То есть до Сараевского убийства в Германии уже поставлена задача обеспечить дипломатическое сопровождение для того, чтобы начать войну.

Далее 5 июля кайзер Вильгельм II уполномочил посла Австро-Венгрии в Берлине  передать императору Францу-Иосифу, что Австро-Венгрия даже в случае «серьезного европейского конфликта» может «рассчитывать на полную поддержку Германии»[ii]. Затем кайзер вызвал к себе представителей армии и флота, включая военного министра Эриха фон Фалькенгайна, справился относительно готовности войск к войне и получил утвердительный ответ.

Тем временем германский посол в Вене Генрих Чиршки настойчиво рекомендовал министру иностранных дел Австро-Венгрии Леопольду Бертхольду решиться провести «акцию» против Сербии. 23 июля под давлением Берлина Вена в конце концов решилась направить ультиматум Белграду.

Принципиальные положения текста были известны Германии еще 12 июля, а точный текст ноты – 22 июля. К тому же Берлин не высказал никаких протестов относительно формулировок, а значит, нельзя сказать, будто бы Германию поставили перед свершившимся фактом, застав врасплох.

24 июля глава МИД Британии Эдуард Грей предложил через германского посла Карла Лихновского посредничество четырех государств в урегулировании конфликта.  Берлин сообщил об этом Вене так поздно, что срок ее ультиматума Белграду уже истек.

25 июля Сербия приняла хотя и не все, но большинство требований Австро-Венгрии, однако в тот же день Франц-Иосиф подписал приказ о мобилизации восьми армейских корпусов. 26 июля Грей предпринимает очередную попытку посредничества в форме созыва конференции четырех государств. Ягов получает официальное приглашение на конференцию, но отвергает его. В свою очередь Вена не соглашается с предложением нашего министра иностранных дел Сергея Сазонова провести переговоры для того, чтобы найти компромисс между с Белградом.

28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Николай II обратился к Вильгельму II: «По техническим условиям невозможно приостановить наши военные приготовления, которые явились неизбежным последствием мобилизации Австрии»[iii]. В телеграмме царя кайзеру от 1 августа 1914 года содержится важный тезис: «Понимаю, что ты должен мобилизовать свои войска, но желаю иметь с твоей стороны такие же гарантии, которые я дал тебе, что эти военные приготовления не означают войны, и что мы будем продолжать переговоры ради благополучия наших государств и всеобщего мира, дорогого для всех нас»[iv].

Иными словами, мобилизация Германии и России не равнозначна войне между нашими странами. У кайзера оставалась возможность не переходить от мобилизации к объявлению войны и продолжить переговоры. Однако Вильгельм II решил иначе. Германия заведомо взяла твердый курс на эскалацию конфликта. С учетом того, что глава МИД Ягов еще до Сараевского убийства получил поручение от Мольтке подготовить дипломатический камуфляж для превентивной войны, неудивительно, что все мирные инициативы отвергались Берлином. Однако для отвода глаз продолжались дипломатические консультации, изображающие «добрую волю» кайзера.

Возникает вопрос, какие же реальные противоречия между великими державами привели к общеевропейскому столкновению.

Как мы помним, Россия, хотя и потерпела поражение в Крымской войне, но избежала серьезных территориальных потерь и даже не заплатила контрибуции. Не добившись почти ничего из поставленных целей, Британия и Франция, все же не оставили попыток отторгнуть от России стратегически важные регионы.

В  1863 году началось Польское восстание, охватившее в том числе и некоторые области нынешней Белоруссии, Литвы и Украины. Лондон и Париж потребовали созыва европейского конгресса с целью решения «польского вопроса». Под «решением» подразумевалось не что иное, как отделение Польши от России. Это как минимум.  Британия и Франция стали направлять в Петербург ноты угрожающего содержания. К ним присоединилась и Австрия. В воздухе запахло новой войной, примерно в той же конфигурации, что недавно окончившаяся Крымская.

Александр II не поддался на шантаж, и Россия объявила ситуацию в Польше своим внутренним делом. Британия и Франция поняли, что одними угрозами невозможно заставить Петербург отказаться от Польши, а начинать очередную войну Лондон и Париж не решились. Отметим, что Пруссия в те дни заняла позицию нейтралитета, дружественного к нам. Более того, Берлин и Петербург заключили конвенцию, которая разрешала русской армии преследовать польских повстанцев на территории Пруссии.

В Европе сложилась следующая дипломатическая обстановка. Отношения с Британией, и без того натянутые, ухудшились, а кроме того, стало ясно, что и Франция  при случае готова добиваться отделения от нашей страны территорий, имеющих важное экономическое и геополитическое значение.

Такая конфигурация оказалась как нельзя более выгодна Пруссии, которая стремилась объединить вокруг себя целый конгломерат немецких полунезависимых государств. На эти же земли претендовала Австрия, поэтому конфликт двух государств становился неизбежен. Здесь важнейшую роль приобретала позиция остальных великих государств Европы.

Что касается отношений с Веной, то Петербург не забыл поведения австрийцев во время Крымской войны. Переход Австрии на сторону антироссийской коалиции  был самым настоящим предательством. Дело в том, что когда в 1848 году вспыхнуло Венгерское восстание и  австрийские войска потерпели поражение от мятежников, Вена обратилась к Николаю I за военной помощью. Развал Австрийской империи был невыгоден России. В этом случае Пруссия бы просто поглотила слабые государства, появившиеся на развалинах Австрии, и на границах нашей страны появилось бы сверхмощное государство. Пруссия и Австрия враждовали из-за вопроса преобладания в германских странах и тем самым до известной степени уравновешивали друг друга. Поэтому царь согласился помочь Австрии, и русские войска подавили восстание.

Хотя действия Петербурга и диктовались прагматичными соображениями, факт остается фактом: Австрию спасла именно Россия, и поэтому она могла рассчитывать, что Вена не забудет, кто ее поддержал в трудную минуту. Однако прошло немного времени, и Австрия предпочла действовать в согласии с Лондоном и Парижем.

В Петербурге сделали соответствующие выводы, и когда  в 1866 году началась Австро-прусская война, Россия предпочла соблюдать нейтралитет. Австрия оказалась быстро разгромленной, и лидерство среди немецких государств перешло к Пруссии. Она стремительно превращалась в Германскую империю, и этому процессу не препятствовала и Британия, рассматривавшая «единую Германию» как противовес Франции.

