Среди множества писем, оказавшихся в моих руках за последние годы, лишь немногие заставили меня пожалеть о том, что некоторые истории всё же имеют конец.

Письмо доктора Эмиля Роше принадлежало именно к таким.

Когда я получила его, автору было далеко за семьдесят. Он давно оставил практику и жил в небольшом доме на юге Франции, окружённый книгами, воспоминаниями и тем особенным одиночеством, которое приходит к людям, пережившим большинство своих современников.

«Сударыня, — писал он, — мне довелось наблюдать множество смертей. Некоторые были трагическими, некоторые нелепыми, некоторые ужасными. Однако история мадам Мадлен де Валькур до сих пор не даёт мне покоя. Не потому, что я понимаю её лучше, чем прежде. Скорее наоборот. С каждым годом я понимаю её всё меньше.»

Далее следовали его воспоминания.

⸻

Впервые я увидел Мадлен Деверо весной 1888 года, за несколько недель до её свадьбы с Арманом де Валькур. Признаться, к тому времени её репутация уже добралась до Бургундии значительно раньше самой хозяйки.

Говорили многое. Что она вышла из бедной семьи. Что обладала необычайной красотой. Что оба её мужа умерли удивительно быстро. Что оба оставили ей весьма значительные состояния.

И что мадам Деверо обладает редким талантом заставлять мужчин принимать желания за чувства.

Насколько справедливы были эти слухи, судить не берусь. Однако должен признаться: впервые увидев её, я немедленно понял, почему они возникли.

Мадлен была прекрасна не той хрупкой красотой, которую принято воспевать в романах, а красотой человека, прекрасно осознающего собственную привлекательность. Она входила в комнату так, словно все принадлежало ей. Улыбалась, словно заранее знала, какое впечатление произведёт. Даже её смех обладал лёгким оттенком превосходства. Мир нравился Мадлен главным образом потому, что уступал её желаниям.

И хуже всего было то, что она имела для этого основания. Помню, в тот день она появилась в поместье впервые. Арман сопровождал её.

Слуги выстроились возле лестницы.

Семья собралась в большой гостиной.

Я ожидал увидеть обычную церемонию знакомства. Однако произошло нечто странное: когда Мадлен переступила порог дома, в комнате воцарилась такая тишина, что её невозможно было не заметить.

Разговоры оборвались. Несколько человек поднялись со своих мест. Старая леди Агнес даже выронила веер.

И хотя это продолжалось лишь мгновение, впечатление оказалось настолько сильным, что я запомнил его спустя десятилетия. Они смотрели на неё так, словно увидели не незнакомую женщину, а кого-то давно потерянного.

Мадлен, разумеется, заметила это и немедленно истолковала по-своему.

Она улыбнулась, неторопливо сняла перчатки и окинула взглядом гостиную. И, как мне показалось, осталась весьма довольна произведённым впечатлением.

Если память не изменяет мне, именно тогда она впервые совершила ошибку. Потому что решила, будто все присутствующие очарованы ею. Тогда как в действительности никто из них почти не смотрел на Мадлен. Они смотрели на нечто другое, что видели в её лице.

В последующие недели я видел мадам де Валькур почти ежедневно и должен признать, что если в доме существовала какая-либо тайна, сама Мадлен оставалась к ней поразительно слепа. Впрочем, тогда это не казалось удивительным. Она находилась в зените своего триумфа. Поместье принадлежало ей почти так же безраздельно, как прежде принадлежало Арману. Слуги угадывали её желания быстрее, чем она успевала их высказать. Гости восхищались её красотой. Соседи наперебой искали приглашения в Валькур. Даже старая леди Агнес, чьё одобрение считалось редкой привилегией, относилась к молодой хозяйке с нежностью, которую трудно было объяснить обычной семейной привязанностью.

Мадлен нравилось всё это. И нравилось вполне заслуженно.

Иногда мне кажется, что люди склонны слишком сурово судить тщеславие красивых женщин. Будь она мужчиной, её назвали бы уверенной в себе. Однако судьба распорядилась иначе, и потому многие охотно принимали её самоуверенность за порок.

