Я нашёл ошмётки на кухне возле мусорного ведра. Сашенька очень сообразительный. Теперь он не выделял слизь и ходил на горшок, как и положено маленькому ребёнку. Правда, слово «маленький» к нему применять стало сложно. Сашеньке не было и года, а он умел ходить, бегать и даже прыгать. Он не говорил, но издавал различные звуки. С их помощью он мог принести нужный предмет и выразить своё личное мнение. Я постоянно с ним занимался и давно обратил внимание, что сказки ему нравятся меньше, чем передачи о мире дикой природы. Сашенька с удовольствием перенимал методы охоты диких хищников.

Тут не только в голубях дело. К Сашеньке не приставала никакая зараза. Человеческими болезнями он не болел, глистов у него тоже не было. Весил он уже двенадцать килограмм, и я на радостях впервые вывез его на природу. Половить рыбу.

Ловить с удочки ему не понравилось. Он ещё дома от скуки погрыз все удилища и проглотил пару крючков вместе с блёснами, отчего мне пришлось покупать новые. Сашенька ходил вокруг меня по бережку, зевал, агукал, а когда понял, что рыбалка — дело небыстрое, отбежал от меня в сторону и принялся ловить своим способом.

Он опускал ручки в воду и как-то хитро подманивал любопытную мелкую рыбёшку. Он поймал и съел несколько уклеек, а когда выловил ерша, укололся и понёс показывать мне свою колючую добычу.

— Ы-ыы!

— Да, Сашенька. Это ёрш.

— Ым!

— Не смог проглотить? Выкинь его, это мелкий и плохой ёршик. Нам нужна рыба покрупнее.

— У-ум!

Сашенька ерша не выбросил. Он прямо в одежде зашёл в холодную воду и погрузился по грудь.

Я потребовал, чтобы он немедленно вышел, иначе простудится. Вода холодная, Сашенька. Вода бо-бо.

А он отрицательно покачал головой и продолжал так стоять минут тридцать. А потом вода вокруг него вспенилась, и я понял, что он там стоял не просто так.

Сашенька приволок на берег здоровенную щуку. Она вертелась и извивалась на берегу, а он стоял рядом и показывал на неё пальцем.

— У-у-у-у!

— Это щука, Сашенька.

— О-о-о.

— Да, она большая. Сегодня сварим уху.

Эта чёртова щука весила столько же, сколько и он. Силища у ребёнка была явно нечеловеческая. А потом он погнался за белкой. Загнал её на дерево, забрался следом и из любопытства отгрыз ей голову. Такое и взрослый мужчина не сделает, а тут дитя, которому не исполнилось ещё и годика.

Сашенька развивался намного быстрее среднестатистического карапуза. Он умело притворялся обычным, когда мы ехали в электричке, вёл себя смирно и отказался есть предложенную конфету от сердобольной старушки, ехавшей с нами рядом.

— Ой, какой мальчик! Сколько тебе годиков? — восторженно сюсюкала она.

Сашенька молча показал ей два пальца.

— Два? Неужели два?

Сашенька взял да и убрал один палец, оставил только средний.

Интересно, это его на детской площадке факи показывать научили? Я никогда при нём не употреблял матерных слов и не показывал ему обидные жесты

А что будет, когда он пойдёт в школу? Вот где для меня был самый настоящий ужас. На Сашеньку у меня не было никаких документов. Как же его социализировать? Как помочь ему приспособиться к жизни в человеческом обществе? Ведь он рос. Развивался и рос. Это была самая большая моя проблема, и решить её я был не в состоянии.

Выход из положения нам с Сашенькой подсказал островский наркобарон Жорик.

Всё началось с того, что Жорик скупил в моём доме несколько квартир на первом этаже, снёс несущие перегородки и устроил кальянную. Но это только снаружи. Через мой подъезд и через соседний, как говорится, с чёрного входа, был открыт круглосуточный магазин, где можно было спокойно купить совершенно другие курительные смеси. Жорик оккупировал первые этажи, и жители оказались на осадном положении.

Моему подъезду повезло меньше всех: тут, на первом, у наркобарона находилась гостевая квартира. Сюда он приводил дорогих гостей и проституток. Кроме того, Жорик за бесценок выкупил пару квартир на втором этаже и пожелал расширить свою жилплощадь. Согласно своим армянским обычаям, он и подъездную дверь с домофоном посчитал личной собственностью. Сменил дверь на другую, более массивную, сделал на первом этаже подъезда ремонт и отключил лифт. А зачем ему лифт? Он же на первом. Мы были поставлены перед неприятным фактом, что теперь нам придётся платить за вход и за выход через эту дверь, а кому не нравится, Жорик милостиво предложил спрыгнуть с балкона.

