Вегетарианцев можно найти в любом столетии и практически на любом континенте, но заметным поветрием отказ от животной пищи становится в Европе только в XIX веке. Первое Вегетарианское общество появилось в Англии еще в 1847 году (там же придумали и само слово «вегетарианец»), но распространялась мода медленно и неравномерно: если в Германии сразу два подобных общества открылись в 1860-х, то в Швеции — в 1894-м, а во Франции — в 1899-м. В России вегетарианство становится популярным прежде всего благодаря Толстому — он отказывается от мяса в 1880-х и пишет невероятно влиятельный очерк «Первая ступень», называя вегетарианство первым этапом нравственного возрождения.

«Десять лет кормила корова тебя и твоих детей, одевала и грела тебя овца своей шерстью. Какая же им за это награда? Перерезать горло и съесть?»

— Лев Толстой. «Путь жизни»

Эти строчки многих превратили в сторонников «безубойного питания». В начале XX века это поветрие уже невозможно не замечать: повсюду открываются вегетарианские столовые, издаются «Вегетарианские обозрения», появляются добровольные общества. С «безубойниками» спорят, про них пишут фельетоны, их обсуждают, высмеивают, цитируют в пьесах.

Идейные вегетарианцы и культ Толстого

Быть вегетарианцем в Петербурге начала века — это значит быть человеком прогрессивным и в известной степени упертым: абсолютное большинство отечественных врачей считает вегетарианство вредной и опасной идеей, а окружающие встречают этот выбор в лучшем случае недоумением.

«Когда не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то говорят: „Это странный человек, странный!“ — жалуется Астров в „Дяде Ване“. — Я люблю лес — это странно; я не ем мяса — это тоже странно».

Дореволюционные вегетарианцы делились на «идейных» безубойников и «гигиенистов». Для первых отказ от мяса — это нравственный выбор, и дело вообще не в еде; для вторых — вопрос исключительно здорового питания. «Идейных» в России подавляющее большинство (в то, что вегетарианская еда страшно полезна для здоровья, многие из них и не верят-то до конца).

«Среди вегетарианцев всего мира только русские принцип „Не убий“ поставили главным условием вегетарианства».

— «Вегетарианский вестник»

К разговорам про еду они относятся презрительно — потому что собираются, вообще-то, поменять мир, — а «гигиенистов» называют «желудочными вегетарианцами». В Европе ситуация обратная: там большинство — «гигиенисты», и на этический пыл русских коллег они смотрят с недоумением. Немецкий журнал Vegetarische Warte пишет:

«Вообще в русском народе есть еще много идеализма. Здесь смотрят на вегетарианство большею частью с идеальной стороны; гигиеническая сторона пока что мало известна».

Впрочем, всем остальным кажется блажью и «идейное», и «желудочное» вегетарианство: это очередная мода, которой следуют легкомысленные горожане, чтобы казаться современными. «Гомеопатия, гипнотизм, буддизм, вегетарианство — все это у спиритиста как-то мешалось вместе», — запишет Чехов в черновике рассказа «Три года». Духовные лица относятся к вегетарианцам с откровенным подозрением. В рассказе «Полунощники» Лескова с пристрастием допрашивают главную героиню, убежденную вегетарианку Клавдию:

«— Вы, говорят, мясо не едите?

— Да, не ем.

— А отчего?

— Мне не нравится.

— Вам вкус не нравится?

— И вкус, и просто я не люблю видеть перед собою трупы.

Он и удивился.

Какие, — спрашивает, — трупы?

— Трупы птиц и животных. Кушанья, которые ставят на стол, ведь это все из их трупов.

— Как! Это жаркое или соус — это трупы! Какое пустомыслие! <…> А кто вас этому научил?

— Никто.

— Однако как же вам это пришло в голову?

— Вас это разве интересует?

— Очень! Потому что эта глупость теперь у многих распространяется, и мы ее должны знать».

Пойти на званый ужин — это почти наверняка нарваться на недоуменные или даже враждебные расспросы: о них часто упоминают в письмах и дневниках убежденные вегетарианцы того времени — от Соловьева и Черткова до Лескова, Рериха, Репина и Ге. Они, впрочем, не остаются в долгу и портят окружающим настроение разговором про поедание трупов.

