Серия «Лев Толстой»

Зимой 1878 года получили в Ясной Поляне письмо, в котором издатель г-н Теодор Рис уведомлял графа Толстого, что все три тома нового романа «Анна Каренина» готовы к печати и типография приступает к работе. Лев Николаевич хотел было писать ответ, но передумал и засобирался в Москву. Расцеловал супругу с детьми, облачился в тулупчик поплоше, обул валенки, треух нахлобучил. Доехал на санях до вокзала, откуда в вагоне третьего класса и отбыл. Дорогой намёрзся, самосадом пропах и, главное, изрядно проголодался. Вышел на перрон первопрестольной и остановился в нерешительности. Как поступить? Домой в Хамовники отправиться или в ресторане отужинать? Побаловать себя с дороги. Потянул носом дымный московский воздух. Вдохнул запах подовых пирогов, кликнул извозчика и велел в «Славянский базар» везти. Лихач, обозрев мужика в заношенном полушубке, зачесал было в затылке, но увидав двугривенный, хлестнул конька и с ветерком до ресторана домчал.

Вылез Лев Николаевич из саней, к дверям заведения направился, да не тут то было. Швейцар, вместо того, что б двери с поклоном распахнуть, навстречу шагнул и руки растопырил.

- Иди, - просипел, - сиволапый своей дорогой. Здесь чистая публика обедает, не тебе чета.

Смекнул Лев Николаевич, что виной такой встрече его наряд неказистый. Хотел было наглеца на место поставить, но передумал.

Стянул с головы треух, руки к груди прижал.

- Проголодался я, дяденька, - жалобным голосом молвит, - с утра маковой росинки во рту не было. Пусти, бога ради. Уж как-нибудь в уголочке устроюсь.

Стоит, носом шмыгает, глаза умильные строит, а сам в душе посмеивается.

- Не доводи до греха, - супится швейцар. – Ступай в трактир, там и подъедайся.

Толстой, знай, не сдаётся. Уверяет, что странник он из Тулы. Наслышан о яствах московских и мечту имеет в зеркальном зале осетровой ушицы с серебряного блюда отведать. Копеечка заветная за долгую жизнь скоплена, а коль не хватит, так обед кухонным мужиком отработает.

Побагровел швейцар, собрался городового кликнуть, да тут подкатили сани и из них, в собольей шубе, Савва Иванович Мамонтов выбрался. Только глянул, враз Льва Николаевича признал.

- Несказанно рад встрече, - говорит. – Большая радость лицезреть ваше сиятельство. Никак поужинать решили?

- Хотел было, - отвечает Толстой, - да господин швейцар не пускает. Обличием, уверяет, не подхожу.

Савва Иванович так на стража глянул, что у того волос поседел. Затем перед графом дверь открыл, а набежавшим официантам сквозь зубы что-то процедил. Тотчас Льва Николаевича под белы руки к столу проводили, и давай угощать-потчевать.

Поел граф и домой отправился. Швейцару же, за нерадивость, метрдотель чертей задал и месячного жалования лишил.

Два следующих дня Толстой в заботах провёл, а на третий решил опять ресторан посетить. Уж больно его случившийся анекдот повеселил. Даже задумался, не написать ли рассказ о мытарствах крестьянина, в город приехавшего.

Облачился опять в дорожный тулупчик и велел кучеру на Трубную к «Эрмитажу» гнать. Да не к крыльцу, а шагов за сто остановиться.

Ясное дело, история повторилась, хотя Лев Николаевич и продрог, пока его кто-то из гостей не признал, а швейцар нагоняй не получил. Съел граф пяток устриц и в «Яр» отправился. Там привратником бывший городовой служил. Этот долгих разговоров вести не стал и Толстого сразу же затрещиной одарил. Скандал до небес разразился, да такой, что швейцар место потерял.

Заволновался придверный люд, затосковал. Виданное ли дело, чтоб барин графского происхождения мужиком рядился и, забавы для, беды на служителей накликивал.

Но, как говорится, кто хитер - тот недругу нос утер. Не долго думая, обзавелись швейцары-привратники фотографическим карточками Толстого. А кому не достались, на бумажке приметы графа записали. Так что стоило Льву Николаевичу на следующий день в «Стрельну» прикатить, как швейцар к нему соколом ясным подлетел.

- Милости просим, ваше сиятельство, - приговаривает. – Будьте любезны.

Досадно графу стало, но виду не подал. Отужинал без аппетита и скорее домой.

Назавтра со своим кучером одёжкой поменялся. Кнут за кушак засунул, шляпу на брови надвинул и поехал по ресторанам. Поди, узнай его в таком обличии!