Внутри подъезда он устроил КПП и пригласил на работу двух племянников, которые с большим удовольствием собирали мзду с каждого проходившего мимо. Попробуй не заплати сто рублей. Забьют до смерти. Сектантов, живших напротив меня, как раз и забили. В профилактических целях. С меня и Сашеньки как с инвалида и ребёнка они брали по пятьдесят рублей. Как они говорили, социальные льготы.

Я попытался предложить Жорику купить у меня квартиру, чтобы благополучно переехать за город, но он назвал мне такую смешную цену, что у меня просто опустились руки. Пришлось смириться.

Поначалу мы выкручивались. Тут пригодились Сашенькины способности. Каждое утро мы ездили за город и ловили рыбу. Эту рыбу я продавал на рынке, пока ко мне не прицепились полиция и СЭС. С меня начали требовать кассовый аппарат, справку, что рыба не заражена паразитами, и огнетушитель. Ну и взятки. Куда же без них.

У меня столько денег, естественно, не было, и на меня завели уголовное дело с подпиской о невыезде, а я всерьёз задумался над тем, что пора бы перебираться жить на лоно природы, строить землянку и корчить из себя Робинзона, пока меня не приберёт к себе насовсем костлявая. Тем более что Сашеньке исполнился уже год, и он в одиночку загрыз на охоте целого кабана. Я потом этому кабану несколько часов ляжку перочинным ножом отпиливал. Поэтому я был уверен: с голоду в лесу не умрём, главное запасти на зиму побольше мяса и закупить соли.

Ещё я рассматривал варианты заброшенных дач. Но перебираться туда следовало позднее, когда уже наступит глубокая осень и поблизости будут отсутствовать посторонние. Сашенька холодов не боялся. Он, по-моему, совершенно ничего не боялся, но правила соблюдал. Например, пересекал проезжую часть строго на разрешающий сигнал светофора. Но я-то почти старик. Чтобы помогать ему справляться с трудностями, мне требовалось хоть немножко комфорта. И лекарств. Лекарства в цене росли быстрее доллара, а бесплатные от государства начали разыгрывать в лотерею.

Постепенно соседи привыкли к новшествам. Некоторые перешли на верёвочные лестницы, кто-то начал ходить через крышу, правда, последний вариант существовал недолго. После того как Жорик скупил весь первый этаж плюс подвал, он сам начал назначать цены за дополнительные коммунальные услуги. Это же его подвал. Поэтому плата за коммуналку увеличилась вдвое. Жильцов постепенно выдавливали из их квартир, ведь Жорик не верил должникам, и если вовремя не заплатишь ему за электричество, то к тебе придут и отрежут электрокабель. А подключать — снова плати, но только в десять раз больше. То же самое было с водой и отоплением.

Кульминацией творящейся в доме фантасмагории стал его автомобиль, который он нарочно ставил ближе к подъезду. Когда я и Сашенька в очередной раз вернулись из леса, то к двери было не подойти. Жорик поставил автомобиль задом, почти вплотную. Сашенька, увидев проблему, взял и передвинул автомобиль, отчего на багажнике образовались вмятины. Я знал, что лучше в таких случаях не скрываться. Отправил сыночка домой, а сам пошёл к Жорику с повинной и взял вину на себя.

— Я понял. Ты мне свою квартиру хочешь втюхать, старик? — зловеще заулыбался Жорик, лично осмотрев повреждения. — Так вот, этого мало! Вся твоя конура столько не стоит. С тебя ещё двадцать штук баксов. Сроку тебе — неделя.

Зубы у него богатые. Из чистого золота. Жорик всегда улыбался, но только от его улыбки добра никогда не жди.

Когда я спросил, где же мне взять такие огромные деньги, он ответил, что это не его проблемы, и посоветовал идти в торговлю.

— Какую торговлю? — не понял я.

— Многие на Островском торгуют детьми. Твой мальчик умеет сосать? Вот и подумай. Могу из уважения к твоим сединам дать адрес, где такими интересуются, — улыбнулся он и махнул мне рукой, намекая, что на этом аудиенция окончена.

Этим же вечером я обрисовал Сашеньке наше текущее положение. Я говорил, а он слушал. Я рассказал, что теперь мы должны дяде Жорику много денег. Так много, что искать их бессмысленно и теперь у нас только один выход. Жорик дал нам всего неделю. За эту неделю мы должны попробовать от него убежать. Уходить придётся налегке: он предупредил охрану на этот случай, а жить мы будем в лесу, пока не найдём более подходящее жилище. Надеюсь, ты понял меня?