Париж забеспокоился и постарался наладить хорошие отношения с новым сильным соседом. На повестку дня стал вопрос о заключении военного союза двух государств, причем не только оборонительного, но и наступательного. Интересно, на кого собиралась наступать Франция в союзе с Пруссией? Не на Россию ли? Бисмарк грезил о германизации Польши, Париж, как известно, стремился отделить Польшу от России. Как видим, у Берлина и Парижа имелись точки для соприкосновения интересов и дипломатического торга, при этом Франция высказала намерение присоединить всю Бельгию, кроме Антверпена, и провела по этому поводу консультации с Пруссией. Об этих поползновениях узнали в Лондоне, и Франции пришлось отказаться от претензий на Бельгию. В качестве «компенсации» за усиление Пруссии Париж начал покушаться на Люксембург, но и тут ничего не получилось. Вокруг Франции  стал образовываться дипломатический вакуум.

Мало того, под контролем Франции в эти годы реализовывался проект создания Суэцкого канала. Появление «суэцкой» транспортной артерии имело настолько серьезные геополитические последствия, что Лондон увидел в этом угрозу Индии. Франция активизировала свою колониальную политику на Востоке, что тоже не устраивало Британию. Иными словами, Наполеон III умудрился испортить отношения со всеми великими державами и на этом фоне объявил войну Пруссии! Война обернулась для Франции катастрофой, территориальными потерями и контрибуцией. На политической карте появилась Германская империя, в которую по итогам войны вошли несколько южнонемецких стран. Определенные выгоды извлек Петербург, который добился пересмотра условий Парижского мира, завершившего Крымскую войну. Россия аннулировала ограничения относительно своего военного флота на Черном море.

Война закончилась, но ни у кого не было иллюзий относительно ее долговременных последствий:

«…генеральный штаб запросил меня, могу ли я гарантировать, что Франция не станет брать реванш. Я ответил, что напротив, я вполне убежден, что эта война является лишь первой из тех, которые разразятся между Германией и Францией, и что за ней последует целый ряд других»,  –признавался Бисмарк всего лишь спустя три месяца после заключения Франкфуртского мирного договора[v].

Добившись целого ряда побед, объединив Германию,  Бисмарк отнюдь не собирался останавливаться на достигнутом. Добить Францию  – вот очередная цель его политики. И вот тут он столкнулся с оппозицией в лице России. Полное уничтожение Франции ни в коей мере не входило в планы Петербурга, ведь в этом случае Германия станет абсолютным европейским гегемоном. Нетрудно догадаться, что, расправившись с противником на Западе, Берлин обратит свой взгляд на Восток. В свою очередь и Париж начал осознавать необходимость сближения с Россией, хотя до подписания союзного договора было  еще далеко.

Соперничество великих держав шло по всему миру. Наша страна не могла оставаться в стороне от этой борьбы. Балканы, Средняя Азия и Дальний Восток – вот основные направления деятельности русской дипломатии и русской армии. Бытует мнение, что России не стоило ввязываться в конфликты за передел мира. Мол, нет смысла растрачивать силы и средства в попытках утвердиться в новых землях, когда и без того Россия располагает колоссальными пространствами. Не лучше ли было сосредоточить внимание на развитии еще не освоенных территорий?

Такие рассуждения строятся на подспудной уверенности, что, не вмешиваясь в конфликты с великими державами, Россия могла бы избежать войн. Подобные преставления о мировой политике наивны. Территория нашей страны и ее ресурсы  – это такой привлекательный объект для всех великих держав, что уклониться от столкновения с конкурентами невозможно. Приходилось играть на опережение, захватывая плацдармы для того, чтобы противники не присвоили их себе. Это лежит в основе нашей балканской, азиатской и дальневосточной политики. В XIX веке все понимали, что время Османской империи подходит  к концу. Еще немного, и она потеряет свои европейские владения. Возник вопрос, кто окажется хозяином османского наследства? Для России это вопрос первостепенной важности, потому что Балканы – плацдарм для удара по русскому юго-западу. Между прочим, во время Крымской войны базой англо-французских войск стала болгарская Варна, а проливы Босфор и Дарданеллы - это ключ к Черному морю.  Неумолимые законы геополитики требовали утвердиться на Балканах, создать там государства, дружественные России, а еще лучше под нашим протекторатом.  Те же самые законы  заставляли и другие сверхдержавы жестко отстаивать свои интересы в том же самом регионе. Для Австро-Венгрии появление на ее южных границах сразу нескольких стран – сателлитов России - было смерти подобно. А российская военная база, контролирующая Босфор и Дарданеллы, рассматривалась Британией как прямой вызов.

К началу XX века Россия вышла на подступы к Индии в Азии, закрепилась в Иране, а захват проливов создавал предпосылки для следующего броска - к Суэцкому каналу. Закрыв его на замок, Россия подрывала бы возможности британцев удерживать свои огромные азиатские владения. О том, насколько серьезно в Лондоне рассматривали этот сценарий, свидетельствует следующий факт.  Как только началась русско-турецкая война 1877 года, Лондон направил Петербургу ноту, в которой говорилось, что Британия не может допустить  блокады Россией Суэцкого канала, оккупации Египта даже на период военных действий, захвата Константинополя, а также изменения статуса проливов[vi]. Красноречивый факт, не правда ли?

Победа России над Турцией в 1878 году привела к появлению на политической карте Европы новых независимых  государств: Румынии, Черногории и Сербии,  а Болгария получила широкую автономию. В качестве ответного хода Австро-Венгрия оккупировала Боснию и Герцеговину, а Британия – Кипр. В следующем году Германия и Австро-Венгрия заключили военный союз, направленный против России. Ухудшению российско-германских отношений способствовали и экономические причины. В это время между Петербургом и Берлином велись «таможенные войны». Германия ограничивала доступ на свой рынок сельскохозяйственных товаров из России, в свою очередь Россия постепенно повышала ввозные пошлины, а Берлин принял ряд антироссийских мер финансового характера.

Параллельно Австро-Венгрия и Германия продвигали на болгарский престол своего ставленника Фердинанда Кобургского с целью вовлечь Болгарию в орбиту своего влияния. Стоит упомянуть и появление антироссийского союза Бухареста, Вены и Берлина. Его суть сводилась к тому, что в случае войны России и Румынии, Германия и Австро-Венгрия обязывались оказать военную помощь Бухаресту. Отметим, что давая обещание поддержать Румынию, Германия тем самым нарушала договор с Россией о нейтралитете. Все эти головоломные дипломатические маневры Бисмарка, основанные на провокациях, умолчаниях и прямом обмане, плюс угрожающие действия против Франции и создание союзов против России в конце концов привели к сближению Петербурга и Парижа. Тогда Бисмарк бросился искать союз с Британией, но безуспешно. А некоторое время спустя Россия и Франция заключили военный союз против Австро-Венгрии и Германии.