Мадлен же не видела причин скрывать удовольствие, она носила лучшие платья, украшала оранжерею редкими цветами, устраивала музыкальные вечера, смеялась чуть громче, чем позволяли правила хорошего тона. И постепенно начинала вести себя так, словно родилась хозяйкой Валькура.

Однажды вечером я застал её в библиотеке. Она сидела возле камина с бокалом вина и листала старую книгу, явно не читая ни строки.

Увидев меня, Мадлен усмехнулась.

— Доктор, вы выглядите так, словно собираетесь сообщить мне смертельный диагноз.

— Пока нет.

— Жаль. В нашем доме становится немного скучно.

Она произнесла это с той лёгкой жестокостью, которая иногда свойственна людям, слишком уверенным в собственной неуязвимости.

Затем неожиданно добавила:

— Признаться, я ожидала от Валькуров большего.

— Большего?

— Загадок. Опасностей. Семейных проклятий. Чего-нибудь подобного. Вместо этого я получила компанию чрезвычайно воспитанных людей, которые обращаются со мной как с фарфоровой статуэткой.

Она рассмеялась.

Именно тогда дверь библиотеки открылась, и на пороге появилась леди Агнес. Старуха некоторое время молча смотрела на Мадлен словно та предмет, который считался навсегда утраченным.

Потом улыбнулась.

— Дорогая, вы опять сидите без света.

Мадлен удивлённо оглянулась, и лишь тогда мы оба заметили, что солнце уже зашло. В библиотеке царили сумерки. Камин давно погас, а единственная свеча на столе даже не была зажжена. Не знаю, сколько времени прошло с наступления вечера.

Ни я, ни Мадлен не смогли этого объяснить.

— Странно, — пробормотала она.

— Что именно?

— Мне казалось, сейчас не больше четырёх часов.

Леди Агнес подошла ближе, будто боясь спугнуть её.

— Ничего страшного, дитя моё. На этот раз всё проходит легче.

Улыбка Мадлен исчезла.

— Простите?

Старуха словно очнулась. Моргнула и немедленно перевела разговор на другую тему.

Однако я заметил, что пальцы, сжимавшие бокал, слегка дрожат. Возможно, впервые за всё время пребывания в Валькуре мадам де Валькур почувствовала нечто похожее на тревогу. Тогда она ещё не знала, что это было лишь начало.

Потому что через три дня весь Париж уже будет уверен, что новая хозяйка Валькура тяжело больна и почти не покидает своей комнаты.

А сама Мадлен узнает об этом последней.

События, о которых я собираюсь рассказать далее, произошли приблизительно через неделю после разговора в библиотеке, хотя точную дату теперь назвать затрудняюсь. К тому времени осень уже начала незаметно проникать в парк Валькура. Деревья ещё сохраняли листву, однако по утрам над долиной всё чаще поднимался туман, а вечера становились длиннее и темнее с каждым днём.

Мадлен между тем постепенно возвращала себе прежнее настроение. Во всяком случае так ей казалось. Она вновь устраивала прогулки, принимала гостей и даже начала подшучивать над собственной тревогой, называя происшествие в библиотеке следствием скуки и чрезмерного количества старых родственников под одной крышей.

Именно поэтому письмо, пришедшее из Парижа, потрясло её значительно сильнее, чем мог бы потрясти любой призрак. Я присутствовал при этом случайно. Мы находились в утренней гостиной. Леди Агнес вышивала возле окна. Арман просматривал газеты. Я беседовал с хозяином о его здоровье, когда лакей внёс почту.

Мадлен вскрыла конверт почти небрежно. Однако уже через несколько секунд лицо её изменилось.

Она перечитала письмо, потом ещё раз и медленно подняла голову.

— Арман, это какая-то нелепая шутка?

Муж отложил газету.

— Что случилось, дорогая?

Она молча протянула ему лист. Помню, что взгляд мой невольно скользнул по нескольким строкам.

Письмо принадлежало её близкой подруге. И содержало весьма странные слова. Подруга выражала сочувствие по поводу болезни Мадлен. Сетовала на невозможность приехать. Желала скорейшего выздоровления. И настоятельно советовала следовать указаниям врачей.

Некоторое время в комнате царила тишина.

— О какой болезни идёт речь? — наконец спросила Мадлен.

Арман выглядел искренне удивлённым. Леди Агнес подняла глаза от вышивки.

