КЛОУНЫ АДА
Часть I. Ночь, когда открылся порог
вступление к циклу
В этом городе всегда шёл дождь.
Не тот весёлый летний дождь, что кончается радугой. А другой — бесконечный, словно небо однажды заплакало и забыло, как останавливаться. Чёрный, как смола, пахнущий болотной тьмой — будто небо гнило где-то выше туч.
Дома стояли мокрые и тёмные, а фонари горели тускло, как жёлтые зубы в гниющей пасти улицы. И каждую ночь приходил туман с реки, ложился на улицы, как саван на покойника.
Хороший город, чтобы родиться клоуном. Плохой город, чтобы им остаться.
Их было двое.
Высокие, худые, заметные — из тех, на кого оборачиваются. В толпе они торчали, как два восклицательных знака среди запятых. Природа, редко бывающая щедрой, в этот раз раскошелилась: дала им ум, острый язык, лёгкость, обаяние и ту особую искру, которую нельзя купить, нельзя выучить и нельзя подделать.
Талант. У обоих. Через край.
Ося был рыжий и светлый, как утро, которого в этом городе не бывало. Он смеялся всегда — над собой, над миром, над горем. Он курил одну за одной, пил всё, что горит, и умел за минуту рассмешить целый двор. От него шло тепло, как от больного в жару. Но если приглядеться — глубоко, на самом дне его весёлых глаз, что-то холодное иногда проскальзывало и становилось не по себе.
Марк был тёмный. Черноволосый, сухой, молчаливый. Он не пил и не курил — ни капли, ни затяжки. Он берёг себя, как монах бережёт сосуд. Он был старше не годами, а чем-то внутри — мудростью, от которой не радость, а тяжесть. Он говорил редко, но точно, и каждое его слово падало, как камень в колодец. Мрачный, зловещий, глубокий. Но иногда — очень редко — в его тёмных глазах вспыхивало что-то тёплое и живое. Последняя искра, тлеющая на дне выстывшей топки.
Инь и Ян. Тьма со светлой точкой, свет с тёмной. Двое, которые по отдельности были половинками, а вместе — целым. И это целое было опасным.
Потому что они умели видеть насквозь.
Они дружили с юности. И с юности у них была одна общая игра — смотреть на людей и всё про них понимать. Слишком хорошо понимать.
Они видели, как сосед притворяется добрым, а сам считает чужие деньги. Как влюблённые говорят «навсегда», уже примеряясь к другим. Как начальник надувается важностью над пустотой. Как весь этот мир играет спектакль, в котором никто не выучил роли, а только делает вид.
И они смеялись.
Сначала — беззлобно. Потом — всё злее. Талант, который мог бы согревать, они заточили, как нож. Их шутки стали резать до кости. Они не участвовали в жизни — они сидели в партере и хохотали над ней. Двое зрителей, презирающих всех, кто на сцене.
Им казалось, что это и есть высшая мудрость. Стоять в стороне и видеть правду. Не пачкаться в этом жалком балагане.
Они не знали, что за такое приходит счёт.
Та ночь была новогодней.
Город, обычно угрюмый, на одну ночь нацепил маску веселья. Гирлянды, петарды, пьяные песни, снег пополам с дождём. Люди высыпали на улицы, обнимались, желали друг другу счастья, которого сами не знали.
Ося и Марк шли через город без цели. Просто шли — два высоких силуэта сквозь толпу и туман. Ося курил и отпускал шуточки. Марк молчал.
И вот они забрели в старый парк.
Тот самый — заброшенный, с облетевшими деревьями и потрескавшимися дорожками. В глубине, среди голых кустов, стоял старый каменный бюст. Двуликий Янус. Одно лицо смотрело назад, другое — вперёд. Бог порогов, бог дверей, бог начала и конца. Бог этой самой ночи — ведь январь назван его именем.