Сашенька согласно кивнул и гугукнул.

Ночью мне приснилось, что Сашенька открыл форточку на кухне и, выбравшись через неё, пополз по стене вниз. Я бегал за ним вокруг дома и пытался его найти, но вокруг была только темнота. Сашеньки нигде не было. А потом мне приснилась кальянная. Там, в центре зала, в окружении столиков, окутанные сизым дымом, стояли охотники во главе с самым главным охотником, наркобароном Жориком. Я увидел своего Сашеньку, такого маленького и слабого. Он лежал в луже голубой крови, а наркобарон поставил на него ногу и, приняв горделивую позу, произносил неразборчивый тост.

Только там, во сне, я вдруг понял, что никогда не интересовался, какого цвета кровь моего мальчика, и в то же самое время ко мне пришло настоящее понимание... Он пошёл к Жорику. Он по-настоящему пошёл к этому страшному человеку, и тот убил его, словно дикого зверя. В тот момент я действительно подумал, что это не сон. Я закричал от страха и горя и проснулся.

Было раннее утро. Сашенька нашёлся на кухне. Он сидел на стуле, болтал ногами и смотрел по телевизору детскую сказку «Морозко».

У меня отлегло от сердца. Сашенька живой! Приснится же кошмар, прости господи! Это всё от нервов. Я присел рядом на табуретку, а он угукнул и показал мне на холодильник, намекая, что пора бы готовить завтрак. Я открыл холодильник и обнаружил внутри большой и тяжёлый пакет. Оглянулся на Сашеньку, а тот кивнул и показал на пакет: доставай, мол. Я послушно вытащил его и поставил на стол. Внутри пакета оказалось много чего интересного. Сверху лежали толстые пачки денег. Рубли, доллары и ещё какие-то незнакомые мне ассигнации. Я осторожно выкладывал из пакета деньги, пока не добрался до украшений. Перстни, кольца, ожерелья из кусочков красного камня, серьги с ушами…

— Откуда это? — глупым голосом спросил я, показывая ему человеческое ухо.

Сашенька в ответ только гыкнул, выхватил у меня ухо и засунул себе в рот вместе с серёжкой. Ухо он съел, а украшение выплюнул на стол и пододвинул ко мне.

— Ты кого-то ограбил и убил?

— Ы!

— Мы же обсуждали такое. Ты не охотишься на людей!

— У, — уклончиво ответил он и отвёл глаза.

Я не стал его ругать. Что сделано, то сделано. Просто продолжил опустошать пакет. Кроме ушей обнаружились пальцы с кольцами и перстнями, а также нижняя губа с дорогим колечком. Их я отдавал Сашеньке, всё ж таки завтрак для ребёнка — святое.

— Кого же ты погубил? Ограбил банк? У кого может быть столько денег? — бормотал я и тут наткнулся на свои любимые командирские часы.

Сашенька одобрительно гыкнул.

— Ты ограбил ломбард, маленький преступник, — с сожалением произнёс я, застёгивая браслет на запястье.

Впрочем, малыш не забыл про своего папу, сделал подарок, и я не мог на него сердиться. Ведь он сделал это ради нас.

— Ы!

— Ладно. Зато теперь мы сможем расплатиться с Жориком, — успокаивающим голосом сказал я.

Обнаружив на дне пакета маленькие кусочки золота, я вытащил их на стол и пересчитал. Ровно двадцать восемь. И тогда мне стало окончательно ясно, что Сашенька уже расплатился с Жориком за нас обоих.

— Охранники у дверей живы? — тихо спросил я, и Сашенька отрицательно покачал головой.

— А ты спрятал улики, чтобы у нас было достаточно времени?

— Ы!

— Молодец, сынок. Доедай пальчики и собери свои любимые игрушки. Мы уезжаем жить за город. Лес, огород, свежий воздух — думаю, тебе понравится жить в деревне.

— У-у.

Мы уехали далеко и поселились в маленькой глухой деревне. Денег на первое время достаточно. А там, как знать, Сашенька растёт и становится всё сильнее. В последнее время ему нравятся фильмы про Бэтмена. Не знаю, почему. Может быть, охота на наркобарона Жорика так повлияла? Не знаю. Я буду с ним до конца, как и положено доброму родителю. И в горе, и в радости. Может быть, я и не самый лучший отец, но я стараюсь. Воспитание детей не такое простое занятие, как кажется на первый взгляд. Но, видит Бог, я стараюсь.