Да только московских крученных-верченых привратников подобным маскарадом уже не взять стало.

- Здравия желаем, господин граф, - кланяются. – Наше почтение…

Загорелся Лев Николаевич. То матросом одетый в заведение явится, то монахом, а то и прокажённым. Всё без толку. Отныне у каждого швейцара или портье графский портретик в кармане имеется. Дворники, сторожа, вахтёры, проводники в поездах из тысяч лиц теперь Льва Николаевича узнают. Привратники домов терпимости и те к знатному посетителю готовы.

Тем временем слухи по городу ползут, каждый краше другого.

Одни рассказывают, что подходит к прохожим мужик в тулупе и просит дозволения облобызать. Кто соглашается, того он сотенной бумажкой одаривает. Мужик тот и есть граф Толстой, через писательское ремесло на голову скорбный ставший.

Другие, что Лев Николаевич своего незаконнорожденного сыночка приехал разыскать. Отпрыск тот в трактире половым служит и родинку фамильную на спине имеет.

Третьи такое несут, что и повторить зазорно.

Шумит Москва!

Типографии, почуяв спрос, открытки с Толстым печатают, газеты с журналами – статьи с фотографиями публикуют, мастерские – бронзовые бюсты льют. Игральные карты с лицом графа на «рубашке» появились. Матрёшки. Раскраски для детей. Настольная игра «Найди Толстого»!

Лев Николаевич давно в Ясную Поляну вернулся, и думать о своём фиаско забыл, а «эпидемия узнавания», охватив Тверь с Новгородом, до самого Санкт-Петербурга докатилась. И оттуда уже по всей империи расползлась.

Молодёжь в блузы «толстовки» оделась. В парикмахерских дамы у куаферов завивку «Leo» требуют. Фабричные мастера - сапоги «Николаевич» носят. Ребятня себе бороды из мочала клеит.

Повсюду секты, кружки, товарищества.

В стране, где грамотных людей раз-два и обчёлся, а осиливших «Войну и мир» и тысячи не наберётся, писатель Толстой самым узнаваемым человеком стал.

Морок и дурман!

***

Дмитрий Сергеевич Мережковский писал: «Слава Толстого - первая всечеловеческая слава без крови…».

Нельзя с ним не согласиться.

Лето выдалось таким жарким, что горели леса, а в Туле дважды провели молебен о даровании дождя. По-осеннему пожелтевшая листва вековых лип, облетев, засыпала дорожки усадьбы. В доме, несмотря на распахнутые настежь окна, стояла духота. Оттого Толстой и приехавший утром в Ясную Поляну Чехов расположились в садовой беседке.

Служанка принесла запотевший глиняный кувшин с квасом и два высоких зелёного стекла кубка. Ушла, но вскоре вернулась с блюдом фиолетово-чёрных слив.

- Ещё чего изволите?

- Ступай, - велел граф и, глядя ей вслед, пожаловался Чехову, - Из-за жары прислуга точно сонные мухи. Да я и сам за неделю ни строчки не написал.

- Позвольте полюбопытствовать, над чем сейчас работаете?

- Анатолий Фёдорович Кони, – помедлив, ответил Толстой, - рассказал историю из своей практики. О том, как на суде присяжный заседатель узнал в обвиняемой проститутке, девушку, много лет назад соблазнённую им. Внезапно заинтересовавшись, я принялся размышлять о подобных превратностях жизни. На ум стали приходить слышанные прежде случаи, да из собственной жизни многое всплыло.

Толстой осекшись, закашлялся. Взял в руку кубок с квасом. Поставил на место.

- Давайте сходим на реку. Наша Воронка хоть и обмелела за эти дни, а всё же на берегу прохладнее, чем здесь

Он поднялся. Встал и Чехов.

- Хотел написать повесть, но, из-за обилия материала, похоже, выйдет роман.

- Замечательно, Лев Николаевич!

- Пока рано что-то говорить, - поморщился Лев Николаевич. – Сама тема оказалась настолько тяжела, что отнимает чересчур много душевных сил, а подобное в моём возрасте непозволительная роскошь.

Толстой принял Антона Павловича под руку и оба неспешно двинулись к реке.

- Поведайте, лучше, что написали за последнее время. Я, поверьте, неустанно слежу за вашим творчеством.

- Премного благодарен, - смутился Чехов. – Заканчиваю пьесу, хотя, признаюсь, драматург из меня неважный.

- О чём же?

- Пожалуй… о любви. О попытках найти себя в искусстве.