Зато можно спокойно отобедать в городе: к началу века почти в каждом крупном российском городе есть вегетарианская столовая. Больше всего их в Петербурге — девять штук. Появление самой крупной, на Невском, 110, сопровождается скандалом: ее владелец, председатель Вегетарианского общества, самовольно тратит на открытие деньги общества. Столовые страшно популярны: данных по Петербургу не сохранилось, но известно, что только одна московская столовая в Газетном переулке в день принимает 1300 человек, а во всех московских вегетарианских заведениях (их четыре) в 1914 году побывало 642 870 человек — в Петербурге эту цифру можно смело умножать как минимум на два.

Популярность их во многом объяснялась дешевизной. Корней Чуковский оставил описание петербургской вегетарианской столовой, находившейся за Казанским собором:

«Там приходилось подолгу простаивать и за хлебом, и за посудой, и за какими-то жестяными талонами. <…> Главными приманками в этой вегетарианской столовой были гороховые котлеты, капуста, картошка. Обед из двух блюд стоил тридцать копеек. Среди студентов, приказчиков, мелких чиновников Илья Ефимович [Репин] чувствовал себя своим человеком».

Многие заведения напоминали мини-алтари Толстого.

«Стены всех комнат увешаны фотографическими портретами Льва Толстого, разных величин, в разных поворотах и позах. А в самом конце комнат, направо — в читальной висит огромный портрет Л. Н. Толстого в натуральную величину на сером, в яблоках коне, едущего по яснополянскому лесу…»

— Илья Репин

Это, конечно, не могло не раздражать современников.

«Вегетарианство десятых годов… было чем-то вроде секты, возникшей на скрещении толстовства с оккультными доктринами, запрещавшими употребление мяса в пищу. <…> Ослепительно белые косынки подавальщиц и снежные скатерти на столах — дань Европе и гигиене? Конечно! А все-таки был в них какой-то неуловимый привкус сектантства, сближавший эту почти ритуальную белизну с мельтешением голубиных крыл на хлыстовских радениях».

— Бенедикт Лившиц. «Полутораглазый стрелец»

Не случайно Маяковский, который вегетарианцев недолюбливал, именно в такой столовой устроил что-то вроде перформанса, прочитав громадному портрету Толстого новые стихи со строчками: «Туман, с кровожадным лицом каннибала, жевал невкусных людей». Заканчивалось все фразой: «А с неба смотрела какая-то дрянь величественно, как Лев Толстой».

«…Мы оказались во взбудораженном осином гнезде. Разъяренные пожиратели трав, забыв о заповеди непротивления злу, вскочили со своих мест и, угрожаще размахивая кулаками, обступали нас все более и более тесным кольцом».

—Бенедикт Лившиц. «Полутораглазый стрелец»

Нордман и чай из сена

Многие не останавливались на отказе от мяса и переходили на полностью сырую еду. Главным пропагандистом сыроедения в Петербурге была вторая жена Репина Наталья Нордман, одна из самых очаровательных женщин начала века. Для газет того времени она была излюбленной мишенью. «Нас часто спрашивают, как это мы [с Репиным] питаемся сеном и травами? Жуем ли мы их дома, в стойле или на лугу, и сколько именно?» — так обычно она начинала свои публичные лекции. Красноречия ее (и явных кулинарных талантов) обычно хватало, чтобы склонить на свою сторону даже скептиков.

«Вчера в Психоневрологическом институте Илья Ефимович читал „О молодежи“, а я „Сырое питание как здоровье, экономия и счастье“. Студенты целую неделю готовили кушанья по моим советам. Было около тысячи слушателей, в антракте давали чай из сена, чай из крапивы и бутерброды из протертых маслин, кореньев и рыжиков, после лекции все двинулись в столовую, где студентам был предложен за шесть копеек обед из четырех блюд: размоченная овсянка, размоченный горох, винегрет из сырых кореньев и смолотые зерна пшеницы, могущие заменить хлеб.

Несмотря на недоверие, с которым всегда относятся в начале нашей проповеди, кончилось все тем, что пятки все-таки удалось поджечь слушателям, съели пуд размоченной овсянки, пуд гороху и безграничное количество бутербродов. Запили сеном и пришли в какое-то электрическое, особенное настроение. <…> Мы, слава богу, бодры и здоровы, я теперь пережила все стадии вегетарианства и проповедую только сырое питание».