автор Василий Кораблев

Галя просыпалась первой и некоторое время лежала в кровати, слушая, как внизу, на кухне, монотонно и ласково гудит Муля. Она была очень тихой и не умела говорить, только гудела на разные лады. Галя вздыхала, проверяла зелёный игрушечный будильник, стоявший на тумбочке, и подкручивала механизм. Потом тихонько вставала, на цыпочках подбегала к окну, занавешенному шторами из плотной ткани. Выглядывала в окно. Солнце на небе светило красным. Долго смотреть нельзя — начинала болеть голова. Она поправляла шторы так, чтобы свет не проникал в комнату, и шла приводить себя в порядок в ванную. Гале было тринадцать лет. Она, сколько себя помнила, всегда жила в этом доме.

Ещё тут жили Панас, Эмма и Вятко. Тоже дети, только младше её. Она была самой взрослой. Муля не в счёт. Муля занималась хозяйством в доме: стирала, готовила, делала уборку. Галя занимала ванную самой первой, а потом шла будить остальных по очереди. Панас не любил умываться, его каждый раз приходилось заставлять. Когда она будила его, он недовольно бурчал и прятался под одеялом. Если уговоры не помогали, она просто стягивала с него одеяло. Панас демонстрировал голую спину, всю в дырках, чесался, возмущался и понуро шёл умываться. В ванной он пробудет недолго, и Галя шла будить остальных. Эмма и Вятко — брат с сестрой. Они спали вдвоём в одной комнате. Эмма старше брата на год. Ей восемь лет. Вятко самый младший, ему всего семь. С ними было проще. Эмма, стараясь подражать Гале, на правах старшей сестры помогала брату и приглядывала за ним. Галя только стучала в дверь, оповещая о наступлении утра. Эмма выводила заспанного брата и вела в ванную, на ходу ругая Панаса, который наверняка повсюду налил воды.

Галя спускалась по лестнице на первый этаж в гостиную и оттуда шла на кухню, где готовила еду Муля. Муля очень большая. Она носила чёрный монашеский саван с капюшоном и старалась прятать лицо. Среди детей считалось неприличным смотреть ей прямо в глаза, потому что она стеснялась. Отворачивалась и грустно гудела. Она встретила Галю, коротко приветственно прогудев, после чего махнула рукой в сторону стола. Столовые приборы были уже разложены, и Панас сидел на своём месте, нетерпеливо болтая босыми ногами. Галя велела ему надеть тапочки, но он в ответ только показал язык. Он младше её на год, но с тех пор, как вернулся, ведёт себя очень независимо. Брат и сестра появлялись на кухне, когда Муля уже заканчивала подавать на стол. Дети завтракали и рассказывали друг другу, что им приснилось ночью. Потом Муля разливала всем чай. После завтрака на кухне звенел требовательный звонок, и дети дружно шли на третий этаж учиться.

Третий этаж — территория Чудилы. У него четыре металлические ноги и дюжина щупалец. Чудила очень ловкий, но говорит, к сожалению, только лекции. Зато он умеет исполнять различную музыку. На третьем этаже большой зал, где стоят парты в три ряда. Есть школьная доска. Там Чудила рисует для детей задачи и демонстрирует наглядный материал. В углу стоит телескоп, накрытый зелёной скатертью. Ночью через него можно смотреть на звёзды. Днём же Чудила к нему никого не подпускает и больно бьёт электрическим током. Такое правило. Галя помнила, как давным-давно мальчик Элька не послушался и посмотрел в телескоп прямо на солнце, и что потом случилось. Чудила с тех пор всех наказывает ударами электрического тока за любое непослушание. Поэтому на его уроках всегда тихо. Панас перед малышнёй хорохорится и говорит, что ему электричество нипочём, но во время уроков ведёт себя смирно.

Они занимают свои места, Галя с грустью оглядывает пустые парты, и очередная лекция начинается. Чудила, расположившись на кафедре, машет щупальцами и озвучивает очередную тему. Все понимают, что это не его голос. Это всего лишь запись, но Чудила тоже вносит свою лепту. Он рисует на школьной доске фигуры и требовательно гудит. Дети достают из парт тетрадки и записывают очередной урок.

Каждый урок длится примерно сорок пять минут, а потом перерыв. Всего за день проходит четыре урока. Расписание Чудила выставляет на электронной гибкой бумаге и оповещает заранее. Хотя все четверо учатся вместе, для Гали и Панаса он выдаёт ещё отдельные, более сложные, задания, которые нужно выполнять в свободное время. Если они их не выполняют или справляются плохо, тоже может последовать наказание электрическим током.