- Жаль, - остановившись, перебил Толстой. – Не скажу, что ваши пьесы дурны, но раз уж увлеклись сценой, то почему бы не писать о народной жизни? Кто как не вы в великолепном «Злоумышленнике» смогли передать мужицкий ум и хитрость, скрывающиеся за нелепыми «знамо» да «чаво». А послушайте, какие речи мужик произносит на театральных подмостках. Сплошное умствование и афоризмы. Вот к чему должен приложить талант драматург, а не в «найти себя в искусстве». Задумайтесь!

Граф в сердцах топнул ногой и дальше шёл молча.

- Простите старика за резкие слова, - наконец сказал Толстой. – Из-за проклятой жары становлюсь так раздражителен, что порой сам себе противен.

- Не говорите так, Лев Николаевич, – протестующе прижал руки к сердцу Чехов.

Дойдя до берега речушки, Толстой повалился на землю и стянул один за другим сапоги. Блаженно улыбаясь, пошевелил пальцами ног.

Антон Павлович, опасаясь испачкать светлые брюки о траву, постелил носовой платок и присел рядом.

- Было бы славно, - мечтательно произнёс граф, - преподнеси вы однажды театральной публике не очередного бессмысленного Гамлета, а простого русского мужика. Грязного, зловонного, нищего, безмерно страдающего, но с хрустально чистой душой. Вот тогда разряженные господа покорчились бы. Поёжились! Как думаете?

- Несомненно, - согласился Чехов, прекрасно понимая, что подобная пьеса в день премьеры будет освистана, а ему придётся вернуться к фельетонам в провинциальных журналах.

- Рад, что понимаем друг друга, - обрадовался Толстой. – Теперь же, пока не хватил солнечный удар, самое время искупаться.

Граф, расстегнув верхние пуговицы, стащил через голову блузу.

- К сожалению, - занервничал Чехов, - не догадался захватить в поездку купальный костюм.

- Пустое, - подмигнул Толстой. – Господь, создавая человека, первым делом одарил его одеждой предназначенной для купания. Называется «костюм Адама».

Антон Павлович взялся протирать пенсне, стараясь не смотреть на графа. Раздевшись, тот больше не напоминал могучего старца. Опали плечи, покрытые старческими пигментными пятнами. Повисла складками кожа на боках. Бледные, перевитые венами ноги казались чрезмерно тощими.

Зайдя по грудь в реку, Толстой, ухнув, окунулся с головой и тотчас вынырнул. Мокрые пряди волос облепили лицо

- Не решились? – крикнул он.

Не дожидаясь ответа, поплыл саженками вверх против течения. Несколько взмахов руками и густые заросли ивняка скрыли пловца. Одно время ещё слышался плеск и тяжёлое дыхание графа, но вскоре стихли.

- Занятно, - подумал Чехов, - что русский барин и в наши дни может без стеснения расхаживать нагим перед всяким, стоящим ниже по происхождению. Готов часами говорить о просвещении народа, а затем, запросто помочиться посреди деревни, не обращая внимания на баб и мужиков.

- Господи, откуда во мне столько яда? - тотчас устыдился Антон Павлович. – Во всём виновата жара!

Однако уже начал зреть набросок рассказа о голом помещике и лакее.

- Только, пусть это будет не лакей, - прищурился Чехов, рисуя в голове картину, - а управляющий имением. Барин, стоя нагим по колено в воде даёт указания управляющему. Нет, не то... Выговаривает домашнему учителю? А лучше – учительнице. Англичанке или немке? Англичанке!

Антон Павлович достал из кармана пиджака блокнот и карандаш.

- Он крупный, толстый человек с очень большой головой. Учительница же высокая, тонкая с выпуклыми рачьими глазами и птичьим носом… Хорошо-хорошо...

Чехов прикрыл глаза, представляя рождающихся персонажей.

- Барин, допустим, собрался купаться нагишом, а как там оказалась англичанка? Вот вопрос… Прогуливалась у реки? Писала этюды на берегу? Отчего, увидев помещика, сразу не ретировалась?

Плеснула вода.

- Поведаю вам местную притчу, - раздался голос Толстого.

Чехов от неожиданности выронил карандаш. Увлекшись, он не заметил возвращающегося графа. Тот, лёжа на спине, и чуть бултыхая ногами, неспешно плыл вниз по течению.

- Мужики рассказывают, что в прежние времена жила здесь русалка, - продолжал Лев Николаевич. - Старая, облезлая и со скверным характером. Воровала уток с гусями, могла, затаившись у мостков, выхватить у прачки бельё. Но, главное, неизменно рвала у рыбаков снасти.

Толстой выбрался на берег, запрыгал на одной ноге, вытрясая воду из уха.

- Но, если вечером оставить на прибрежном песочке кружку хлебного вина, то смело забрасывай сети. Да ещё, глядишь, чертовка сама в них рыбы нагонит.