— Разве ты никому не сообщала о своём недомогании?

— Каком недомогании?

Старуха слегка нахмурилась.

— Но, дитя моё…

Она не закончила фразу.

Однако именно эта незаконченная фраза напугала меня сильнее всего, потому что в голосе леди Агнес звучало не притворство, не ложь. Она действительно была удивлена, словно происходило недоразумение, понятное всем присутствующим, кроме самой Мадлен.

В тот день молодая хозяйка впервые покинула дом без сопровождения. Через несколько часов она вернулась, бледная и молчаливая. И значительно менее уверенная в себе, чем прежде.

Лишь вечером она пришла ко мне без стука. Закрыла дверь кабинета и положила на стол несколько газет.

Столичные.

Свежие.

Я взял одну из них и почти сразу понял причину её состояния. Среди светской хроники действительно упоминалось имя мадам де Валькур. Автор заметки сообщал читателям, что после свадьбы здоровье молодой супруги вызывает серьёзные опасения, а сама она почти не появляется на публике вследствие загадочного нервного заболевания.

Вторая статья оказалась ещё хуже. Там прямо говорилось о приступах слабости. О бессоннице. О расстройстве памяти. О необходимости длительного лечения.

Некоторое время мы оба молчали.

Затем Мадлен произнесла:

— Доктор… я сегодня была в городе.

— И?

Она невесело усмехнулась.

— Меня жалели.

Я впервые увидел человека, который начинает понимать, что теряет контроль над ситуацией.

— Меня жалели, доктор. Люди, которых я никогда не встречала. Они спрашивали о моём здоровье. О приступах. О моих нервах. О моём выздоровлении.

Она подошла к окну.

Вечерний туман уже поднимался из долины и медленно затоплял парк.

— А самое неприятное заключается в том, что всё это началось раньше.

— Раньше чего?

Впервые за всё время знакомства, Мадлен выглядела действительно испуганной.

— Раньше моей свадьбы.

В комнате стало очень тихо.

— Что вы хотите сказать?

Она достала из сумочки вырезку, старую и пожелтевшую.

Я развернул её - статья была опубликована почти двадцать лет назад. Имя женщины в тексте оказалось другим, однако содержание выглядело пугающе знакомым. Молодая жена Армана де Валькура:

Нервное истощение.

Уединение.

Отказ от визитов.

Рекомендации врачей.

Слухи о тяжёлой болезни.

Я поднял глаза, Мадлен наблюдала за мной.

— Доктор…

И продолжила значительно тише.

— Скажите честно. Сколько жён было у Армана до меня?

Вопрос Мадлен застал меня врасплох значительно сильнее, чем она могла предположить. Разумеется, я знал, что до нынешнего брака Арман уже был женат. Об этом знала вся округа. Однако когда я попытался мысленно восстановить подробности, меня неожиданно постигло странное затруднение. Словно память натыкалась на пустое место. На пробел.

На нечто, чему следовало находиться здесь, но чего здесь почему-то не было.

— Две, — ответил я наконец.

— Вы уверены?

Вместо ответа я открыл справочник местных записей актов гражданского состояния, который хранился в моём кабинете.

Спустя несколько минут выяснилось, что уверен я был напрасно. Первая жена существовала. Вторая тоже. Третья…

Я нахмурился.

Потому что третья запись оказалась аккуратно вырвана.

Мадлен наблюдала за мной молча.

— Сколько? — спросила она.

Я помедлил, и это было ошибкой, потому что она итак поняла.

— Больше двух?

Я кивнул.

— Значительно больше?

На этот раз я промолчал.

Мадлен медленно опустилась в кресло. В её лице впервые появилось выражение, которого прежде я никогда не видел, выражение уязвимости. Всю свою жизнь она считала себя охотницей, а охотники плохо переносят момент, когда начинают подозревать существование соперника.

За окном между тем окончательно стемнело. Туман поднимался всё выше по склонам холмов и постепенно поглощал старый парк. Валькур исчезал в нём удивительно быстро.

Словно дом не стоял среди тумана.

Словно туман принадлежал дому.

Наконец Мадлен подняла голову.

— Доктор.

— Да?

— Если я завтра уеду… вы сможете помочь мне?