Оставим пока Балканы и обратим свой взор к Дальнему Востоку – другой точке столкновения интересов великих держав того времени. Еще Крымская война показала, насколько уязвимы территории России на Дальнем Востоке. Мы помним, как англо-французская эскадра бомбардировала Петропавловск и высадила десант. Следующий кризис наступил  тридцать лет спустя. Британия навязала Афганистану свое «покровительство» и нацелилась на Туркмению. Тогда русские войска заняли туркменский Мерв и британские планы пошли прахом. Очередное столкновение англо-русских интересов случилось в 90-е года XIX века из-за пограничных споров на Памире. Демаркацию проводила комиссия, в которую входили русские, англичане и афганцы. После долгих дискуссий вопрос урегулировали, и в 1896 году соглашение о границах ратифицировали правительства Англии и России, но соперничество продолжилось.

Во время противостояния с Японией Россия оказалась на грани войны еще и с Англией. В этих условиях Петербург попытался обеспечить дружественный нейтралитет Германии. Да и в Берлине решили использовать создавшееся положение для того, чтобы укрепить свои позиции в борьбе с Британией.

Кайзер Вильгельм предложил царю Николаю заключить оборонительный договор. Принять предложение фактически означало разрушить военный союз Парижа и Петербурга. Сразу отвергать документ Россия не стала,  началась предварительная работа над текстом, но до подписания дело не дошло. Тем не менее уже на исходе русско-японской войны Германия снова попыталась добиться своего. Около острова Бьерке летом 1905 года состоялись переговоры двух монархов – русского и германского. Дальше произошло очень интересное событие: Николай поставил свою подпись на документе, который ранее обсуждался, но чуть позже царь принял решение, что договор вступит в силу, только если с ним согласится Франция.

Обычно эту историю подают как очередное «доказательство» нерешительности и безволия царя, вечно колеблющего и попадающего под влияние тех или иных придворных группировок. Но на самом деле нерешительность здесь совершенно ни при чем: царь сделал тонкий дипломатический ход. Ведя переговоры с Вильгельмом,  Николай показывал другим державам, что у России остается пространство для маневра.

Это был способ давления не только на Японию, но и на Британию с Францией, которые к тому времени  заключили договор Антанты.  Между прочим, в тексте документа был очень интересный пункт, согласно которому Николай обязывался побудить Париж присоединиться к договору. Если бы это удалось, то три государства образовали бы союз и всеевропейской войны, скорее всего, удалось бы избежать. Нетрудно догадаться, что в Европе появилась бы своего рода антибританская континентальная лига. На новом витке истории реализовалась бы  старая идея Наполеона. Вряд ли Николай рассчитывал, что удастся создать союз Германии, России и Франции, но переговоры с кайзером дали ему хороший дипломатический козырь, который можно было при случае пустить в дело. Подписанный договор в Бьерке был секретным, однако в нужный момент организовать утечку не составляло проблемы.

Как известно, война с Японией, за спиной которой стояли Британия и США, окончилась для нашей страны неудачно. Портсмутский мирный договор ослабил позиции нашей страны на Востоке. Но Россия отнюдь не была разгромлена и  в 1907 году заключила с Японией еще одно соглашение, по которому Северная Маньчжурия признавалась японцами сферой русских интересов. Россия сделала соответствующее признание интересов Японии в Южной Маньчжурии. В том же году Петербург и Лондон специальным договором уладили старые споры в Афганистане, Тибете и Персии. Россия отказалась от претензий на влияние в Афганистане, Тибету давались гарантии невмешательства в его внутренние дела, а Персию поделили на три зоны. Север этой страны контролировался Россией, юг – Англией, а середина фактически становилась буфером. Благодаря достигнутому компромиссу появилась тройственная Антанта, состоявшая теперь из Британии, России и Франции.

Германия и страны,  в той или иной степени зависимые от нее: Австро-Венгрия, Болгария и Османская империя, простиравшаяся вплоть до Персидского залива, - составляли пространство, которое обладало значительным экономическим потенциалом, мощными вооруженными силами и многочисленным населением. Германия выступила с идеей грандиозного проекта, призванного укрепить экономические связи внутри этого неформального союза. Речь шла о создании Багдадской дороги. Вот ее узловые точки: Берлин–Вена–Стамбул–Багдад–Басра. Учтем, что Берлин уже был связан железной дорогой с Гамбургом, таким образом, транспортная артерия должна была связать Атлантический и Индийский океаны.

В случае реализации проекта появился бы железнодорожный маршрут, альтернативный Суэцкому каналу. Это бы резко поменяло стратегический баланс на Ближнем Востоке. Германия получала возможность быстро перебрасывать свои войска к Персидскому заливу, который находился в зоне влияния Британии. Между прочим, в 1908 году в этом регионе британцы нашли нефть, что повысило и без того немалое значение Ближнего Востока. Багдадская дорога задевала и российские интересы: в Персии и в вопросе проливов.

Другие великие державы оказали давление на Германию. Поэтому в 1899 году Берлин согласился допустить французский капитал к проекту, в 1911 признал интересы России в Иране и выбрать маршрут подальше от российских границ. А вот с Британией немцы нашли «общий язык» только в июне 1914 года. Берлин передал Лондону право строительства железнодорожной линии южнее Багдада в направлении Персидского залива.

Примерно в это же время вновь начал закипать «балканский котел». Кризис, связанный с аннексией Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией, две балканские войны и, наконец, Сараевское убийство. События уместились в короткий период 1908-14 гг., и каждый раз они вызывали ожесточенное столкновение великих держав. Конфликты шли на фоне гонки вооружений, лихорадочных попыток переделить колониальные владения по всему миру и отчаянного дипломатического торга. Разбившаяся на блоки Европа неотвратимо катилась к решающей схватке.

Германия была готова к войне лучше других, но Антанта быстрыми темпами сокращала свое отставание. В 1913 году Россия  приняла «Большую военную программу по усилению армии», которая к 1917 году выводила бы наши вооруженные силы на совершенно новый уровень. Еще несколько лет мирного развития, и шансы Германии на победу упали бы до нуля. В Берлине это прекрасно понимали и ждали лишь повода для начала боевых действий. Через некоторое время такой повод представился.