Лев Николаевич, отжав бороду, натянул на мокрые плечи исподнюю рубаху.

- И всё бы хорошо, не прознай об этом батюшка. Виданное ли дело, возмутился, чтоб православный люд с нечистью якшался. Пришёл на берег, отчитал молитву, а потом, для верности, ещё и серебряный крест в воду сунул. Русалку, как ветром сдуло, - Толстой озорно блеснул глазами, - а вместе с ней и рыба ушла. Одна мелюзга осталась.

- Рыбалка! – осенило Чехова. – Помещик и англичанка одинаково неравнодушны к ужению рыбы. И вот, на рыбалке, крючок цепляется за камень. Барин раздевается донага и лезет в реку. Англичанка же, этакая дочь Альбиона с поджатыми губами, презрительно смотрит на голого варвара.

- Замечательная история. Да и сегодняшний день - истинное удовольствие, - просияв, вслух произнёс Антон Павлович.

- Не жалеете, что навестили меня?

- Ни в коем случае! – ответил Чехов, прикидывая, что по дороге домой, можно будет дописать рассказ и уже завтра отнести в «Осколки», где заплатят никак не менее десяти копеек за строку.

Паровоз прибыл на Козлову Засеку в час ночи. Идти в это время к усадьбе было никак невозможно, оттого Пётр Петрович, договорившись со стрелочником, скоротал остаток ночи в служебной каморке станции. На рассвете взбодрился чашкой кофе из предусмотрительно захваченной термической фляги. Застегнул на все пуговицы макинтош и, раскрыв зонт, зашагал к цели.

- Великая удача, что граф согласился на интервью, - обходя лужи, вспоминал Пётр Петрович слова редактора. – Последнее время нашего брата Толстой не жалует, а тут сама судьба улыбнулась. Уж не подведи.

Не прошло и часа, как впереди, затянутые осенним утренним туманом, показались избы Ясной Поляны. Подойдя к первому дому, Пётр Петрович кликнул хозяина и, посулив гривенник, велел проводить себя в господскую усадьбу.

- Отведу, - мужик почесал грудь под длинной несвежей рубахой.

Бормоча под нос, скрылся в избе, но вскоре вернулся, облачённый в суконную поддёвку и с картузом на голове.

- Ждёт барин-то? – зевая и крестя рот, спросил он.

- Ждёт.

Вышли к заросшему почерневшим рогозом пруду и поднялись на пригорок с вековыми берёзами.

- И вот я, - взялся проговаривать про себя Пётр Петрович начало статьи, - иду по нерукотворному храму величайшего из писателей. Здесь гений Толстого создал «Войну и мир». Под сенью этих деревьев обдумывал образы героев «Анны Карениной».

Пройдя ещё немного, оказались на липовой аллее, усыпанной пожелтевшими мокрыми листьями.

– Давай деньги. Вон усадьба-то, - сказал мужик, указывая на белый каменный дом с зеленою крышей и стеклянной верандой.

На крыльце дама в охотничьей амазонке играла с сеттером.

- Княгиня Оболенская, - шепнул провожатый. – Дочь Льва Николаевича.

Пётр Петрович направился было к ней, но провожатый ухватил за рукав.

- Куда? – зашипел он. – Видишь флигель? Туда ступай.

Невзрачная постройка с облупившейся извёсткой казалась нежилой.

- Иди, иди, - махнул рукой мужик и, повернувшись, побрёл назад в деревню.

Пётр Петрович, прошёл по доске, перекинутой через лужу и оказался у потемневшей от времени узкой двери. Толкнув её, зашёл в сени и, споткнувшись в темноте, налетел на стоящий у стены велосипед.

- Кто там? Входите, – раздался голос.

Пётр Петрович открыл вторую дверь и застыл. Там, сидя на корточках, седобородый старик топил печку нарубленными берёзовыми сучьями. Заметив гостя, выпрямился, почти коснувшись головой потолка, и перед Петром Петровичем предстал граф Лев Николаевич Толстой. В знаменитой тёмно-синей блузе, подпоясанной ремнём. В «говяжьих» сапогах. В круглой войлочной шапочке. Дворянин и крестьянин. Писатель и философ. Совесть человечества!

- Ко мне? – досадливо поинтересовался граф.

Пётр Петрович немедленно представился, предъявив телеграмму с согласием прибыть для интервью.

- Что ж, - хмуро ответил Толстой, - прошу в кабинет.

Прошли в соседнюю комнату с простой железной кроватью и тремя некрашеными столами, заваленными бумагами, книгами, корректурными листами.

Граф указав гостю на стул, сел напротив. Уставился, не мигая холодными, какими-то волчьими глазами из-под нависших бровей.