Этот вопрос я ожидал услышать меньше всего, ещё неделю назад подобная мысль показалась бы ей оскорбительной. Уехать означало признать поражение, а Мадлен не принадлежала к числу людей, легко признающих поражение.

— Разумеется.

Она кивнула, однако облегчения не испытала.

Напротив, лицо её сделалось ещё более бледным.

— Тогда объясните одну вещь.

— Какую?

— Почему я не уезжаю?

Некоторое время я не понимал смысла вопроса.

Потом она горько усмехнулась.

— Каждый вечер я принимаю решение уехать. Каждое утро собираюсь это сделать. Каждый день нахожу причину остаться ещё на сутки. Иногда мне кажется, что я просто хочу узнать правду. Иногда, что мне стыдно бежать. Но чем дальше, тем меньше я уверена в этом.

Она подошла к камину.

Пламя освещало её лицо странным образом, так, что на мгновение Мадлен показалась значительно старше своих лет.

— Доктор…

Она говорила очень тихо.

— Вы когда-нибудь чувствовали, что в доме за вами наблюдают?

В этот момент в дверь постучали.

Всего один раз.

Очень вежливо.

Мы оба вздрогнули, часы на каминной полке показывали четверть второго ночи. В такое время по Валькуру никто не ходил.

Я открыл дверь, но за ней никого не оказалось. Лишь серебряный поднос стоял на ковре. На подносе лежал конверт, запечатанный тёмно-красным воском, а на лицевой стороне каллиграфическим почерком было выведено:

“Для следующей госпожи де Валькур.”

Не для Мадлен.

Не для новой хозяйки.

Для следующей.

И когда я поднял глаза, то увидел, что лицо Мадлен лишилось последних красок.

Той ночью я больше не видел Мадлен. Лишь позднее, много лет спустя, мне довелось прочитать несколько страниц её дневника, относящихся к этим событиям. Именно благодаря им я знаю, что произошло после того, как она забрала письмо в свои комнаты.

По словам самой Мадлен, дождь начался вскоре после полуночи. Ветер бил в окна старого дома с такой силой, что ей долго не удавалось уснуть, и потому она сидела возле камина в спальне, всё ещё разглядывая конверт, который несколько часов назад обнаружила на серебряном подносе.

Печать была старой, воск потемнел от времени, и всё же письмо выглядело так, словно ему всего несколько недель.

Наконец Мадлен вскрыла его, внутри находился всего один лист без даты. Текст оказался коротким:

«Если вы читаете это письмо, значит семья всё ещё не оставила своих попыток.

Сейчас вам кажется, что вы приехали сюда по собственной воле.

Мне тоже так казалось.

Вероятно, вы уже заметили некоторые странности. Поверьте, это лишь начало. Очень скоро вам начнут говорить, что вы больны. Затем окружающие начнут верить в это, потом и вы начнёте сомневаться.

Именно этого они и ждут.

Если у вас ещё есть возможность покинуть Валькур - уезжайте немедленно. Не ждите объяснений. Не пытайтесь узнать правду. Не открывайте комнату на втором этаже.

И никогда не позволяйте им давать вам красное вино после захода солнца.»

На этом письмо заканчивалось.

Мадлен перечитала его трижды, потом недоверчиво рассмеялась.

Даже теперь, читая её записи, я почти слышу этот смех.

Она всё ещё пыталась объяснить происходящее розыгрышем, семейной легендой или чьей-то жестокой шуткой.

Однако внизу страницы находилась ещё одна строка. Настолько бледная, что сначала Мадлен её не заметила. Словно написавший долго колебался, прежде чем добавить последние слова.

«Я пишу это за шесть дней до своей смерти.»

После этого следовала подпись. Мадлен де Валькур.

Согласно дневнику, некоторое время она просто сидела неподвижно, подошла к зеркалу и вновь перечитала подпись.

Еще раз посмотрела на своё отражение, и впервые за всё время пребывания в Валькуре по-настоящему испугалась своего будущего.

На следующий день начали исчезать её письма.

В последующие дни события начали развиваться с быстротой, которая до сих пор кажется мне почти невероятной. Прежде всего исчезла камеристка Мадлен.