Когда 28 июня 1914 года серб Гаврило Принцип убил наследника австро-венгерского престола Франца-Фердинанда, по всей Европе начались лихорадочные консультации. Как говорилось выше, Британия выступала с мирными инициативами, но в то же время сделала заявление, из которого можно было заключить, что Лондон собирается остаться в стороне от конфликта. Эдуард Грей в беседе с австрийским послом заговорил о войне между четырьмя государствами[vii]. Пятая держава, то есть сама Британия, оказывалась как бы и ни при чем.

Конечно, это поощряло Берлин и Вену на агрессивные действия, и  такой ход Лондона вполне объясним. Война была нужна Германии, но могла оказаться выгодной и Британии. Первая надеялась перекроить мировое устройство, вторая стремилась устранить своего основного конкурента, то есть Германию. Франция жаждала реванша за поражение 1871 года. А вот кому война была совершенно ни к чему, так это нам. Но 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Что делать в таких условиях России? Если позволить разгромить Сербию, то Австро-Венгрия получит возможность перебросить всю свою армию на границу с Россией. То есть война все равно начнется, но стартовые условия для нас будут гораздо хуже.

Германия твердо решила развязать войну, именно она объявила войну России, именно германские части пересекли границу с нашей страной и атаковали наш город Калиш (Калишская губерния Российской империи). На нашу страну напали, наша страна защищалась.

Это отрывок из книги "Противостояние. Расцвет и гибель Российской империи", автор Д. Каптарь

[i] Фишер. Ф. Рывок к мировому господству. Политика военных целей кайзеровской Германии в 1914-1918 гг. — М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 65-66.

[ii] Фишер. Ф. Рывок к мировому господству. Политика военных целей кайзеровской Германии в 1914-1918 гг. — М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 69.

[iii] Центрархив. Переписка Вильгельма II с Николаем II. C предисловием М.Н. Покровского.  — М.: Государственное издательство,  1923. С. 174.

[iv] Центрархив. Переписка Вильгельма II с Николаем II. C предисловием М.Н. Покровского.  — М.: Государственное издательство,  1923. С. 175.

[v] История дипломатии. Под ред. В.П. Потемкина. Т. 1. — М.: ОГИЗ, Государственное социально-экономическое издательство, 1941 г. С. 525.

[vi] История дипломатии. Под ред. В.П. Потемкина. Т. 2. Дипломатия в Новое время (1872-1919 гг.). — М.—Л.:ОГИЗ, Государственное  издательство политической литературы, 1945 г. С. 40.

[vii] История дипломатии. Под ред. В.П. Потемкина. Т. 2. Дипломатия в Новое время (1872-1919 гг.).— М. — Л.: ОГИЗ, Государственное  издательство политической литературы, 1945 г. С.252.

Среди множества писем, оказавшихся в моих руках за последние годы, лишь немногие заставили меня пожалеть о том, что некоторые истории всё же имеют конец.

Письмо доктора Эмиля Роше принадлежало именно к таким.

Когда я получила его, автору было далеко за семьдесят. Он давно оставил практику и жил в небольшом доме на юге Франции, окружённый книгами, воспоминаниями и тем особенным одиночеством, которое приходит к людям, пережившим большинство своих современников.

«Сударыня, — писал он, — мне довелось наблюдать множество смертей. Некоторые были трагическими, некоторые нелепыми, некоторые ужасными. Однако история мадам Мадлен де Валькур до сих пор не даёт мне покоя. Не потому, что я понимаю её лучше, чем прежде. Скорее наоборот. С каждым годом я понимаю её всё меньше.»

Далее следовали его воспоминания.

⸻

Впервые я увидел Мадлен Деверо весной 1888 года, за несколько недель до её свадьбы с Арманом де Валькур. Признаться, к тому времени её репутация уже добралась до Бургундии значительно раньше самой хозяйки.

Говорили многое. Что она вышла из бедной семьи. Что обладала необычайной красотой. Что оба её мужа умерли удивительно быстро. Что оба оставили ей весьма значительные состояния.

И что мадам Деверо обладает редким талантом заставлять мужчин принимать желания за чувства.

Насколько справедливы были эти слухи, судить не берусь. Однако должен признаться: впервые увидев её, я немедленно понял, почему они возникли.

Мадлен была прекрасна не той хрупкой красотой, которую принято воспевать в романах, а красотой человека, прекрасно осознающего собственную привлекательность. Она входила в комнату так, словно все принадлежало ей. Улыбалась, словно заранее знала, какое впечатление произведёт. Даже её смех обладал лёгким оттенком превосходства. Мир нравился Мадлен главным образом потому, что уступал её желаниям.

И хуже всего было то, что она имела для этого основания. Помню, в тот день она появилась в поместье впервые. Арман сопровождал её.

Слуги выстроились возле лестницы.

Семья собралась в большой гостиной.

Я ожидал увидеть обычную церемонию знакомства. Однако произошло нечто странное: когда Мадлен переступила порог дома, в комнате воцарилась такая тишина, что её невозможно было не заметить.

Разговоры оборвались. Несколько человек поднялись со своих мест. Старая леди Агнес даже выронила веер.

И хотя это продолжалось лишь мгновение, впечатление оказалось настолько сильным, что я запомнил его спустя десятилетия. Они смотрели на неё так, словно увидели не незнакомую женщину, а кого-то давно потерянного.

Мадлен, разумеется, заметила это и немедленно истолковала по-своему.

Она улыбнулась, неторопливо сняла перчатки и окинула взглядом гостиную. И, как мне показалось, осталась весьма довольна произведённым впечатлением.

Если память не изменяет мне, именно тогда она впервые совершила ошибку. Потому что решила, будто все присутствующие очарованы ею. Тогда как в действительности никто из них почти не смотрел на Мадлен. Они смотрели на нечто другое, что видели в её лице.

В последующие недели я видел мадам де Валькур почти ежедневно и должен признать, что если в доме существовала какая-либо тайна, сама Мадлен оставалась к ней поразительно слепа. Впрочем, тогда это не казалось удивительным. Она находилась в зените своего триумфа. Поместье принадлежало ей почти так же безраздельно, как прежде принадлежало Арману. Слуги угадывали её желания быстрее, чем она успевала их высказать. Гости восхищались её красотой. Соседи наперебой искали приглашения в Валькур. Даже старая леди Агнес, чьё одобрение считалось редкой привилегией, относилась к молодой хозяйке с нежностью, которую трудно было объяснить обычной семейной привязанностью.

