В конце декабря 1915 года Николай Клюев привёл в Царское Село к Ахматовой и Гумилёву молодого рязанского поэта. Ему двадцать, ей двадцать шесть, и она уже автор «Вечера» — книги, которую читают все.
Есенин сидел на краю стула, читал стихи робко и приговаривал «мерси-ти».
О ней он потом сказал:«Она совсем не такая, какой представлялась мне по стихам».
Сцена запомнилась Ахматовой на всю жизнь именно потому, что Есенин там был застенчивым и вежливым. Через девять лет она будет доказывать Лукницкому, что его хамство не врождённое, а нажитое, и что объяснять его она не желает, но помнит мальчика с «мерси-ти».
Что Есенин кривляется не от того, что он такой, а чтобы банально нравиться публике. Чтобы о нём говорили.
Эти внутренние противоречия и сломают его в будущем.Июль 1924-го. Есенин пришёл на Фонтанку, изрядно подвыпимши, с Клюевым и Приблудным. Клюев сразу заснул поперёк кровати. Оставшись наедине с хозяйкой, Есенин, по её же рассказу, перестал хулиганить и заговорил просто, по-человечески, ругал власть и всех подряд. Потом разбудил Клюева и ушёл.Через два дня он встретил её на улице и выругался в её адрес, приложив два пальца к цилиндру. Вот это и было для неё настоящей загадкой: не грубость сама по себе, а то, как человек, только что говоривший с тобой по-человечески, на следующий день надевает маску.
Что она думала о стихахЗаписи Лукницкого безжалостны: «местами совершенно неграмотен», «иногда ещё в нём есть задор, но какой пошлый». В 1940-м она перечитывала его и говорила Чуковской про «нэповскую квартиру» — ещё висят иконы, но уже тесно, и кто-то пьёт и изливает чувства при посторонних. Вот Есенин.
И тут же оговорка.В той же записи у Чуковской есть фраза, которую почти никогда не цитируют:
«Впрочем, когда я читаю другие стихи, я думаю, что я к Есенину несправедлива. У иных, бедных, и одной темы нет».
Возможно, это был прямой намёк на поэта Демьяна Бедного (и ему подобных), которые писали чисто для госзаказа. Не имея своей темы (неважно какой), поэт никогда не останется в веках.
Это не примирение, но это признание.
В 1925 году она написала «Памяти Сергея Есенина»
Так просто можно жизнь покинуть эту, Бездумно и безбольно догореть. Но не дано Российскому поэту Такою светлой смертью умереть.
Всего верней свинец душе крылатой Небесные откроет рубежи, Иль хриплый ужас лапою косматой Из сердца, как из губки, выжмет жизнь.
А вы на чьей стороне в этом споре — или считаете, что спора не было вовсе?
Данное произведение не преследует цели оскорбить кого-либо или задеть чьи-либо чувства, ни к чему не призывает и ничего не пропагандирует, являясь художественной, авторской сатирой. Любые экспрессивные выражения в нём — не более чем образная речь автора. Автор придерживается исключительно гуманных взглядов и против любых деструктивных ценностей.
Очередная иностранная делегация прибыла в оружейную столицу СССР.
На сей раз губернский центр посещают не просто рабочие или профсоюзные деятели. Город встречает немецких безбожников.
«Большинство делегатов — рабочие, остальные — учителя. Делегация объединила 7 коммунистов, 7 беспартийных и 7 социал-демократов», — рапортовал «Коммунар» в № 240 (2468) за 21 октября 1926 г.
Безбожников интересует… Нет, не антирелигиозная пропаганда, широко поставленная в те годы в СССР. Атеисты хотят видеть тульские самовары. И увидят их на самоварной фабрике Патронзавода:
«Посмотреть тульские самовары было заветной мечтой делегатов. Ни одна делегация так подробно не интересовалась самоварным производством, как эта. Директор фабрики тов. Жилкин едва успевал отвечать на сыпавшиеся на него вопросы».
У рабочих фабрики безбожники Веймарской республики интересуются не отношением к религии, а травматизмом: «Несчастные случаи бывают?