Ещё вечером молодая женщина помогала хозяйке раздеваться перед сном, а утром её уже не было в доме. На вопросы Мадлен слуги отвечали одинаково. Камеристка якобы получила письмо от родственников и покинула поместье до рассвета.

Однако когда Мадлен потребовала показать это письмо, выяснилось, что никто его не видел. Когда же она пожелала узнать адрес девушки, никто не смог его назвать.

Это был первый случай, когда я увидел её по-настоящему разгневанной. В тот день она объехала половину округа.

Вернувшись вечером, Мадлен ворвалась ко мне в кабинет без предупреждения и с такой силой захлопнула дверь, что со стены упал портрет.

— Они лгут.

Я никогда прежде не видел её настолько бледной.

— Кто именно?

— Все.

Она бросила на стол пачку конвертов.

Я узнал её почерк. Письма. Не меньше десяти.

Париж.

Лион.

Марсель.

Подруги.

Адвокаты.

Знакомые.

Люди, которым она писала последние недели.

Все письма оказались не отправленными, все до единого.

— Их нашли в кабинете Армана.

Некоторое время я не мог произнести ни слова.

Мадлен подошла к окну. За стеклом медленно опускались сумерки, Валькур тонул в тумане. Огни поместья загорались один за другим, будто огромный зверь открывал глаза.

— Завтра я уезжаю.

Она произнесла это спокойно.

— И на этот раз меня никто не остановит.

Увы, она ошибалась. На следующее утро экипаж действительно был готов. Чемоданы уложены, лошади запряжены. Даже слуги собрались во дворе. Всё выглядело совершенно обычным до тех пор, пока Мадлен не вышла из дома. По словам самой Мадлен, именно тогда она впервые увидела их - все семейство Валькур стояло на ступенях.

Арман.

Леди Агнес.

Старый дядя Огюст.

Двоюродные родственники.

Даже те, кого она прежде почти не встречала. Молча. Не двигаясь. Словно ожидали начала представления. Арман улыбнулся очень мягко и ласково.

— Куда ты собралась, дорогая?

— В Париж.

— Боюсь, это невозможно.

— Почему?

— Потому что ты больна.

Она истерически рассмеялась.

Тогда Арман протянул ей свежую столичную газету. На первой странице светской хроники среди прочих новостей находилась короткая заметка, Мадам де Валькур вновь не смогла покинуть поместье вследствие ухудшения состояния здоровья.

Под заметкой стояла дата - текущий день.

Газету напечатали ночью и о её отъезде никто не мог знать. Никто, кроме людей, стоявших на ступенях.

И впервые за всё время Мадлен поняла, что речь идёт уже не о странностях, не о совпадениях, и даже не о заговоре.

Её будущее здесь давно расписано. И кто-то рассчитал сценарий значительно раньше.

В тот вечер она всё-таки открыла комнату на втором этаже. Ту самую комнату, которую письмо запрещало открывать, и увидела портрет женщины, умершей почти сто лет назад.

Женщины, которая носила её лицо.

По словам Мадлен, дверь оказалась не заперта. Столько недель дом словно оберегал эту комнату. О ней не говорили. На неё не смотрели. Мимо неё проходили слишком быстро. И всё же стоило ей подняться наверх среди ночи и коснуться бронзовой ручки, как дверь открылась без малейшего сопротивления.

Комната оказалась огромной, значительно больше остальных спален дома. В камине тлели угли, на туалетном столике горели свечи. А в вазе возле окна стояли свежие белые розы.

Кто-то приходил сюда ежедневно.

Кто-то поддерживал жизнь в комнате, хозяйка которой умерла много десятилетий назад.

Однако Мадлен заметила всё это значительно позже. Сначала она увидела портрет, висевший над камином во весь рост. Молодая женщина в тёмно-зелёном платье смотрела на неё из позолоченной рамы с тем спокойным выражением лица, которое иногда встречается у людей, совершенно уверенных в своей власти над окружающими.

Это была Мадлен. Не похожая женщина, родственница или случайное сходство. Мадлен - лицо, глаза, родинка возле шеи, даже улыбка, которую она ежедневно видела в зеркале.

Под портретом золотыми буквами было выведено:

Мадлен де Валькур. 1783–1811.