- «Глаза зеркало души», - пронеслось в голове Петра Петровича.

- Могу уделить не более четверти часа, - сухо сказал Толстой. – Переписка и работа над новой статьёй сжирают всё время.

- Разумеется, - спохватился гость, доставая из кармана блокнот. – Позвольте сразу же предупредить, что некоторые вопросы могут вызвать недоумение. Однако, таковы интересы наших читателей.

- Занятно, - откинулся на стуле граф. – Слушаю.

- Правда ли, что собираетесь в кругосветное путешествие на воздушном шаре, и уже имеется договорённость с французским авиатором Делагранжем?

- Вздор, - усмехнулся граф. – И в голову подобное не приходило.

- Что едите на завтрак?

Толстой удивлённо вскинул брови.

- Это действительно волнует ваших читателей?

- Многие хотели бы знать, - виновато пожал плечами Пётр Петрович.

- Что же, извольте. Два варёных яйца, картофель, что-нибудь из зелени и обязательно выпиваю кружку молока.

Пётр Петрович, сделав пометку в блокноте, удовлетворённо кивнул.

- Случались ли за последнее время покушения на вашу жизнь?

- Бог миловал. Впрочем, несколько раз, получал посылки с верёвочной петлёй и куском мыла. А на той неделе подбросили записку с нарисованной могилой, черепом и кинжалом. Поглядим, что будет дальше. Жить осталось недолго, а потому не стоит беречься.

- Кого бы рекомендовали прочитать из современных европейских писателей?

- Никого.

- А из соотечественников?

- Многих, - Толстой задумался. – Однако имён, увольте, не назову. Вдруг упущу кого и обижу.

- Кого бы выделили из художников?

- Советую приглядеться к Орлову Николаю Васильевичу. Не знаете такого? Кстати, из крестьян нашей тульской губернии. Всенепременно ознакомьтесь с его картинами.

- Обещаю, - сказал Пётр Петрович. – Ещё вопрос. Какой из городов вам более по душе?

- Каждый отвратителен, ибо является гнездом всевозможных пороков. Пьянство, разврат и леность процветают в этих болезненных нарывах на теле империи. Человек послан Создателем на землю, на ней и должно трудиться в поте лица добывая свой хлеб.

- Выходит, плоды и успехи цивилизации, проявляющиеся в больших центрах, ни к чему?

- Цивилизация! – стукнул ладонью по столу Толстой. - Кто вам внушил, что накопление уродливых инстинктов человечества ведёт к счастью! С чего это? Разве не было до нас цивилизаций? Была египетская, потом вавилонская, ассирийская, еврейская, греческая, римская. Где они? Привели к счастью? Погибли, и туда же пойдет и наша!

Карандаш гостя так и летал по страницам записной книжки.

- Как относитесь к своим последователям «толстовцам»?

- Совершенно несносный народ, - отмахнулся граф. – Рядятся в лапти-армяки и несут несусветную чушь, а, главное, бездельничают. Одно хорошо, не пьянствуют.

Пётр Петрович, сдерживая улыбку, записал.

- Ваше мнение о последнем греко-турецком столкновении?

- Скажу, что мои симпатии на стороне турок.

- Вот как? – удивился Пётр Петрович. – Казалось бы, в противостоянии христиан и мусульман, примете сторону первых.

- Мне одинаково чужды как греки, так и турки, а религия здесь совершенно не при чём. Однако симпатии и антипатии рождаются независимо от нас. Сами по себе. Представьте, что видите посреди дороги двух дерущихся псов. Желаете того или нет, но начинаете благоволить одному из них. Может быть, нравится его окрас. Может быть он ловчее, или, наоборот, слабее. Неважно.

- Никогда над этим не задумывался, но, пожалуй, так и есть..

- Так вот, - продолжал Толстой, - бывая в Туле, непременно посещаю лавку, где двое турок торгуют рахат-лукумом и превосходными кофейными зёрнами. Замечательные люди! Далее, надеюсь, не надо объяснять?

Пётр Петрович заметил, что суровые складки на лице графа разгладились, а глаза лучатся неподдельным весельем.

- Знаете, - помедлив, сказал Лев Николаевич. - Всё же не пишите о греко-турецком конфликте. Не то из каждого моего слова невероятные теории выстраивают. Noblesse oblige (положение обязывает).

- Как будет угодно.

- Что же, - Толстой встал, протянул ладонь для рукопожатия, - боюсь, что четверть часа вышли. Пора приниматься за работу. Буду рад встретиться снова.

***

На станции, уперев руки в бока, визгливо ругались две торговки клюквой. Пётр Петрович, куря в отдалении, прикидывал, на чьей стороне была бы его симпатия, сцепись тётки всерьёз.