— Наталья Нордман. Из письма И. И. Перперу и его жене, 25 марта 1913 года

Первая мировая и конец вегетарианства

Во время войны идеи вегетарианства стали впервые откровенно раздражать все русское общество. Во-первых, лозунг «Не убий» автоматически превращал идейного вегетарианца, отказывающего проливать кровь, в пацифиста, а значит — в предателя, не желающего защищать родину. Во-вторых, тяготы войны совсем по-другому поставили вопрос, что есть: пропагандиста, предлагающего отказаться от мяса, могли и побить. Крестьяне и рабочие и раньше считали вегетарианство барской блажью — сами они частенько и голодали, и постились (в традиционном православном календаре более 220 постных дней), но не то чтобы по своей воле, во время войны же проповеди «толстовцев» стали и вовсе звучать издевательством, о чем видные вегетарианцы с обидой писали в дневниках.

Вегетарианцы питали некоторые надежды в связи с установлением советской власти — в конце концов, если царская власть преследовала толстовские коммуны, то, вероятно, теперь все будет по-другому? В 1921 году на Первом Всероссийском съезде сектантских сельскохозяйственных и производительных объединений была принята резолюция, в одном из пунктов которой значилось: «Мы считаем убийство не только человека, но и животных недопустимым грехом перед Богом и не употребляем мясной убойной пищи, а потому от лица всех сектантов-вегетарианцев просим Наркомзем не требовать от сектантов-вегетарианцев выполнения мясной повинности, как противной их совести и религиозным убеждениям». Власть к резолюции не прислушалась — Бонч-Бруевич даже язвительно заметил, что молокане и баптисты, присутствовавшие на съезде, едят мясо и прекрасно себя чувствуют.

Вскоре все вегетарианские общества в стране были разогнаны, многие их участники отправлены на Соловки или расстреляны, а сама идея «безубойного питания» была признана безусловно вредной для советского человека. «Вегетарианство, основанное на ложных гипотезах и идеях, в Советском Союзе не имеет приверженцев», — пригвоздила Большая советская энциклопедия, это стало окончательным приговором русскому вегетарианскому движению, оправиться от которого оно смогло только в 1990-е

Источники: Бранг П. Россия неизвестная. История культуры вегетарианских образов жизни от начала до наших дней. М., 2006.

На фреске со сценой Страшного суда из храма в селе Тазово Толстой горит в геенне огненной. Антиклерикальные настроения писателя, впоследствии приведшие к его отпадению от церкви, широко обсуждались общественностью. Критика церкви как института и неприятие церковных догматов не могли не сказаться на негативном отношении к Толстому в среде верующих. Фреска была написана с согласия прихожан.

Картина Наркиза Бунина произвела сильное впечатление на современников, многие остались возмущены изображением Толстого в одной рубахе. Сам художник утверждал, что уважает Толстого как писателя, но находит сомнительным его проповедничество. Рядом со Львом Николаевичем художник изобразил Илью Репина (фигура в голубой рубахе) и объяснил его присутствие тем, что Репин посвятил Толстому некоторое количество полотен (в том числе знаменитое изображение босого писателя), тем самым способствовав созданию культа Толстого.

Здесь обыгрывается известный факт из биографии Толстого — занятия на турнике во дворе его яснополянского дома. В дневниках писателя постоянно встречаются упоминания о занятиях гимнастикой, которая, по его мнению, важна так же, как умственный труд, и «необходима для развития всех способностей».

Толстой многократно бывал в Башкирии и называл ее «одним из самых… благодатнейших краев России». В тяжелые 1873–1874 годы(Из-за сильной засухи и трех лет неурожаев в 1873–1874 годах Самарскую губернию охватил голод) не только сам оказывал материальную помощь голодающему башкирскому населению, но и подробно описал происходящее в «Письме к издателям (О самарском голоде)», что способствовало активному сбору средств на нужды голодающих.

На картине изображен Толстой, работающий над статьей «Не могу молчать» (1908). Он не обращает внимания на окружающих его призраков (те бедствия, которые терзают его родину), потому что видит свою миссию не в том, чтобы отгонять призраков от себя, но в том, чтобы избавить от них Россию и установить мир, основанный на добре и любви.

Картина, известная также под названием «Отлученный», изображает Толстого не как «нового лжеучителя», который «дерзко восстал на Господа и на Христа Его», а как христианина, склонившего голову перед Господом в знак смирения:

«Бога же — духа, бога — любовь, единого бога — начало всего, не только не отвергаю, но ничего не признаю действительно существующим, кроме бога, и весь смысл жизни вижу только в исполнении воли бога, выраженной в христианском учении».