Но Чудила не злой. Когда Галя заболела и не могла ходить на уроки, он навещал её в комнате. Проверял температуру и делал уколы, после которых она быстро пошла на поправку. Чудила больше всех за детей боится. Особенно после того, как все сбежали из дома, и Муля не смогла их найти. Он даже сам изготовил для них охранника — Пугало. Пугало очень страшный. Он похож на ветвистое дерево, только из железа, и у него круглая с антеннами голова. Днём он бродит по окрестностям и ищет детей, а ночью сторожит дом, чтобы с ними не случилось ничего плохого.

Когда дети сбежали, Галя болела. Поэтому они решили бежать без неё. Она оставалась в доме несколько дней одна, а когда выздоровела, то хотела бежать следом и разыскать остальных, но Муля ей не позволила. А потом Пугало вернул Панаса. Панас теперь и не думает убегать. Говорит, был дурак, показывает спину, всю в дырках, и считает, что уж лучше жить дома. Другим, говорит, повезло намного меньше. Галя пыталась его расспрашивать, но безрезультатно. Он только чернел лицом и говорил, что лучше ей этого не знать.

Потом Пугало нашёл Эмму и Вятко. Они долго прятались в своём доме и были сильно истощены. Походили на два скелетика. Муля очень долго их выхаживала. Даже Вятко теперь понимает, что днём из дома выходить нельзя: светит красное солнце.

К обеду уроки заканчиваются, и они вновь идут на кухню, где для них уже накрыт стол. Обедают, а потом расходятся по дому. Эмма ведёт брата играть в детскую. Панас либо присоединяется к ним, либо идёт в подвал играть со Скрытнем. Он с ним давно сдружился.

Скрытень хозяйничает в подвале. Там целый подземный лабиринт. Раньше в подвале у мальчишек был штаб, потому что там много интересного. Скрытень разводит под землёй съедобных жуков, личинок и разных других гадов. У него внизу целая грибная ферма и множество растений. А ещё там мастерская и закрытое помещение, из которого доносится лязг и шум. Со слов Панаса, там генераторы, подающие в дом электричество на всё оборудование. А ещё там холодильники, склад еды, система переработки насекомых в съедобный порошок и питательную массу.

Скрытень управляет всеми механизмами в подвале. Он единственный, кто умеет говорить своим голосом, но говорит за раз не больше одного слова. Гале он не нравится. У Скрытня длинное суставчатое тело с множеством рук и ног. Он выглядит противно и не покидает подвала. Только мальчишкам он интересен, но из них остался один Панас. Галя предпочитает общаться с Мулей. Она хоть и не человек, но с ней интересно. Галя помогает ей убираться в доме, учится готовить, а потом идёт делать уроки. Ещё можно сидеть в большом зале и глядеть в большое окно. Иногда это бывает интересно. Большое окно специально затемнено. Ещё можно выглядывать из других окон, но только когда солнце уходит.

На улице обычно пусто. Иногда только идёт дождь. Можно наблюдать за деревьями или как бродит возле дома Пугало. Когда ему нечего делать, он стаскивает к дому автомобили, копается в запчастях и приносит их к Чудиле, а тот решает, нужная деталь или нет. Если деталь полезная, Чудила прячет её в мастерской или отдаёт Скрытню.

Когда Чудила свободен, он обычно тоже находится на улице: чинит большие блестящие панели, ставит новые, таскает различные провода. Галя иногда следит за его работой, но больше всего ей бы хотелось, чтобы другие ребята вернулись. На втором этаже восемь комнат. Теперь живут только в трёх. Раньше было очень весело, а сейчас пусто и тоскливо.

В этот день она после обеда находилась на первом этаже. Включила музыку и наблюдала, как Чудила возится у дерева, на верху которого раньше был домик. Чудила развешивал праздничные гирлянды. Девочка вспоминала, как по ночам там собирались Клаус, Стэфан и она, Галя, как самые старшие. Наблюдали окрестности в подзорную трубу и бинокль. Пили чай и ели печенье, приготовленное Мулей, которая в домик не забиралась, а терпеливо охраняла их покой, стоя внизу. Они веселились, представляя себя пиратами и разбойниками, мечтали, что солнце снова станет прежним и взрослые вернутся. Появятся животные и птицы.

Клаус в их компании был самый умный и сильный. Он рассказывал, что запомнил, куда уезжали их родители, когда солнце стало красного цвета. Рассказывал, как путешествовал с отцом по всей стране и что до бункера, где сейчас живут взрослые, можно добраться всего за несколько дней. Но перемещаться можно только ночью. Днём необходимо прятаться в надёжных укрытиях, куда не проникают лучи красного солнца. Он нашёл карты местности в библиотеке и пометил синими чернилами самые, на его взгляд, лучшие места.