Мадлен нравилось всё это. И нравилось вполне заслуженно.

Иногда мне кажется, что люди склонны слишком сурово судить тщеславие красивых женщин. Будь она мужчиной, её назвали бы уверенной в себе. Однако судьба распорядилась иначе, и потому многие охотно принимали её самоуверенность за порок.

Мадлен же не видела причин скрывать удовольствие, она носила лучшие платья, украшала оранжерею редкими цветами, устраивала музыкальные вечера, смеялась чуть громче, чем позволяли правила хорошего тона. И постепенно начинала вести себя так, словно родилась хозяйкой Валькура.

Однажды вечером я застал её в библиотеке. Она сидела возле камина с бокалом вина и листала старую книгу, явно не читая ни строки.

Увидев меня, Мадлен усмехнулась.

— Доктор, вы выглядите так, словно собираетесь сообщить мне смертельный диагноз.

— Пока нет.

— Жаль. В нашем доме становится немного скучно.

Она произнесла это с той лёгкой жестокостью, которая иногда свойственна людям, слишком уверенным в собственной неуязвимости.

Затем неожиданно добавила:

— Признаться, я ожидала от Валькуров большего.

— Большего?

— Загадок. Опасностей. Семейных проклятий. Чего-нибудь подобного. Вместо этого я получила компанию чрезвычайно воспитанных людей, которые обращаются со мной как с фарфоровой статуэткой.

Она рассмеялась.

Именно тогда дверь библиотеки открылась, и на пороге появилась леди Агнес. Старуха некоторое время молча смотрела на Мадлен словно та предмет, который считался навсегда утраченным.

Потом улыбнулась.

— Дорогая, вы опять сидите без света.

Мадлен удивлённо оглянулась, и лишь тогда мы оба заметили, что солнце уже зашло. В библиотеке царили сумерки. Камин давно погас, а единственная свеча на столе даже не была зажжена. Не знаю, сколько времени прошло с наступления вечера.

Ни я, ни Мадлен не смогли этого объяснить.

— Странно, — пробормотала она.

— Что именно?

— Мне казалось, сейчас не больше четырёх часов.

Леди Агнес подошла ближе, будто боясь спугнуть её.

— Ничего страшного, дитя моё. На этот раз всё проходит легче.

Улыбка Мадлен исчезла.

— Простите?

Старуха словно очнулась. Моргнула и немедленно перевела разговор на другую тему.

Однако я заметил, что пальцы, сжимавшие бокал, слегка дрожат. Возможно, впервые за всё время пребывания в Валькуре мадам де Валькур почувствовала нечто похожее на тревогу. Тогда она ещё не знала, что это было лишь начало.

Потому что через три дня весь Париж уже будет уверен, что новая хозяйка Валькура тяжело больна и почти не покидает своей комнаты.

А сама Мадлен узнает об этом последней.

События, о которых я собираюсь рассказать далее, произошли приблизительно через неделю после разговора в библиотеке, хотя точную дату теперь назвать затрудняюсь. К тому времени осень уже начала незаметно проникать в парк Валькура. Деревья ещё сохраняли листву, однако по утрам над долиной всё чаще поднимался туман, а вечера становились длиннее и темнее с каждым днём.

Мадлен между тем постепенно возвращала себе прежнее настроение. Во всяком случае так ей казалось. Она вновь устраивала прогулки, принимала гостей и даже начала подшучивать над собственной тревогой, называя происшествие в библиотеке следствием скуки и чрезмерного количества старых родственников под одной крышей.

Именно поэтому письмо, пришедшее из Парижа, потрясло её значительно сильнее, чем мог бы потрясти любой призрак. Я присутствовал при этом случайно. Мы находились в утренней гостиной. Леди Агнес вышивала возле окна. Арман просматривал газеты. Я беседовал с хозяином о его здоровье, когда лакей внёс почту.

Мадлен вскрыла конверт почти небрежно. Однако уже через несколько секунд лицо её изменилось.

Она перечитала письмо, потом ещё раз и медленно подняла голову.

— Арман, это какая-то нелепая шутка?

Муж отложил газету.

— Что случилось, дорогая?

Она молча протянула ему лист. Помню, что взгляд мой невольно скользнул по нескольким строкам.

Письмо принадлежало её близкой подруге. И содержало весьма странные слова. Подруга выражала сочувствие по поводу болезни Мадлен. Сетовала на невозможность приехать. Желала скорейшего выздоровления. И настоятельно советовала следовать указаниям врачей.

Некоторое время в комнате царила тишина.

— О какой болезни идёт речь? — наконец спросила Мадлен.

Арман выглядел искренне удивлённым. Леди Агнес подняла глаза от вышивки.

— Разве ты никому не сообщала о своём недомогании?

— Каком недомогании?

Старуха слегка нахмурилась.

— Но, дитя моё…

Она не закончила фразу.

Однако именно эта незаконченная фраза напугала меня сильнее всего, потому что в голосе леди Агнес звучало не притворство, не ложь. Она действительно была удивлена, словно происходило недоразумение, понятное всем присутствующим, кроме самой Мадлен.

В тот день молодая хозяйка впервые покинула дом без сопровождения. Через несколько часов она вернулась, бледная и молчаливая. И значительно менее уверенная в себе, чем прежде.

Лишь вечером она пришла ко мне без стука. Закрыла дверь кабинета и положила на стол несколько газет.

Столичные.

Свежие.

Я взял одну из них и почти сразу понял причину её состояния. Среди светской хроники действительно упоминалось имя мадам де Валькур. Автор заметки сообщал читателям, что после свадьбы здоровье молодой супруги вызывает серьёзные опасения, а сама она почти не появляется на публике вследствие загадочного нервного заболевания.

Вторая статья оказалась ещё хуже. Там прямо говорилось о приступах слабости. О бессоннице. О расстройстве памяти. О необходимости длительного лечения.

Некоторое время мы оба молчали.

Затем Мадлен произнесла:

— Доктор… я сегодня была в городе.

— И?

Она невесело усмехнулась.

— Меня жалели.

Я впервые увидел человека, который начинает понимать, что теряет контроль над ситуацией.

— Меня жалели, доктор. Люди, которых я никогда не встречала. Они спрашивали о моём здоровье. О приступах. О моих нервах. О моём выздоровлении.