— Лев Толстой. Из «Ответа на определение Синода от 20–22 февраля и на полученные мною по этому случаю письма». 4 апреля 1901 года

Карикатура отсылает к скульптуре бога Нила, которая находится в Музее Ватикана, — персонифицированному образу египетской реки. Нил изображен лежащим в окружении 16 мальчиков, которые олицетворяют 16 локтей — уровень подъема реки при разливе, а также детей Нила, то есть самих египтян, боготворящих реку. На карикатуре громада Толстого контрастирует с мелкими фигурками писателей, очевидно свидетельствуя о его литературном превосходстве. Влияние Толстого — писателя, публициста и философа — на современников было столь огромным, что почти не находилось людей, которые были бы в состоянии оспорить его авторитет.

В карикатуре выражены точки зрения биолога Ильи Мечникова и Льва Толстого как на продолжительность жизни, так и на отношение к ней в целом. Подходы ученого и писателя могут быть описаны как научный (позитивный) и религиозный. Мечников в своих работах нередко критиковал взгляды писателя на вопрос о смысле жизни и смерти. Толстой, в свою очередь, скептически отзывался о научном знании, уточняя, что наука может считаться праздным занятием, если не пытается ответить на вопрос, «в чем состоит назначение и благо всех людей» . Кроме того, карикатурист обыгрывает идею писателя о преодолении страха смерти, которое зависит от образа жизни. Чем более человек живет в согласии и любви с ближним, тем менее ему стоит бояться смерти. В контексте этого, по Толстому, нет смысла оттягивать смерть, продлевая жизнь, но стоит заботиться о ее цели.

В том возрасте, в котором Толстой изображен на карикатуре, современники привыкли видеть его в крестьянском облачении, — здесь же писатель одет во фрак и модные клетчатые панталоны и держит в руке цилиндр. Однако Толстой, ориентируясь на образ жизни русского мужика, продолжал быть дворянином, а значит, по мнению автора, и «рабочий костюм» его должен быть соответствующим, дворянским.

Зимой 1878 года получили в Ясной Поляне письмо, в котором издатель г-н Теодор Рис уведомлял графа Толстого, что все три тома нового романа «Анна Каренина» готовы к печати и типография приступает к работе. Лев Николаевич хотел было писать ответ, но передумал и засобирался в Москву. Расцеловал супругу с детьми, облачился в тулупчик поплоше, обул валенки, треух нахлобучил. Доехал на санях до вокзала, откуда в вагоне третьего класса и отбыл. Дорогой намёрзся, самосадом пропах и, главное, изрядно проголодался. Вышел на перрон первопрестольной и остановился в нерешительности. Как поступить? Домой в Хамовники отправиться или в ресторане отужинать? Побаловать себя с дороги. Потянул носом дымный московский воздух. Вдохнул запах подовых пирогов, кликнул извозчика и велел в «Славянский базар» везти. Лихач, обозрев мужика в заношенном полушубке, зачесал было в затылке, но увидав двугривенный, хлестнул конька и с ветерком до ресторана домчал.

Вылез Лев Николаевич из саней, к дверям заведения направился, да не тут то было. Швейцар, вместо того, что б двери с поклоном распахнуть, навстречу шагнул и руки растопырил.

- Иди, - просипел, - сиволапый своей дорогой. Здесь чистая публика обедает, не тебе чета.

Смекнул Лев Николаевич, что виной такой встрече его наряд неказистый. Хотел было наглеца на место поставить, но передумал.

Стянул с головы треух, руки к груди прижал.

- Проголодался я, дяденька, - жалобным голосом молвит, - с утра маковой росинки во рту не было. Пусти, бога ради. Уж как-нибудь в уголочке устроюсь.

Стоит, носом шмыгает, глаза умильные строит, а сам в душе посмеивается.

- Не доводи до греха, - супится швейцар. – Ступай в трактир, там и подъедайся.

Толстой, знай, не сдаётся. Уверяет, что странник он из Тулы. Наслышан о яствах московских и мечту имеет в зеркальном зале осетровой ушицы с серебряного блюда отведать. Копеечка заветная за долгую жизнь скоплена, а коль не хватит, так обед кухонным мужиком отработает.

Побагровел швейцар, собрался городового кликнуть, да тут подкатили сани и из них, в собольей шубе, Савва Иванович Мамонтов выбрался. Только глянул, враз Льва Николаевича признал.