Стэфан возражал ему: он придерживался мнения, что нужно ждать строго отведённый срок, и только после этого приступать к действиям. Клаус на его слова только фыркал. Они давно выучили эту запись наизусть. Чудила включал её на кинопроекторе строго один раз в неделю, чтобы дети не забывали.

Там бородатый взрослый мужчина с усталым видом долго и скучно рассказывал о космосе и о солнце. О том, что их планета проходит через космическое облако, состоящее из загадочных частиц. И приблизительное время прохождения составляет тысячу пятьсот пятьдесят два дня. Пока солнце светит на планету сквозь это облако, у него такой цвет — красный. И что ни в коем случае нельзя попадать под прямой свет такого солнца. Этот свет убивает. Поэтому было принято решение по всей стране создать такие дома, где могли бы жить дети и взрослые под присмотром роботов.

Клаус насмешливо требовал Стэфана показать ему другие такие дома. В округе было множество домов, больших и маленьких. Только они все пустовали. Нигде больше людей не было, а если бы они были, то уже давно дали бы о себе знать. Не веришь? Включи телевизор — там одни помехи.

Стэфан возмущался, говорил, что Клаус плохо слушал лекцию на записи, что из-за облака испортились все передающие антенны, и эти споры порой продолжались до глубокой ночи, пока обеспокоенная Муля не начинала требовательно и громко гудеть, упрашивая детей спуститься и лечь в кровать.

Потом среди детей начали ходить восторженные слухи о том, что Клаус по ночам уходит делать вылазки в соседние дома. Он возвращался под утро и отсыпался после уроков. Галя восхищалась сильным и смелым Клаусом, хотя рассудительный Стэфан ей нравился больше. Пацаны прятались после обеда в подвале Скрытня и устраивали совещания. Девочек туда пускали не всегда.

А потом произошла беда с Элькой. Он так страшно кричал и плакал, когда посмотрел в телескоп. Бегал по классу и зажимал руками глаз. Все, кто постарше, пытались его поймать, но не смогли. Он вырывался из рук, а потом как-то сумел выскочить из дома. Хотя днём нельзя выйти: двери бронированные и открываются только для Чудилы или Мули. А Чудила в это время был наверху. Все дети сбежались в зал и в страхе смотрели, как Элька упал на траву перед домом и катался по земле. От него шёл дым. Чудила спрыгнул откуда-то с крыши и начал поливать его из огнетушителя пеной, а после подозвал Мулю, и они принесли Эльку обратно в дом. Гале тогда стало плохо от того, что она увидела. Мальчишки постарше под руководством Клауса завернули тело Эльки в целлофан и унесли в подвал. Потом сказали, что закопали его в подвале.

Через несколько недель Клаус предложил организовать поминки по погибшему мальчику и сообщил, что в подвале среди старых запасов продуктов нашли апельсиновое варенье в банках. Муля для всех детей приготовила вкуснейшие блинчики, и они устроили поминальный пир. Все очень радовались варенью, потому что сладостей у них почти не было. Варенье было с маленькими кусочками апельсиновых корок, очень вкусное. Гале понравилось, но на следующий вечер она почувствовала себя плохо и у неё поднялась температура. А пока она болела и Чудила ухаживал за ней, Клаус организовал побег. Как они сбежали и Муля за этим не уследила, оставалось загадкой. Муля никогда не спит. С тех пор она не смотрит детям в глаза. Ей очень стыдно за то, что произошло, а Чудила создал Пугало и отправил искать ребятишек.

Сегодня Галя твёрдо решила посидеть в зале и почитать интересную книжку под ласковую классическую музыку. Чучело не появлялся уже несколько дней. В зале на столе лежала стопка листов электронной бумаги с множеством рассказов, но она больше любила бумажные книги. Галя притащила несколько таких из библиотеки и, удобно устроившись на одном из диванов, читала, время от времени посматривая за тем, что там происходит на улице. Чудила закончил вешать гирлянды и скрылся. Она слышала, как тот скребётся, забираясь по стене дома на крышу. Может быть, что-то случилось с Пугалом? Но Панас говорил, что Пугалу не страшно даже огнестрельное оружие. Он необычайно прочный и большой. Чудила сделал его таким большим, что тот не может пройти в дверь и должен оставаться на улице. Галя иногда видела, как Чудила чинит его. Приваривает новые железки и антенны, отчего Пугало становится ещё страшнее.

Галя выбрала книжку про красавицу-маркизу, жившую в средние века, и так увлеклась, что не заметила, как подошла Муля. Она потопталась рядом с диваном, погудела, а потом принесла плед и заботливо накрыла девочку.

— Спасибо, Мулечка! — поблагодарила её Галя.