Она подошла к окну.

Вечерний туман уже поднимался из долины и медленно затоплял парк.

— А самое неприятное заключается в том, что всё это началось раньше.

— Раньше чего?

Впервые за всё время знакомства, Мадлен выглядела действительно испуганной.

— Раньше моей свадьбы.

В комнате стало очень тихо.

— Что вы хотите сказать?

Она достала из сумочки вырезку, старую и пожелтевшую.

Я развернул её - статья была опубликована почти двадцать лет назад. Имя женщины в тексте оказалось другим, однако содержание выглядело пугающе знакомым. Молодая жена Армана де Валькура:

Нервное истощение.

Уединение.

Отказ от визитов.

Рекомендации врачей.

Слухи о тяжёлой болезни.

Я поднял глаза, Мадлен наблюдала за мной.

— Доктор…

И продолжила значительно тише.

— Скажите честно. Сколько жён было у Армана до меня?

Вопрос Мадлен застал меня врасплох значительно сильнее, чем она могла предположить. Разумеется, я знал, что до нынешнего брака Арман уже был женат. Об этом знала вся округа. Однако когда я попытался мысленно восстановить подробности, меня неожиданно постигло странное затруднение. Словно память натыкалась на пустое место. На пробел.

На нечто, чему следовало находиться здесь, но чего здесь почему-то не было.

— Две, — ответил я наконец.

— Вы уверены?

Вместо ответа я открыл справочник местных записей актов гражданского состояния, который хранился в моём кабинете.

Спустя несколько минут выяснилось, что уверен я был напрасно. Первая жена существовала. Вторая тоже. Третья…

Я нахмурился.

Потому что третья запись оказалась аккуратно вырвана.

Мадлен наблюдала за мной молча.

— Сколько? — спросила она.

Я помедлил, и это было ошибкой, потому что она итак поняла.

— Больше двух?

Я кивнул.

— Значительно больше?

На этот раз я промолчал.

Мадлен медленно опустилась в кресло. В её лице впервые появилось выражение, которого прежде я никогда не видел, выражение уязвимости. Всю свою жизнь она считала себя охотницей, а охотники плохо переносят момент, когда начинают подозревать существование соперника.

За окном между тем окончательно стемнело. Туман поднимался всё выше по склонам холмов и постепенно поглощал старый парк. Валькур исчезал в нём удивительно быстро.

Словно дом не стоял среди тумана.

Словно туман принадлежал дому.

Наконец Мадлен подняла голову.

— Доктор.

— Да?

— Если я завтра уеду… вы сможете помочь мне?

Этот вопрос я ожидал услышать меньше всего, ещё неделю назад подобная мысль показалась бы ей оскорбительной. Уехать означало признать поражение, а Мадлен не принадлежала к числу людей, легко признающих поражение.

— Разумеется.

Она кивнула, однако облегчения не испытала.

Напротив, лицо её сделалось ещё более бледным.

— Тогда объясните одну вещь.

— Какую?

— Почему я не уезжаю?

Некоторое время я не понимал смысла вопроса.

Потом она горько усмехнулась.

— Каждый вечер я принимаю решение уехать. Каждое утро собираюсь это сделать. Каждый день нахожу причину остаться ещё на сутки. Иногда мне кажется, что я просто хочу узнать правду. Иногда, что мне стыдно бежать. Но чем дальше, тем меньше я уверена в этом.

Она подошла к камину.

Пламя освещало её лицо странным образом, так, что на мгновение Мадлен показалась значительно старше своих лет.

— Доктор…

Она говорила очень тихо.

— Вы когда-нибудь чувствовали, что в доме за вами наблюдают?

В этот момент в дверь постучали.

Всего один раз.

Очень вежливо.

Мы оба вздрогнули, часы на каминной полке показывали четверть второго ночи. В такое время по Валькуру никто не ходил.

Я открыл дверь, но за ней никого не оказалось. Лишь серебряный поднос стоял на ковре. На подносе лежал конверт, запечатанный тёмно-красным воском, а на лицевой стороне каллиграфическим почерком было выведено:

“Для следующей госпожи де Валькур.”

Не для Мадлен.

Не для новой хозяйки.

Для следующей.

И когда я поднял глаза, то увидел, что лицо Мадлен лишилось последних красок.

Той ночью я больше не видел Мадлен. Лишь позднее, много лет спустя, мне довелось прочитать несколько страниц её дневника, относящихся к этим событиям. Именно благодаря им я знаю, что произошло после того, как она забрала письмо в свои комнаты.

По словам самой Мадлен, дождь начался вскоре после полуночи. Ветер бил в окна старого дома с такой силой, что ей долго не удавалось уснуть, и потому она сидела возле камина в спальне, всё ещё разглядывая конверт, который несколько часов назад обнаружила на серебряном подносе.

Печать была старой, воск потемнел от времени, и всё же письмо выглядело так, словно ему всего несколько недель.

Наконец Мадлен вскрыла его, внутри находился всего один лист без даты. Текст оказался коротким:

«Если вы читаете это письмо, значит семья всё ещё не оставила своих попыток.

Сейчас вам кажется, что вы приехали сюда по собственной воле.

Мне тоже так казалось.

Вероятно, вы уже заметили некоторые странности. Поверьте, это лишь начало. Очень скоро вам начнут говорить, что вы больны. Затем окружающие начнут верить в это, потом и вы начнёте сомневаться.

Именно этого они и ждут.

Если у вас ещё есть возможность покинуть Валькур - уезжайте немедленно. Не ждите объяснений. Не пытайтесь узнать правду. Не открывайте комнату на втором этаже.

И никогда не позволяйте им давать вам красное вино после захода солнца.»

На этом письмо заканчивалось.

Мадлен перечитала его трижды, потом недоверчиво рассмеялась.

Даже теперь, читая её записи, я почти слышу этот смех.

Она всё ещё пыталась объяснить происходящее розыгрышем, семейной легендой или чьей-то жестокой шуткой.

Однако внизу страницы находилась ещё одна строка. Настолько бледная, что сначала Мадлен её не заметила. Словно написавший долго колебался, прежде чем добавить последние слова.

«Я пишу это за шесть дней до своей смерти.»

После этого следовала подпись. Мадлен де Валькур.

Согласно дневнику, некоторое время она просто сидела неподвижно, подошла к зеркалу и вновь перечитала подпись.