- Пожалуй, за ту, что в цветастом платке, - наконец решил он. – У моей квартирной хозяйки такой же.

Выдыхая клубы пара, прибыл паровоз, таща за собой мокрые от моросящего дождя вагоны.

Пётр Петрович сел у окна и когда поезд тронулся, увидел, что торговки всё же подрались и баба в ярком платке, ухватив за косу соперницу, одерживает верх.

Он достал блокнот и, улыбаясь своим мыслям, принялся перечитывать наброски интервью.

В августе 1895 года Чехов приезжал к Толстому в Ясную Поляну.

«Я прожил у него 1,5 суток. Впечатление чудесное. Я чувствовал себя легко, как дома, и разговоры наши со Львом Николаевичем были легки».

(из письма А. Суворину, 21 октября 1895 г. Мелихово)

***

Лев Николаевич встретил Чехова на въезде в усадьбу. Сам открыл створы тяжёлых кованых ворот и, несказанно смутив Антона Павловича, подал руку, помогая покинуть бричку. Молча обнял, хлопая по спине, точно старого приятеля.

- Навещал вчера, - внезапно, вместо приветствия заговорил Толстой, - умирающего старика из Деменки…

Граф на мгновение задумался.

- О чём он? Из какой ещё Деменки? – пронеслось в голове Антона Павловича.

- Тот прожил жизнь холостяком, не имея жены и не заведя детей. А знаете, чем гордился на пороге смерти? Тем, сколько работал. «Редко кому удается столько поработать» молвил. До прошлого года один убирал два надела. Что скажете?

- Что он хочет услышать? - растерялся Чехов. – Хорошо это и плохо? То, что мужик жил без семьи, должно быть, неправильно. Правда, потрудился в своё удовольствие. Хотя, какое там, к чёрту, удовольствие! Или это обо мне? Я тоже одинок.

Толстой молчал, ожидая ответа.

- Порой кажется, - осторожно произнёс Антон Павлович, - у нас даже в человеческом счастье есть что-то грустное.

- Ах, как верно замечено, дорогой мой! – вновь раскрыл объятия Лев Николаевич.

Затем, приняв Чехова под локоть, повёл к дому, расспрашивая, легко ли тот добрался, не устал, не голоден ли?

Дойдя заросшего кувшинками пруда, Толстой замедлил шаг и лукаво взглянул на Антона Павловича.

- Гостил у меня как-то Ваня Тургенев, с которым, сознаюсь, имел привычку нет-нет, да и разругаться. Но в тот раз  наши беседы протекали на удивление славно. Провели полдня в разговорах и решили искупаться. Забрался я в воду и думаю, подшучу-ка над Ваней. Забил руками, захрипел и давай делать вид будто тону. «Помогите!» надсаживаюсь. «Спасите!»

Лев Николаевич затрясся от смеха.

- И что, думаете, полез спасать? Как бы не так. Закричал «Караул!» и побежал на помощь звать.

- При чрезмерном волнении, - деликатно заметил Чехов, - люди зачастую теряются.

- А уж разобиделся потом, – фыркнул Толстой. - Руки, сказал, больше не подаст.

- Всё же помирились?

- Соня помирила. Мне дипломатия не свойственна. Как родился бунтарём, так и остаюсь. Слышали, поди, что книгу «Царство Божие» власти публиковать запретили? Пришлось за границей печатать и тайком ввозить. Так полиция теперь за одно хранение арестовывает! Говорят, мол, устои Империи подрываю.

Чехов понимающе вздохнул.

- Я же, им в пику, сейчас новый трактат пишу, - подбоченился Толстой. – Об отказе от воинской повинности. Вот отдохнёте с дороги, ознакомитесь и непременно добавите что-нибудь от себя. С присущей только вам остротой и пронзительностью. А затем, подпишем вместе! «Л. Толстой и А. Чехов».

Антон Павлович вздрогнул.

- Долг российского литератора защищать свой народ в тяжёлую годину, - Лев Николаевич возвысил голос. - Не прятаться, не кричать «Караул!», а бороться, засучив рукава. Воевать, если угодно.

Хотя оба были одного роста, Чехову показалось, что Толстой нависает над ним. У Антона Павловича перехватило дыхание, стало тяжело дышать.

- Поверьте словам умудрённого жизнью старика, - продолжал граф. – Лет через десять-двадцать наши романы и повести покажутся читателям скучны и неинтересны. А, вот, имена запомнятся исключительно подобными поступками. Да и чего бояться?! Мои года на исходе, а вы, знаю, нездоровы. К тому же, на открытый конфликт государь пойти не решится, хотя последствия, разумеется, не заставят себя ждать.