- Несказанно рад встрече, - говорит. – Большая радость лицезреть ваше сиятельство. Никак поужинать решили?

- Хотел было, - отвечает Толстой, - да господин швейцар не пускает. Обличием, уверяет, не подхожу.

Савва Иванович так на стража глянул, что у того волос поседел. Затем перед графом дверь открыл, а набежавшим официантам сквозь зубы что-то процедил. Тотчас Льва Николаевича под белы руки к столу проводили, и давай угощать-потчевать.

Поел граф и домой отправился. Швейцару же, за нерадивость, метрдотель чертей задал и месячного жалования лишил.

Два следующих дня Толстой в заботах провёл, а на третий решил опять ресторан посетить. Уж больно его случившийся анекдот повеселил. Даже задумался, не написать ли рассказ о мытарствах крестьянина, в город приехавшего.

Облачился опять в дорожный тулупчик и велел кучеру на Трубную к «Эрмитажу» гнать. Да не к крыльцу, а шагов за сто остановиться.

Ясное дело, история повторилась, хотя Лев Николаевич и продрог, пока его кто-то из гостей не признал, а швейцар нагоняй не получил. Съел граф пяток устриц и в «Яр» отправился. Там привратником бывший городовой служил. Этот долгих разговоров вести не стал и Толстого сразу же затрещиной одарил. Скандал до небес разразился, да такой, что швейцар место потерял.

Заволновался придверный люд, затосковал. Виданное ли дело, чтоб барин графского происхождения мужиком рядился и, забавы для, беды на служителей накликивал.

Но, как говорится, кто хитер - тот недругу нос утер. Не долго думая, обзавелись швейцары-привратники фотографическим карточками Толстого. А кому не достались, на бумажке приметы графа записали. Так что стоило Льву Николаевичу на следующий день в «Стрельну» прикатить, как швейцар к нему соколом ясным подлетел.

- Милости просим, ваше сиятельство, - приговаривает. – Будьте любезны.

Досадно графу стало, но виду не подал. Отужинал без аппетита и скорее домой.

Назавтра со своим кучером одёжкой поменялся. Кнут за кушак засунул, шляпу на брови надвинул и поехал по ресторанам. Поди, узнай его в таком обличии!

Да только московских крученных-верченых привратников подобным маскарадом уже не взять стало.

- Здравия желаем, господин граф, - кланяются. – Наше почтение…

Загорелся Лев Николаевич. То матросом одетый в заведение явится, то монахом, а то и прокажённым. Всё без толку. Отныне у каждого швейцара или портье графский портретик в кармане имеется. Дворники, сторожа, вахтёры, проводники в поездах из тысяч лиц теперь Льва Николаевича узнают. Привратники домов терпимости и те к знатному посетителю готовы.

Тем временем слухи по городу ползут, каждый краше другого.

Одни рассказывают, что подходит к прохожим мужик в тулупе и просит дозволения облобызать. Кто соглашается, того он сотенной бумажкой одаривает. Мужик тот и есть граф Толстой, через писательское ремесло на голову скорбный ставший.

Другие, что Лев Николаевич своего незаконнорожденного сыночка приехал разыскать. Отпрыск тот в трактире половым служит и родинку фамильную на спине имеет.

Третьи такое несут, что и повторить зазорно.

Шумит Москва!

Типографии, почуяв спрос, открытки с Толстым печатают, газеты с журналами – статьи с фотографиями публикуют, мастерские – бронзовые бюсты льют. Игральные карты с лицом графа на «рубашке» появились. Матрёшки. Раскраски для детей. Настольная игра «Найди Толстого»!

Лев Николаевич давно в Ясную Поляну вернулся, и думать о своём фиаско забыл, а «эпидемия узнавания», охватив Тверь с Новгородом, до самого Санкт-Петербурга докатилась. И оттуда уже по всей империи расползлась.

Молодёжь в блузы «толстовки» оделась. В парикмахерских дамы у куаферов завивку «Leo» требуют. Фабричные мастера - сапоги «Николаевич» носят. Ребятня себе бороды из мочала клеит.

Повсюду секты, кружки, товарищества.

В стране, где грамотных людей раз-два и обчёлся, а осиливших «Войну и мир» и тысячи не наберётся, писатель Толстой самым узнаваемым человеком стал.

Морок и дурман!

***

Дмитрий Сергеевич Мережковский писал: «Слава Толстого - первая всечеловеческая слава без крови…».

Нельзя с ним не согласиться.