Еще раз посмотрела на своё отражение, и впервые за всё время пребывания в Валькуре по-настоящему испугалась своего будущего.

На следующий день начали исчезать её письма.

В последующие дни события начали развиваться с быстротой, которая до сих пор кажется мне почти невероятной. Прежде всего исчезла камеристка Мадлен.

Ещё вечером молодая женщина помогала хозяйке раздеваться перед сном, а утром её уже не было в доме. На вопросы Мадлен слуги отвечали одинаково. Камеристка якобы получила письмо от родственников и покинула поместье до рассвета.

Однако когда Мадлен потребовала показать это письмо, выяснилось, что никто его не видел. Когда же она пожелала узнать адрес девушки, никто не смог его назвать.

Это был первый случай, когда я увидел её по-настоящему разгневанной. В тот день она объехала половину округа.

Вернувшись вечером, Мадлен ворвалась ко мне в кабинет без предупреждения и с такой силой захлопнула дверь, что со стены упал портрет.

— Они лгут.

Я никогда прежде не видел её настолько бледной.

— Кто именно?

— Все.

Она бросила на стол пачку конвертов.

Я узнал её почерк. Письма. Не меньше десяти.

Париж.

Лион.

Марсель.

Подруги.

Адвокаты.

Знакомые.

Люди, которым она писала последние недели.

Все письма оказались не отправленными, все до единого.

— Их нашли в кабинете Армана.

Некоторое время я не мог произнести ни слова.

Мадлен подошла к окну. За стеклом медленно опускались сумерки, Валькур тонул в тумане. Огни поместья загорались один за другим, будто огромный зверь открывал глаза.

— Завтра я уезжаю.

Она произнесла это спокойно.

— И на этот раз меня никто не остановит.

Увы, она ошибалась. На следующее утро экипаж действительно был готов. Чемоданы уложены, лошади запряжены. Даже слуги собрались во дворе. Всё выглядело совершенно обычным до тех пор, пока Мадлен не вышла из дома. По словам самой Мадлен, именно тогда она впервые увидела их - все семейство Валькур стояло на ступенях.

Арман.

Леди Агнес.

Старый дядя Огюст.

Двоюродные родственники.

Даже те, кого она прежде почти не встречала. Молча. Не двигаясь. Словно ожидали начала представления. Арман улыбнулся очень мягко и ласково.

— Куда ты собралась, дорогая?

— В Париж.

— Боюсь, это невозможно.

— Почему?

— Потому что ты больна.

Она истерически рассмеялась.

Тогда Арман протянул ей свежую столичную газету. На первой странице светской хроники среди прочих новостей находилась короткая заметка, Мадам де Валькур вновь не смогла покинуть поместье вследствие ухудшения состояния здоровья.

Под заметкой стояла дата - текущий день.

Газету напечатали ночью и о её отъезде никто не мог знать. Никто, кроме людей, стоявших на ступенях.

И впервые за всё время Мадлен поняла, что речь идёт уже не о странностях, не о совпадениях, и даже не о заговоре.

Её будущее здесь давно расписано. И кто-то рассчитал сценарий значительно раньше.

В тот вечер она всё-таки открыла комнату на втором этаже. Ту самую комнату, которую письмо запрещало открывать, и увидела портрет женщины, умершей почти сто лет назад.

Женщины, которая носила её лицо.

По словам Мадлен, дверь оказалась не заперта. Столько недель дом словно оберегал эту комнату. О ней не говорили. На неё не смотрели. Мимо неё проходили слишком быстро. И всё же стоило ей подняться наверх среди ночи и коснуться бронзовой ручки, как дверь открылась без малейшего сопротивления.

Комната оказалась огромной, значительно больше остальных спален дома. В камине тлели угли, на туалетном столике горели свечи. А в вазе возле окна стояли свежие белые розы.

Кто-то приходил сюда ежедневно.

Кто-то поддерживал жизнь в комнате, хозяйка которой умерла много десятилетий назад.

Однако Мадлен заметила всё это значительно позже. Сначала она увидела портрет, висевший над камином во весь рост. Молодая женщина в тёмно-зелёном платье смотрела на неё из позолоченной рамы с тем спокойным выражением лица, которое иногда встречается у людей, совершенно уверенных в своей власти над окружающими.

Это была Мадлен. Не похожая женщина, родственница или случайное сходство. Мадлен - лицо, глаза, родинка возле шеи, даже улыбка, которую она ежедневно видела в зеркале.

Под портретом золотыми буквами было выведено:

Мадлен де Валькур. 1783–1811.

Некоторое время она просто стояла неподвижно, потом подошла ближе… еще ближе, пока не разглядела медальон, который Арман подарил ей через неделю после свадьбы. Он был точен до мельчайших деталей, вплоть до едва заметной царапины на серебряной застёжке. Мадлен выбежала из комнаты, однако спустившись на первый этаж, обнаружила, что дом не спит. В большой гостиной горели свечи, вся семья собралась там, ожидая её появления. Никто не выглядел удивлённым и не спрашивал, где она была. Леди Агнес поднялась навстречу первой.

— Ты всё-таки решила посмотреть.

Мадлен рассказывала в дневнике, что именно тогда по-настоящему испугалась Армана - он выглядел счастливым. Как человек, который ждал чего-то очень долго и наконец дождался.

— Кто она? — спросила Мадлен.

Никто не ответил.

— Кто эта женщина?

Арман медленно подошёл ближе.

— Ты устала, дорогая.

— Кто она?!

Тогда леди Агнес тихо вздохнула и произнесла:

— Первая.

После этих слов в комнате стало так тихо, что Мадлен услышала собственное сердце.

— Первая из кого?

Старуха посмотрела на неё с искренним сожалением.

— Из тех, кто подошёл.

После этих слов, Мадлен бросилась к дверям. Выбежала на террасу, бежала по лестнице и добралась до ворот. Там её ожидало открытие - ворота были распахнуты. Никто не удерживал её, не преследовал. За воротами начиналась дорога, освещённая луной. И всё же она не смогла сделать ни шага, потому что возле дороги стояли люди - женщины, много женщин. Некоторые были молоды, некоторые старые, в дорожных платьях разных эпох. Они молча смотрели на неё из тумана, и каждая носила её лицо.

На следующее утро у Мадлен появилась первая жажда крови. Если читатель ожидает, что после этого откровения Мадлен немедленно покорилась судьбе, он ошибается. Возможно, именно её тщеславие спасло её дольше остальных. Возможно, гордость. А возможно, тот редкий вид упрямства, который заставляет человека бороться даже когда для других она бессмысленна.