Антон Павлович подумал, что хорошо бы броситься бежать. Бежать со всех ног. Во все лопатки! Добраться до железнодорожной станции, сесть на поезд и ехать. В Мелихово, в Ялту, за границу, на край света, к чёрту на рога!

Чехов, достав платок, откашлялся. Беспомощно улыбнулся.

- С восторгом принимаю предложение.

Привезя в Ясную Поляну молодую жену, Лев Николаевич поспешил познакомить Софью Андреевну с немногочисленной прислугой. Первым делом сводил на конюшню, где, подложивши под голову седло, спал худой рыжий мужик.

- Изрядный gredin (негодяй), – указал на него граф, - но конюх знатный.

Осмотрев лошадей, отправились на псарню. Там Лев Николаевич, тотчас позабыв о супруге, принялся обсуждать с псарём некую «высворку», одновременно успевая трепать за уши щенков и угощать сухарями набежавших борзых.

Заглянули в прачечную, но никого не застав, решили вернуться в усадьбу.

- Повариха на кухне, где ей ещё быть, - беспечно объяснял граф. – Горничная в доме. Или у меня две горничные?

Наморщил лоб, вспоминая.

- Впрочем, peu importe (неважно), - рассмеялся он. – Вступай во владения. Нанимай, казни и милуй по своему усмотрению. Отныне ты здесь хозяйка.

Софья Андреевна едва поспевала за стремительно шагающим мужем, с ужасом представляя величину свалившихся забот. Следовало починить большую часть рассохшейся и разваливающейся мебели, сменить обои, вставить в рамы треснувшие или выбитые стёкла. Поручить сшить постельное бельё, без которого здесь легко обходились, навесить несколько дверей и ещё бог знает что.

- À propos (кстати)! – воскликнул Лев Николаевич, указывая на старуху в тяжёлом, расшитом стеклярусом платье, сидящую на ступенях крыльца. – Это Марта.

Старуха курила трубку.

- Наша экономка? – осторожно поинтересовалась Софья Андреевна.

Лев Николаевич остановился. Пожевал губами, пытаясь воскресить в памяти, чем занята в усадьбе странная старуха.

- Не думаю, - наконец ответил он.

И ушёл в дом.

***

Несколько последовавших месяцев было посвящено наведению порядка в усадьбе. Артели плотников сменяли каменщики и маляры. Печник чистил дымоходы и перекладывал плиту на кухне. Во дворе, по колено в стружке, трудились столяры. Пахло краской, свежим деревом и известью.

Софья Андреевна неустанно следила за работами, проверяя, хваля а, порой, и отчитывая за нерадивость. Когда же выдавалась свободная минутка, осторожно расспрашивала дворню, пытаясь узнать, кто такая Марта. Дальняя родственница? Приживалка? Состарившаяся кормилица?

- Мне про то не ведомо, - отвечала горничная, отводя глаза.

- Сколь себя помню, - говорила кухарка, - столько и её. Съест поутру пирожок, выпьет чашку молока, тем и сыта весь день. Словно птичка.

Прачка, конопатая хохотушка, вмиг посерьёзнев, прошептала на ухо, - В деревне говорят, что старуха здесь обреталась, когда имения и в помине не было, а вокруг стеной лес стоял. Лучше, барыня, её не трогать.

Не сказать, чтобы присутствие в доме Марты досаждало Софье Андреевне. Та большую часть дня проводила в своей комнатушке, изредка выходя на крыльцо выкурить трубку. Однажды случилось увидеть, как старуха вполголоса что-то выговаривала служанке и даже ткнула её острым костяным кулачком. В другой раз – как заботливо укрыла платком, заснувшую на табурете кухарку.

Вскоре Софья Андреевна забеременела и произвела на свет мальчика. Забот прибавилось, а спустя год, родилась дочь. Впрочем, усадьба, точно корабль, получивший хорошего капитана, без происшествий уверенно плыла по житейскому морю. Был построен хлев на десяток коров, овчарня и свинарник. В новом пчельнике под липами гудели пчёлы. Радовал разбитый фруктовый сад и сверкающие стёклами теплицы. По заведённому отныне порядку, каждое утро дворня и работники собирались у крыльца дома, где получали от Софьи Андреевны указания на предстоящий день. На ступенях, попыхивая трубкой, неизменно сидела Марта.

Однажды старуха пропала на несколько дней. Чашка молока и пирожок стояли на кухне нетронутыми. Софья Андреевна, привыкшая к её незримому присутствию, встревожилась.

- Ne t'inquiète pas (не волнуйся), - посмеиваясь, успокоил жену Лев Николаевич. – Видно захворала и в лес отправилась. Она точно собака, как заболеет, так уходит и целебные травы ищет.