Никто уже не помнил, кто и зачем поставил его здесь. Камень позеленел, нос отбился, глаза стёрлись. Но в новогоднюю полночь — а часы как раз били двенадцать где-то в городе — этот старый бог всё ещё был на посту.
Потому что в его ночь, на его пороге, грани миров становятся тонкими, как папиросная бумага.
И порог открылся.
Это случилось между ударами часов.
Мир вдруг дрогнул и показал изнанку.
Ося и Марк застыли. Мысли неслись ржавыми пулями и вдребезги били стекло реальности, тлеющее под угольным небом. Туман раздвинулся — и они увидели.
Они увидели людей — не такими, какими те казались, а какими были. Весь праздничный город обернулся карнавалом уродов. Толстый мужчина с бокалом стал похож на раздувшуюся жабу, глотающую всё подряд. Красивая женщина под слоем румян оказалась голодным, завистливым существом с пустыми глазами гадюки. Влюблённая пара — двумя куклами на ниточках, дёргающимися в такт чужой музыке. Мать, тискающая ребёнка — паучихой. Старик — мешком страхов на трясущихся ножках. Пластмассовые уши. Резиновые груди. Кровь и сперма, прикрытые щитом цинизма.
Маленькие. Жалкие. Смешные. Люди-карикатуры с грошовыми страстями и гаденькими мечтами. Правда была проста и мерзка, как червяк под красивым камнем. Целый город марионеток, играющих в счастье.
Ося и Марк увидели истину. Ту самую, за которой охотились всю жизнь.
И они начали смеяться.
О, как они смеялись.
Они шли сквозь ликующую толпу и хохотали ей в лицо. Показывали пальцами. Отпускали шутки одна злее другой. Ося заходился весёлым, звонким смехом — а на дне глаз крутилось то холодное. Марк смеялся страшнее — тихо, сухо, беспощадно, как выносят приговор. Это был чёрный смех.
И самое жуткое: никто не понимал.
Была новогодняя ночь. Все смеялись. И два молодых человека, хохочущие как безумные, отлично вписывались в общее веселье. Люди улыбались им в ответ, поднимали бокалы, кричали «С Новым годом!». Пьяная тётка чмокнула Осю в щёку. Мужик хлопнул Марка по плечу — «Во дают ребята, гуляют!».
А ребята не гуляли. Ребята вершили суд. Они смеялись, и смех их полз по толпе плесенью, но никто не чувствовал заразы. Смеялись над каждым — злым, немилосердным смехом.
Они чувствовали себя богами в ту ночь.
Зря.
Потому что боги были рядом. И богам это не понравилось.
Первым их услышал Мом.
Есть такой бог — древний, забытый. Бог насмешки, сарказма и злого языка. Когда-то он жил на Олимпе и делал ровно то же, что эти двое, — только смеялся над самими богами. Ничего не творил, только язвил и высмеивал. И боги, устав, изгнали его прочь. С тех пор он бродит по мирам — единственный бог, наказанный за свой же дар.
И вот он услышал в новогодней ночи знакомый смех. Смех тех, кто, как и он когда-то, обратил великий дар насмешки в чистый яд.
Мом подошёл ближе. Всмотрелся. И узнал себя.
И — вот что странно — именно поэтому разозлился сильнее всего. Потому что нет ненависти лютее, чем к собственному отражению. Он-то знал, чем это кончается. Он-то заплатил. И увидеть двух самоуверенных мальчишек, весело идущих по той же дороге в пропасть, — это было невыносимо.
— Смеётесь, — прошелестел Мом, невидимый, у самого их уха. — Дар вам дан, чтобы лечить смехом. А вы им режете. Смех должен обнимать. А ваш — плюёт.
Но у Мома не было больше власти карать. Изгнанник, он мог лишь шептать.
И тогда он повернулся к тому, в чью ночь всё происходило. К хозяину порога.
К старому позеленевшему бюсту Януса в глубине парка.