На следующий день она заперлась в своих комнатах, отказалась от завтрака, оказалась видеть Армана, и разговаривать с леди Агнес. И, впервые за всё время пребывания в Валькуре, начала готовиться не к обману, а к побегу.

В тот вечер она пришла ко мне, помню её удивительно хорошо. За несколько недель она словно постарела на несколько лет. Не внешне, красота никуда не исчезла, но из глаз ушла лёгкость. Именно лёгкость делает молодых людей молодыми.

— Они лгали не во всём, доктор.

Это были первые слова, которые она произнесла.

— Что вы имеете в виду?

Мадлен молча протянула мне руку, я взял её, и она оказалась ледяной.

— Последние дни я почти не сплю. Не чувствую голода. Не чувствую усталости. Иногда слышу разговоры слуг через две комнаты, и просыпаюсь за несколько минут до того, как часы начинают бить.

Она невесело усмехнулась.

— А сегодня утром я поняла, что больше не могу смотреть на солнце.

Эти слова повисли между нами. За окном медленно сгущались сумерки, в парке кричали птицы, будто спешили покинуть окрестности дома до наступления темноты.

— Я не хочу становиться одной из них.

Она сказала это почти шёпотом, и я поверил ей полностью, потому что увидел перед собой уже не охотницу за состояниями. Не женщину, привыкшую использовать людей, а человека, который наконец понял цену собственной души.

Той же ночью она опять попыталась бежать: через старый парк, лес, холмы. Туда, где заканчивались земли Валькуров. По её словам, луна освещала дорогу настолько ярко, что она могла различать каждый камень под ногами, а сердце её билось с такой силой, будто чувствовало близость свободы. Она бежала почти час, может быть, больше, пока наконец не увидела впереди огни… деревня, люди, спасение!

Но надежда резко оборвалась - впереди возвышались ворота, чугунные, украшенные гербом семьи. Ворота Валькура. Она стояла перед главным въездом в поместье, от которого начала свой путь, а за воротами её уже ждала вся семья. Они не преследовали её, не искали, не звали назад. Просто стояли, заранее зная, где закончится её бегство. И тогда Арман произнёс слова, которые Мадлен записала в дневнике подчёркнутыми трижды. Слова, которые позже снились мне самому.

— Мы никогда не держали тебя здесь, дорогая.

Он улыбнулся.

— Просто часть тебя уже принадлежит этому месту.

После этого Мадлен почувствовала запах крови, не жажду или голод, а тонкий аромат. Он доносился не из дома, а от людей, живущих в деревне за холмом.

Последние страницы дневника мадам де Валькур, равно как и показания нескольких выживших слуг, позволяют мне с относительной уверенностью восстановить события той ночи. Хотя, признаюсь, некоторые подробности до сих пор кажутся мне настолько невероятными, что я не решился бы утверждать их под присягой. Если верить записям Мадлен, в последние дни она всё чаще ощущала присутствие женщины с портрета. Не знаю, следует ли понимать это буквально, была ли речь о видениях, вызванных страхом, или о чём-то ином, судить не берусь. Однако в одной из последних записей она пишет:

« Кажется, она меня ждёт. И чем сильнее я сопротивляюсь, тем счастливее становятся остальные.»

Насколько мне удалось установить, в ночь пожара вся семья Валькур действительно собралась в старой комнате. Слуги вспоминали это обстоятельство с удивительным единодушием. По их словам, хозяева выглядели не встревоженными, а торжественными, в ожидании исполнения давнего обещания. Около полуночи туда поднялась и Мадлен. Что произошло дальше, никто не видел, однако спустя годы мне довелось прочесть последнюю сохранившуюся запись её дневника, состоявшую всего из нескольких строк.

«Сегодня я наконец поняла, чего они хотят.

Они искали её. А нашли меня.»

Этим запись обрывается.

Дальнейшие события приходится восстанавливать по свидетельствам очевидцев. По словам одного из лакеев, вскоре после полуночи в восточном крыле появился запах дыма. По словам горничной, первой вспыхнула старая комната. Другие утверждали, что пожар начался возле портрета. Разумеется, спустя столько лет установить истину невозможно. Я могу говорить лишь о том, что видел собственными глазами. Когда меня разбудили, огонь уже охватил значительную часть дома. Помню, как пламя вырывалось из окон второго этажа, как слуги выбегали во двор с картинами, сундуками и семейными бумагами, крики, звон разбивающегося стекла.

И ещё помню Армана де Валькура. Он пытался вернуться в горящее крыло, снова и снова. Словно внутри оставалось нечто более ценное, чем собственная жизнь. Его удерживали, он вырывался, кричал и повторял одно и то же имя. Мадлен.

Или, возможно, другое. Теперь я уже не уверен, потому что среди шума пожара некоторые свидетели слышали совсем иное - имя женщины с портрета.

Леди Агнес я увидел возле главной лестницы. Старуха стояла неподвижно и смотрела на огонь. За всё время нашего знакомства я никогда не видел её плачущей, однако в ту ночь она плакала от горя. Так плачут люди, потерявшие надежду, которую берегли всю жизнь.

К рассвету восточное крыло Валькура превратилось в руины. Тело Армана нашли среди обломков старой комнаты. Несколько членов семьи также погибли. Тела Мадлен не нашли. Разумеется, большинство сочло это естественным следствием пожара, но я никогда не разделял этой уверенности.

Спустя двадцать два года получил открытку из Венеции, на ней не было подписи и обратного адреса. Лишь одна короткая фраза:

«Некоторые женщины всё-таки умеют уходить.»

Признаться, иногда мне кажется, что я узнаю почерк, но, возможно, в этом виновата старость. И всё же всякий раз, когда я вспоминаю мадам де Валькур, мне кажется, что где-то существует город, в котором она по-прежнему гуляет по вечерним улицам, по-прежнему смеётся своим красивым смехом и по-прежнему никому не позволяет решать за себя.

Если это действительно так, то она оказалась значительно опаснее семьи Валькур. И, именно поэтому, сумела победить.

Спасибо, что дочитали 💖🌟

Если вам нравятся мистические истории и городское фэнтези, другие мои рассказы можно найти здесь:

📖 Дзен: https://dzen.ru/id/6a1d4dcd1350203252a06303

📚 Автор.Тудей: https://author.today/u/mosan_and_soul/works