В доме, тем временем, стало твориться неладное. Сквозняк распахнул окно в библиотеке и с такой силой захлопнул, что посыпались стёкла. В чулане мыши прогрызли ларь с мукой. Принялась нещадно коптить плита на кухне. В довершении всего, Софья Андреевна подвернула ногу на лестнице, и пришлось послать за доктором. Ночь прошла беспокойно, а утром оказалось, что внезапно запивший конюх забыл закрыть ворота конюшни. Лошади разбрелись по усадьбе, потоптав клумбы и перевернув несколько ульев. На третий день нога у Софьи Андреевны прошла. Выйдя на крыльцо, она увидела сидящую на ступенях Марту. Та беззаботно курила трубку.

К полудню кошка переловила с десяток мышей. Прикатил из Тулы стекольщик. Получивший изрядную трёпку конюх, поклялся больше в рот не брать вина, а в имении вновь воцарился покой и порядок.

На памяти Софьи Андреевны, Марта покидала усадьбу ещё дважды, и каждый раз в доме начинался разлад.

- J'ai honte de l'admettre (Стыдно признаться), - писала она сестре, - но, кажется, начинаю верить в домовых.

В середине ноября Марта исчезла. Софья Андреевна, не застав её утром на крыльце, принялась готовиться к худшему. И не ошиблась.

Перестали доиться коровы. Разом забились сажей печные трубы и дрова теперь не горели, а чуть тлели. Дом выстудился и наполнился дымом. Немедленно простыли и заболели дети. Вызванный из деревни печник, сорвавшись с крыши, чуть было не расшибся насмерть. Лев Николаевич, взявшийся наколоть щепок, поранил руку. Обварилась кипятком кухарка.

Софья Андреевна снарядила дворню искать Марту, пообещав сто рублей тому, кто вернёт пропавшую.

Тщетно!

Лев Николаевич, неделю проходив мрачнее тучи, сослался на появившиеся неотложные дела и уехал в Петербург.

В первых числах декабря повалил снег и обрушил крышу теплицы. Пришла за расчётом прачка. Поблизости объявилась стая волков, ночным воем доведшая конюха до того, что тот опять запил. Дети никак не хотели выздоравливать.

Софья Андреевна была близка к помешательству, когда поздним вечером в парадную дверь постучали. На пороге стояла продрогшая, одетая в лохмотья девчушка лет пяти.

- Боже! – воскликнула Софья Андреевна. – Ещё одна problème sur ma tête (беда на мою голову)!

Однако велела горничной переодеть ребёнка, накормить и уложить спать.

- Завтра расспрошу: откуда пришла, и что стряслось, - решила она…

Проснулась Софья Андреевна поздно утром. В доме было тихо, лишь мерно гудели дрова в печи. Пахло сдобой и корицей. Накинув шаль, на цыпочках прошла в детскую. Постояла, прислушиваясь к ровному дыханию малышей. Стараясь не разбудить, потрогала лбы детей и с облегчением вздохнула. Температура спала.

Выглянула в окно. Занесённые снегом дорожки были аккуратно расчищены, а в саду конюх чинил крышу теплицы.

Спустившись по лестнице на первый этаж, отправилась на кухню, велеть ставить самовар, где и обнаружила вчерашнюю гостью, о которой благополучно успела забыть. Девчонка сидела на скамеечке у плиты, держа в одной руке мартину кружку с молоком, а в другой яблочный пирожок.

- Уж расспрашивала-расспрашивала, - затараторила кухарка, - А она всё молчит, слова не вымолвит. Может немая, а может, напугана чем.

Напуганной девчонка не выглядела. Мельком взглянув на хозяйку и даже не попытавшись встать, продолжала свой завтрак.

- Скажи, дитя.., - начала, было, Софья Андреевна, но тут во дворе грянули бубенцы. Заскрипел снег под полозьями саней.

- Барин вернулся, - вбежал горничная.

И точно. В дверях, в распахнутой шубе, стоял Лев Николаевич.

- Соня! - радостно воскликнул он. – Не поверишь, подписал контракт с «Русским вестником» на роман о войне двенадцатого года.

- Merveilleusement (чудесно), - выдохнула Софья Андреевна.

- Сейчас завтракать, - потёр ладони Лев Николаевич, - и за работу!

Сбросил на пол шубу и только тут заметил стоящую рядом с супругой незнакомую девочку.

- Новая помощница? – присел перед ней на корточки граф. – Как тебя зовут?

Та, вместо ответа, повернула голову и лукаво посмотрела на барыню.

- Марта, - сказала Софья Андреевна. – Её зовут Марта.