Некоторое время она просто стояла неподвижно, потом подошла ближе… еще ближе, пока не разглядела медальон, который Арман подарил ей через неделю после свадьбы. Он был точен до мельчайших деталей, вплоть до едва заметной царапины на серебряной застёжке. Мадлен выбежала из комнаты, однако спустившись на первый этаж, обнаружила, что дом не спит. В большой гостиной горели свечи, вся семья собралась там, ожидая её появления. Никто не выглядел удивлённым и не спрашивал, где она была. Леди Агнес поднялась навстречу первой.

— Ты всё-таки решила посмотреть.

Мадлен рассказывала в дневнике, что именно тогда по-настоящему испугалась Армана - он выглядел счастливым. Как человек, который ждал чего-то очень долго и наконец дождался.

— Кто она? — спросила Мадлен.

Никто не ответил.

— Кто эта женщина?

Арман медленно подошёл ближе.

— Ты устала, дорогая.

— Кто она?!

Тогда леди Агнес тихо вздохнула и произнесла:

— Первая.

После этих слов в комнате стало так тихо, что Мадлен услышала собственное сердце.

— Первая из кого?

Старуха посмотрела на неё с искренним сожалением.

— Из тех, кто подошёл.

После этих слов, Мадлен бросилась к дверям. Выбежала на террасу, бежала по лестнице и добралась до ворот. Там её ожидало открытие - ворота были распахнуты. Никто не удерживал её, не преследовал. За воротами начиналась дорога, освещённая луной. И всё же она не смогла сделать ни шага, потому что возле дороги стояли люди - женщины, много женщин. Некоторые были молоды, некоторые старые, в дорожных платьях разных эпох. Они молча смотрели на неё из тумана, и каждая носила её лицо.

На следующее утро у Мадлен появилась первая жажда крови. Если читатель ожидает, что после этого откровения Мадлен немедленно покорилась судьбе, он ошибается. Возможно, именно её тщеславие спасло её дольше остальных. Возможно, гордость. А возможно, тот редкий вид упрямства, который заставляет человека бороться даже когда для других она бессмысленна.

На следующий день она заперлась в своих комнатах, отказалась от завтрака, оказалась видеть Армана, и разговаривать с леди Агнес. И, впервые за всё время пребывания в Валькуре, начала готовиться не к обману, а к побегу.

В тот вечер она пришла ко мне, помню её удивительно хорошо. За несколько недель она словно постарела на несколько лет. Не внешне, красота никуда не исчезла, но из глаз ушла лёгкость. Именно лёгкость делает молодых людей молодыми.

— Они лгали не во всём, доктор.

Это были первые слова, которые она произнесла.

— Что вы имеете в виду?

Мадлен молча протянула мне руку, я взял её, и она оказалась ледяной.

— Последние дни я почти не сплю. Не чувствую голода. Не чувствую усталости. Иногда слышу разговоры слуг через две комнаты, и просыпаюсь за несколько минут до того, как часы начинают бить.

Она невесело усмехнулась.

— А сегодня утром я поняла, что больше не могу смотреть на солнце.

Эти слова повисли между нами. За окном медленно сгущались сумерки, в парке кричали птицы, будто спешили покинуть окрестности дома до наступления темноты.

— Я не хочу становиться одной из них.

Она сказала это почти шёпотом, и я поверил ей полностью, потому что увидел перед собой уже не охотницу за состояниями. Не женщину, привыкшую использовать людей, а человека, который наконец понял цену собственной души.

Той же ночью она опять попыталась бежать: через старый парк, лес, холмы. Туда, где заканчивались земли Валькуров. По её словам, луна освещала дорогу настолько ярко, что она могла различать каждый камень под ногами, а сердце её билось с такой силой, будто чувствовало близость свободы. Она бежала почти час, может быть, больше, пока наконец не увидела впереди огни… деревня, люди, спасение!

Но надежда резко оборвалась - впереди возвышались ворота, чугунные, украшенные гербом семьи. Ворота Валькура. Она стояла перед главным въездом в поместье, от которого начала свой путь, а за воротами её уже ждала вся семья. Они не преследовали её, не искали, не звали назад. Просто стояли, заранее зная, где закончится её бегство. И тогда Арман произнёс слова, которые Мадлен записала в дневнике подчёркнутыми трижды. Слова, которые позже снились мне самому.