Та смущённо отвернулась. Ушла на кухню, а через некоторое время вернулась с тарелкой печенья и стаканом молока. Галя не очень любила молоко, которое Скрытень делал из тараканов. Но это же Муля. Как не взять?

Муля поставила молоко на столик и отошла. Галя для виду попробовала. Горькое. Лучше уж чаю. Улыбнулась Муле, и та, кивнув, отвернулась, ушла к окну и замерла.

Галя вспомнила про сладкое апельсиновое варенье. Как жаль, что такого уже не осталось! Дети съели всё сладкое уже давным-давно. Скрытень снабжает Мулю сахаром, и она готовит им печенье и пирожки, но варенье или конфеты… Галя мечтательно вздохнула, прочитав, как героиня книги кушает воздушное пирожное, и оно тает во рту, словно сладкое облачко.

Муля грозно загудела и засуетилась возле окна. Галя в тревоге вскочила с дивана и подбежала к ней. Там, за окном, появился Пугало. Он нёс в железных лапах чёрный свёрток. Навстречу ему выбежал Чудила, быстро выхватил свёрток и побежал к дому. Минуты не прошло, как Чудила уже был внутри, осторожно положил свою ношу на пол в прихожей. На шум сбежались остальные дети. Панас зачем-то прибежал с железным прутом. Чудила осторожно развернул чёрную ткань, и Галя вскрикнула. Внутри, скорчившись, лежал запёкшийся Клаус, стиснув в руках коробочку.

— Сдох, скотина! — услышала Галя торжествующий голос Панаса.

— Зачем ты так? Он же был нашим другом! — заплакала она.

— Да лучше бы этого гада муравьи сожрали! Хотя ладно. Мы сами его съедим, — злорадно ответил Панас.

Муля протестующе загудела, увидев, как Панас присел рядом с телом Клауса и с силой вырвал из его рук коробку. Оторвал вместе с пальцами. Почистил. Оглядел.

— Это КПК. Надо только зарядить. В подвале есть зарядка, — сообщил он.

— Дайте нам по пальчику, — переминаясь с ноги на ногу тихо попросила Эмма.

— Да вы что! С ума сошли? Нельзя есть людей! — возмутилась плачущая Галя.

— Их можно. Они сладкие. Мы, когда одни жили, находили погибших и ели. Они очень вкусные. Только надо успеть до насекомых, — объяснила Эмма.

— Держите, — Панас протянул каждому по оторванному пальцу.

Чудила пошевелил в воздухе щупальцами и неожиданно выхватил из рук мальчика КПК.

— Отдай! — возмутился Панас, но тот не слушал. Изучил устройство, потом нашёл в своём теле нишу и вставил в неё.

— Блин! Теперь не узнаем, что там, — обиделся мальчик.

Чудила распрямился и замер. Внутри у него защёлкало.

Муля оттащила Клауса в зал и снова начала заворачивать в ткань.

— Не надо его выкидывать. Мы отнесём его в подвал, — заявил Панас.

Муля покачала головой и грустно прогудела.

— Ага, не слушаешься? Приказываю! Отнеси то, что осталось от Клауса, в подвал, в наш штаб, и оставь его там, — в голосе мальчика послышались злые нотки.

Муля покачнулась. Подняла свёрток и ушла.

— Это же Муля! Ты что творишь? — Галя вытерла слёзы и накинулась на него с кулаками.

— Не будь дурочкой! Он это заслужил!

Панас пытался защищаться прутом, но она была сильнее, вырвала оружие и дала пощёчину. Панас присел на корточки и захныкал:

— Ты одна тут дура… Всегда ею была… Не поняла ещё, как так вышло, что Клаус детей мимо Мули провёл, а она ничего не сделала?

— Объясняй! — в гневе крикнула ему Галя, потом повернулась к Эмме и Вятко. — А вы… Прекратите есть пальцы, а то выпорю!

Они послушались. Панас продолжал всхлипывать:

— Он увидел, как Элька приказал Муле его выпустить на улицу… А она тоже дура! Когда ей говорят слово «приказ», она слушается… Потом, когда Эльку принесли в подвал, Клаус первый понял, что тот… засахарился, и его можно есть… Мы все его ели!

— Даже Стэфан? — От этих слов у Гали опустились руки.

— И Стэфан твой!

Панас вытер нос и, уже успокоившись, продолжил:

— Нас застукал Скрытень и хотел переработать тело Эльки в компост. Только Клаус был хитрее. Он вызвался сам всё сделать, а нам велел достать банки. Там есть давильная машина. Элька только снаружи был как карамель, а внутри он жидкий. Мы выдавили из тела начинку, добавили сухих апельсиновых корок для запаха, а корочку оставшуюся сами съели. А вам досталось варенье. Вы все его ели, и ты тоже!