— Если считать изредка бывающие порезы пальцев, то бывают, — улыбается тов. Жилкин.
— А до революции?»
Выясняется, что травматизму стало на порядок меньше. Советская власть бережно хранит пальцы и вообще конечности рабочих и работниц.
«— А до революции, — вмешиваются две пожилые работницы, — даже частенько... то под ремень, то под подъемщик попадали».
Немцы довольны. Хвалят: «производство поставлено на должную высоту».
Объяснения давала дочь Толстого
Следующий пункт программы визита — Ясная Поляна.
Как же быть в Туле и не посетить усадьбу отлученного от церкви всемирно известного писателя.
Тогда хранительницей музея работала четырьмя годами ранее вышедшая по УДО Александра Львовна Толстая (отбывала наказание в лагере Новоспасского монастыря за «участие в контрреволюционной организации с целью свержения советской власти»), младшая дочь Льва Николаевича. Интересна формулировка «Коммунара», раскрывающая ее роль во встрече делегации: «Давала объяснения…». Впрочем, немцы прекрасно поладили с Толстой, задали ей кучу вопросов. Например, в Германии газеты писали, что Ясная Поляна сожжена как бывшая помещичья усадьба, из-за чего часть сочинений Толстого утрачена. Теперь же они могли лично убедиться «усадьба не только не сожжена, <…> но превращена в музей.»
На обратном пути у делегатов только и разговора было, что о Толстом. «— Все, оказывается, цело и даже тщательно охраняется! — то и дело удивленно восклицали делегаты».
Далее, в опытно-показательной школе, немцев восторженно встречали дети — тульские пионеры. С неменьшим успехом прошел и визит в клуб Рабпроса на торжественное заседание тульского отделения союза «Безбожник». Делегатов в полном составе избрали почетными членами организации.
Но все это было только прологом к появлению в Туле по-настоящему крупной — в прямом и переносном смысле — антирелигиозной фигуры — главного безбожника СССР.
Газета «Коммунар», ежедневный орган Губкома РКП(б) и Губисполкома Советов рабочих, Крестьянский и Красноармейских депутатов Тульской губернии, № 242 (2470) от 23 октября 1926 года.
На поэта не похож!
«Прибыл поэт восьмипудовый И под его веселый зык Пришлось ватагой бестолковой, Нам всем развязывать язык». Алексей Медведев.
Всего через три дня, 22 октября 1926 года, без каких-либо анонсов, объявлений или афиш, «порог» Тульского оружейного завода переступил первый и главный тогда пролетарский поэт, член Центрального совета Союза воинствующих безбожников СССР Демьян Бедный (он же Мужик Вредный, Солдат Яшка — медная пряжка, Друг Сердечный, Шило, Сторож Софрон, Д. Боевой и др.).
Вот как описывает его появление историк Николай Добротвор («Коммунар», № 247 (2475) от 29 октября 1926 года):
«Входит.
В военно-морской форме. Широкий, головастый. Иронически косящий белесые глаза. Тихо улыбающийся. Голос прямой, басистый, немного грубоватый. Общее впечатление от всего склада фигуры — неотесанность и прочность. Неладно скроено, но крепко сшито. На поэта не похож».
Чтобы объяснить сейчас, через сто лет, насколько популярен был Ефим Алексеевич Придворов (настоящее имя Д. Бедного) сравним его… ну разве что с певцом SHAMAN или, быть может, Олегом Газмановым; подтекст аналогии, надеюсь, понятен.
На заводе Демьян много разговаривает с рабочими, еще больше — работницами, шутит. Увидев фабзайцев (учеников фабрично-заводских школ) интересуется:
«— Куришь? Вино пьешь?»
У других, постарше:
«— Как живете? Сколько зарабатываете? А газеты читаете?
За Демьяном Бедным по мастерским двигается густая толпа». Вот она популярность!
«Остановился около женщин:
— Как зарабатываете? Отстаете от мужчин?
Смеются:
— Зачем отставать? Некоторые даже больше мужчин зарабатывают.
В Механической № 1, в красном уголке женское собрание. Встретили Демьяна Бедного бурными аплодисментами. Особо интересовался тов. Демьян рабкоровской работой и стенгазетами.