— Мы никогда не держали тебя здесь, дорогая.

Он улыбнулся.

— Просто часть тебя уже принадлежит этому месту.

После этого Мадлен почувствовала запах крови, не жажду или голод, а тонкий аромат. Он доносился не из дома, а от людей, живущих в деревне за холмом.

Последние страницы дневника мадам де Валькур, равно как и показания нескольких выживших слуг, позволяют мне с относительной уверенностью восстановить события той ночи. Хотя, признаюсь, некоторые подробности до сих пор кажутся мне настолько невероятными, что я не решился бы утверждать их под присягой. Если верить записям Мадлен, в последние дни она всё чаще ощущала присутствие женщины с портрета. Не знаю, следует ли понимать это буквально, была ли речь о видениях, вызванных страхом, или о чём-то ином, судить не берусь. Однако в одной из последних записей она пишет:

« Кажется, она меня ждёт. И чем сильнее я сопротивляюсь, тем счастливее становятся остальные.»

Насколько мне удалось установить, в ночь пожара вся семья Валькур действительно собралась в старой комнате. Слуги вспоминали это обстоятельство с удивительным единодушием. По их словам, хозяева выглядели не встревоженными, а торжественными, в ожидании исполнения давнего обещания. Около полуночи туда поднялась и Мадлен. Что произошло дальше, никто не видел, однако спустя годы мне довелось прочесть последнюю сохранившуюся запись её дневника, состоявшую всего из нескольких строк.

«Сегодня я наконец поняла, чего они хотят.

Они искали её. А нашли меня.»

Этим запись обрывается.

Дальнейшие события приходится восстанавливать по свидетельствам очевидцев. По словам одного из лакеев, вскоре после полуночи в восточном крыле появился запах дыма. По словам горничной, первой вспыхнула старая комната. Другие утверждали, что пожар начался возле портрета. Разумеется, спустя столько лет установить истину невозможно. Я могу говорить лишь о том, что видел собственными глазами. Когда меня разбудили, огонь уже охватил значительную часть дома. Помню, как пламя вырывалось из окон второго этажа, как слуги выбегали во двор с картинами, сундуками и семейными бумагами, крики, звон разбивающегося стекла.

И ещё помню Армана де Валькура. Он пытался вернуться в горящее крыло, снова и снова. Словно внутри оставалось нечто более ценное, чем собственная жизнь. Его удерживали, он вырывался, кричал и повторял одно и то же имя. Мадлен.

Или, возможно, другое. Теперь я уже не уверен, потому что среди шума пожара некоторые свидетели слышали совсем иное - имя женщины с портрета.

Леди Агнес я увидел возле главной лестницы. Старуха стояла неподвижно и смотрела на огонь. За всё время нашего знакомства я никогда не видел её плачущей, однако в ту ночь она плакала от горя. Так плачут люди, потерявшие надежду, которую берегли всю жизнь.

К рассвету восточное крыло Валькура превратилось в руины. Тело Армана нашли среди обломков старой комнаты. Несколько членов семьи также погибли. Тела Мадлен не нашли. Разумеется, большинство сочло это естественным следствием пожара, но я никогда не разделял этой уверенности.

Спустя двадцать два года получил открытку из Венеции, на ней не было подписи и обратного адреса. Лишь одна короткая фраза:

«Некоторые женщины всё-таки умеют уходить.»

Признаться, иногда мне кажется, что я узнаю почерк, но, возможно, в этом виновата старость. И всё же всякий раз, когда я вспоминаю мадам де Валькур, мне кажется, что где-то существует город, в котором она по-прежнему гуляет по вечерним улицам, по-прежнему смеётся своим красивым смехом и по-прежнему никому не позволяет решать за себя.

Если это действительно так, то она оказалась значительно опаснее семьи Валькур. И, именно поэтому, сумела победить.

Спасибо, что дочитали 💖🌟

Если вам нравятся мистические истории и городское фэнтези, другие мои рассказы можно найти здесь:

📖 Дзен: https://dzen.ru/id/6a1d4dcd1350203252a06303

📚 Автор.Тудей: https://author.today/u/mosan_and_soul/works