— Ты врёшь!

— Не вру! — завёлся Панас. — Попробуй его сама, если не веришь. Он сладкий! А потом Клаус что-то тебе подсыпал…

— Как?

— Не знаю. Знаю, что подсыпал. Он не хотел, чтобы ты шла с нами. А когда ты заболела, сказал всем, что нужно уходить. Потому как может начаться эпидемия, и Чудила залечит всех до смерти своими уколами. И только он один знает, куда идти. В бункер взрослых. Идти всего три дня. Все поверили ему. Даже Стэфан. Клаус ему сказал, что ты лежишь почти мёртвая. Помнишь, Чудила никого не пускал к тебе?

— А дальше?

— Дальше мы собрали припасы. Клаус приказал Муле выпустить нас ночью, а самой идти нас искать в другой стороне. Мы и пошли за ним. Хотели увидеть взрослых. Он сказал нам, что у взрослых конфет и тортов просто завались. Что мы просто будем объедаться мороженым, а не жрать этих переработанных мух и червяков каждый день. Мы поверили ему, а он…

— Что он?

— Он оказался уродом! Он предал нас! Мы шли за ним три ночи. Днём прятались в брошенных больших зданиях. На нас нападали крысы. Их там целые полчища. А потом он привёл нас в бывший торговый центр. Я не помню, где это. Оставил нас и велел ждать его.

Панас помрачнел и замолчал.

— Рассказывай! — велела ему Галя. — Рассказывай до конца!

— Нас нашли и схватили взрослые. Их было очень много. Они всех посадили под замок. И Клаус был среди них. Он навёл их на нас! А потом… — Тут Панас сглотнул слёзы.

— Они били вас?

— Нет, — помотал головой мальчик. — Хуже. Они выкидывали нас по одному на солнце и ели, после того как мы там спекались. По одному. Они хотели сладкого. И Клаус нас ел. Он хотел, чтобы его считали взрослым.

— Это ужасно!

— Они смеялись над нами и кидали нам запёкшиеся куски. Они говорили нам страшные вещи. Говорили, что весь мир умер и что мы должны радоваться каждому прожитому дню, поедая своих сладких товарищей. Они говорили, что это последний пир прошлой жизни. Потом остались только я и Стэфан.

— Они съели и Стэфана?

— Не. Не успели. Пришёл Пугало. Они выкинули нас на солнце, а Стэфан подобрал лист железа и накрыл нас обоих сверху. Солнце палило не так сильно, и тогда они начали по нам стрелять. На шум пришёл Пугало и начал убивать их. Они ничего ему не могли сделать. Солнце только немного обожгло мне спину и оставило дырки. Только вот Стэфан… Клаус боялся, что мы уйдём, и стрелял по нам из оружия. Пугало успел защитить только меня, но Стэфана не успел. А потом этот гад убежал и ночью Пугало отвёл меня домой. Так что нечего нам искать взрослых. Тут наше место.

— Я верю в этих детей… Я верю, что у них всё получится, — раздался за их спинами знакомый голос.

Дети с удивлением повернулись. Говорил оживший Чудила. Голос принадлежал учёному. Тому самому, рассказывающему лекцию о солнце и космическом облаке.

— Я не мог сделать для них большего… Государству они были не нужны. Мне так и сказали в министерстве. Не до сирот сейчас… Я перевёз их в особняк губернатора, тот всё равно уже сбежал, и всю последнюю неделю я работал, чтобы они ни в чём не нуждались. Я украл трёх старых военных роботов на брошенном складе и доработал их для выполнения функций учителей и нянек. Они будут заботиться о них... Немного укрепил дом. Свёз туда все окрестные припасы и научил робота — подземного инженера работать на ферме. Еды должно хватить. Самое главное, чтобы они не выходили из дома. Им нужно продержаться. Продержаться, пока солнце снова не станет прежним. Я приехал к убежищу слишком поздно. Они избавились от лишних... Все, кто попал под воздействие излучения и имел покраснения на коже, были признаны негодными… Я не понимаю... Они просто избавились от лишних ртов… Прощ-щ-щ-щ…

Повисло молчание. Запись прервалась. Чудила постоял немного, раскачиваясь, вздрогнул и как ни в чём не бывало вышел на улицу.

Панас засмеялся:

— Ты поняла? Поняла, да? Клаус домой пошёл! К нам! Назад! Сволочь! Не приняли его в бункере!

Галя обессиленно опустилась на пол.

— И что же нам теперь делать? — спросила она.

— Можно сделать варенье из Клауса. Апельсиновые корки ещё остались, — предложил Панас.

автор Василий Кораблев