Двуликий бог смотрел двумя лицами — назад и вперёд. Он видел прошлое этих двоих. Видел и будущее — то, каким оно могло быть. Блестящим. Полным. Их могли любить. У них могли быть жёны, дети, дело, слава, тёплые окна, к которым идёшь домой сквозь дождь.
Всё это Янус видел вторым лицом. И всё это он теперь закрывал.
Он не гневался, как гневаются люди. Боги порогов не гневаются — они просто затворяют дверь.
И Янус тихо, без грома, без молнии, затворил перед этими двумя ту дверь, за которой была живая жизнь.
Приговор был вынесен. Самый страшный из возможных.
Их не убили. Убить — это милость. Нет.
Им оставили жизнь — и отняли возможность жить.
Никто ничего не заметил. Часы добили полночь. Туман сомкнулся. Мир вернул привычную маску. Люди пили и обнимались дальше.
А Ося и Марк постояли ещё немного у старого бюста, отсмеялись — и пошли по домам, не понимая, что этой ночью с ними случилось самое главное. И самое непоправимое.
Они думали, они посмеялись над миром.
А это мир — устами двух старых богов — вынес им приговор.
Дальше были годы.
С виду — обычные. Но что-то сломалось в самой сердцевине их судеб.
Талантливые — а всё из рук валилось. За что ни брались — рассыпалось. Люди, поначалу очарованные, вдруг холодели и отходили. Работа не держалась. Деньги утекали. Любовь не приживалась — женщины уходили, будто чуяли лежащую на этих двоих печать.
Другие, глупее и бездарнее, обгоняли их, обзаводились семьями, домами, детьми. А Ося и Марк словно бились в стекло, которого не видели. Талант при них так и остался — заряженное ружьё в руках у того, кому отрезали пальцы.
Они не понимали, за что. Они и забыли ту ночь.
Но чем больше жизнь их отвергала — тем злее они становились. Смех, что когда-то был весёлым, скис и превратился в желчь. Из наблюдателей они стали изгоями. Из шутов — демонами.
Прошли годы, и вот кто они теперь.
Двое немолодых уже мужчин, всё такие же высокие и худые, бродят по ночам сквозь дождь и туман этого проклятого города. Ни семьи. Ни дома, куда хочется. Ни дела. Ни завтра. Только мокрые улицы, тусклые фонари и ненависть, ставшая привычной, как кашель.
Марк — весь в чёрном. Длинный кожаный плащ, тяжёлые военные ботинки на шнуровке. Прямой, сухой, аскетичный. По-прежнему не пьёт, не курит — бережёт пустой сосуд неизвестно для чего. Идёт молча, как тень, и смотрит на мир глазами, в которых давно погасла последняя искра.
Ося — в зелёном вельветовом плаще, потёртом на локтях, в стоптанных коричневых полуботинках. Всё курит, всё пьёт из плоской фляжки. Всё шутит — но теперь его шутки горькие, как утренний перегар. Рыжий когда-то, теперь тусклый. И на самом дне его смеха навечно поселилось то холодное и тёмное, что раньше только иногда выглядывало.
Двое клоунов, чёрный и рыжий. Двое шутов, изгнанных из собственной жизни. Двое, кто получил великий дар — и разменял его на злой смех.
Клоуны ада.
Так их теперь и зовут те немногие, кто вообще их замечает в ночном тумане.
И они до сих пор не знают, за что.
Всё ещё бродят мимо старого парка, мимо позеленевшего бюста с двумя лицами, и не помнят ту новогоднюю ночь, когда сами, своими руками — вернее, своим смехом — захлопнули перед собой дверь.
Двуликий Янус смотрит им вслед. Одним лицом — в их погубленное прошлое. Другим — в их беспросветное будущее.
А где-то в тумане тихо смеётся Мом. Невесело смеётся. Ведь он единственный, кто их понимает.
Потому что когда-то был точно таким же.
Продолжение следует.