Редколлегия „Красного Оружейника“ по его просьбе, собрала несколько стенгазет из мастерских и комплект — „Красного Оружейника“». Навьюченный свертками поэт-безбожник покинул предприятие.
Среди рабкоров
Слухи по городу разлетелись мгновенно — приехал Демьян Бедный! «… к 7 часам вечера редакция [газеты «Коммунар»] переполнилась рабкорами. Каждый пришел повидаться и побеседовать со своим старшим братом по перу». Очень быстро помещение было заполнено до отказа. Решают перейти в большой зал Губисполкома, благо недалеко.
«Раковский вниз несется пулей;
— «Демьян уж тут!» — другим кричит.
И вот расселися по стульям
Гурьбой рабкоры, как грачи».
Естественно, как полагалось тогда, столичного гостя немедленно провозгласили почетным тульским рабочим корреспондентом, однако, слово давать ему не спешили.
«Одни за другими выступают рабкоры. Говорят о стенгазетах, тульских бесхозяйственниках, растратчиках и проч.
Высказалось двенадцать человек» и только тринадцатым — суеверные домыслят — смог начать говорить наш пролетарский писатель.
Дайте уборную!
«Уж поздний вечер. Смокли речи, Но электричество горит И на простые наши речи Демьян свою речь говорит». Алексей Медведев.
О чем же говорил Демьян Бедный? С чем прибыл?
После июльского 1926 года совместного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) партия переживала пик внутрипартийной борьбы. В партячейках по всей губернии шли собрания с осуждением троцкистско-зиновьевского блока; к слову, были и сторонники.
Неужто, поэт призовет рабкоровский актив к решительным действиям? Но… Громить левую оппозицию Демьян не собирался.
«— Приезжаю на Оружейный. — совершенно обыденно начал выступление Придворов. —
Встречают. Хотят показать товар лицом.
Вхожу в парадное, и открывается маленькое отверстие...
В стенгазете заметка... об уборной.
Какая перемена!
Факт обобщающий!
Прежде, несколько лет назад, писали „Дайте хлеба“, а теперь „Дайте уборную“.
О чем это говорит? — О росте культурности в наших массах.
Когда приезжают заграничные рабочие делегации, они нас хвалят. А как коснется дело той же уборной — тут уж нас не похвалишь».
«Коммунар», к сожалению, никак не комментирует доступность и чистоту местных клозетов в оценке недавно убывших немцев-безбожников. И связаны ли возможные мытарства последних с речью оратора неизвестно. Как бы то ни было, ассенизационную линию Д. Бедный ведет сквозь все повествование.
Зачем клеветать на Пушкина?
«Был в глубокой древности в Греции город Фивы. — продолжал монолог пролетарский поэт. — Этот город, как Тула, утопал в грязи. Жили в этом городе два выдающихся человека. Одного из них назначили заведующим очистительным обозом. И что же?.. Фивы стали самым благоустроенным городом в Греции. После этого, если нужно было кого-нибудь наградить за выдающиеся заслуги, то ему давали звание заведующего очистительным обозом.
От вас, рабкоров, зависит, чтобы никто не плевал вам в лицо. Каждый из вас должен быть польщен, если его назовут рабкором».
Затем, так и не сказав ни слова по антирелигиозной линии, писатель перешел к литературе. Говорил о Чарльзе Диккенсе, сравнивая его с Леонидом Андреевым, о Есенине «что допился до „Москвы кабацкой“» и, конечно же, Пушкине — «гениальном трудолюбе»:
«Указывать, что нельзя развенчивать Есенина на основании того, что и Пушкин писал порнографические стихи — неверно.
Во-первых, если и говорить о таких стихах, то они принадлежат молодому Пушкину.
А во-вторых, эта сторона творчества у Пушкина пронизана благородством, стихи Пушкина можно читать перед любой девушкой, в них только избыток здоровья, но не порнография.
Зачем клеветать на Пушкина.
Мы, большевики, умеем ценить золото старой литературы.
У Есенина другое; у него то, что подлежит осуждению».
Из всего сказанного Д. Бедный делает вывод для рабкоровской среды довольно актуальный:
«В писательском деле нет ничего вреднее пьянства. — имеется в виду и Есенин, и Андреев. —
Пьянство — не геройство, это — болезнь.
Хочешь быть хорошим писателем — не пей».
* Цитата адаптирована к современной русской орфографии.
Анатолий Мариенгоф и Сергей Есенин были хорошими друзьями, вплоть до того, что Есенин восторженно предлагает крестить сына Мариенгофа в шампанском.
По воспоминаниям самого Мариенгофа, Есенин ворвался к ним с предложением купить несколько ящиков шампанского, наполнить им ванну или купель и искупать в игристом вине новорожденного. На пути этого эффектного имажинистского жеста встала теща Мариенгофа, которая категорически запретила проводить подобные эксперименты над младенцем.
Mike Blizzard: Как стреда может влиять на человека.
Да. Советский проект предлагал человеку очень мощную историю о будущем: мы строим новый мир, побеждаем природу, покоряем космос, и жизнь следующего поколения будет лучше нынешней.Причём это был не просто пропагандистский лозунг. Для многих людей индустриализация, образование, научные достижения и первые космические полёты действительно означали расширение возможностей. Гагарин стал воплощением этой надежды: человек из простой семьи буквально оказался в космосе.Иллюзия заключалась не обязательно в самом оптимизме, а в обещании, что исторический прогресс автоматически приведёт к всеобщему счастью.У Есенина же сначала тоже была надежда на революцию, но затем он разочаровывался в новом мире, который вытеснял привычную ему крестьянскую культуру.
И получается почти трагический контраст: Гагарин стал лицом будущего, которое страна хотела показать самой себе, а Есенин пытался выразить боль мира, который исчезал у него на глазах.
При этом мы сравниваем не только двух людей, но и два публичных образа. Советская культура специально превращала космонавта в символ бодрости, мужества и уверенности в будущем.
Есенин же оставил нам поэзию, в которой его конфликт с эпохой оказался слышен особенно сильно.И твоя мысль здесь интересна именно тем, что среда не просто делает человека счастливым или несчастным. Она может дать его внутренним качествам язык, цель и образ будущего — либо заставить его переживать собственную жизнь как потерю.
И я помню себя в разные периоды жизни. И я был и тем, и другим. Я родился при совке, и мне запомнилась ощущение расслабленности на улицах. В стране был очень спокойно, но, видимо, несвободно. И я помню пошел с дедом на выборы — уровня стресса был 0 — я на море на отдыхе так хорошо себя не чувствовал. Вспомнить рожи Гагарина, Мосолова, моего деда - они постоянно заливисто улыбались, и я научился у них этому. Но потом ситуация в стране диаметрально поменялась — стало неспокойно, но свободно. Я помню, как даже объявляли комендантский час — мне было это прям удивительно.
Потом я отучился почти шесть лет и понял, что на зарплату по специальности я вряд-ли прокормлю семью. И что-то я стал больше вспоминать Есенина. Несмотря на оптимизм появилась легкая прострация.
Ну, и я приехал в Турцию. И понял, что у этих ребят ещё есть запас — лет 5-10. И я почувствовал себя как тогда в детстве. Атмосфера расслабленности царила тогда в воздухе. Но я ошибся — пиздец подкрался незаметно. И люди начали становится боле напряжёнными и менее открытыми, а город перенаселятся, Недвижка, аренда — клуб пришлось закрыть. Проблемы в семье. Поиск работы.
Ну, и сейчас. Все вроде бы окей, и я сам себе опора. Но я пока не могу быть с ней. Я понимаю, что она, может, и не единственная, но она первая, с кем я захотел семью, детей и строить что-то общее.
Я понимаю, что эти двое гораздо сложнее той оптики, через которую я на них посмотрел. Но они мне оба очень симпатичны. И оба погибли трагически, хотя и жили в совершенно различное время. Я также глубоко считаю, что среда в любом случае будет меняться, и на каждое поколение придется хотя бы один его слом. И что становится куда более важным — это свой человек рядом. Не потому что, а вообще.
