25 октября 1854 года состоялось Балаклавское сражение между русской армией и британскими войсками в Крыму, о котором до сих пор спорят.

Это было второе крупное полевое сражение Крымской войны после битвы на Альме. Тогда союзники одержали победу и могли рассчитывать на дальнейшие успехи, в том числе на быстрое взятие Севастополя. Но 17 октября, когда они начали массированную бомбардировку города, выяснилось, что русские укрепления не так легко разрушить, как казалось. Стало понятно, что штурм Севастополя будет чрезвычайно трудной задачей.Тем временем русский командующий в Крыму князь Александр Меншиков решил нанести удар по британской базе в Балаклаве. Через ее бухту шло снабжение английской армии, осаждавшей Севастополь. Захват Балаклавы мог серьёзно осложнить положение британцев. Командующий британской армией Раглан организовал оборону на подступах к бухте. Внешнюю линию составляли редуты на холмах вдоль Воронцовской дороги (из Севастополя в Ялту). Их гарнизоны состояли преимущественно из турецких солдат. Ближе к Балаклаве находился следующий рубеж обороны, прикрывавший подступы к селу Кадыкой. Здесь располагался 93-й пехотный полк шотландцев под командованием Колина Кэмпбелла.

План Меншикова заключался в том, чтобы перебросить войска к Чёрной речке, занять Чоргун (Черноречье), а утром 25 октября атаковать позиции противника несколькими колоннами. Отряд генерала Гриббе должен был занять деревню Камары, ныне Оборонное. В центре генералы Семякин и Левуцкий направлялись против первых двух редутов, а правая колонна полковника Скудери атаковала третий. Одновременно отдельный отряд генерала Жабокритского направлялся на Федюхины высоты, чтобы прикрыть наступление с этого направления и сковать силы союзников. После захвата редутов в дело должна была вступить кавалерия генерала Ивана Рыжова. Ей предстояло атаковать британские позиции у Кадыкоя, прорвать последний рубеж обороны и открыть дорогу на Балаклаву.Утром 25 октября русские войска перешли в наступление. Турки не смогли удержать редуты, и русские овладели укреплениями, захватив находившиеся там орудия. Первая линия обороны союзников оказалась прорвана. Теперь предстояло развить успех и продвинуться к Балаклаве. Русская кавалерия генерала Рыжова двинулась в сторону Кадыкоя, но здесь её встретили британские войска. На пути оказались два серьёзных препятствия. Первым стал 93-й пехотный полк, занявший позицию на подступах к селу. Вместо традиционного каре шотландцы выстроились в линию и встретили конницу ружейным огнём. Русская кавалерия не смогла прорвать этот рубеж и отошла.

Вторым препятствием стала бригада тяжёлой кавалерии генерала Джеймса Скарлетта. Она столкнулась с частью русской конницы и контратаковала. Несмотря на численное превосходство русских, британские кавалеристы добились тактического успеха и вынудили противника отступить. Таким путем, Балаклава оставалась в руках британцев, хотя их положение стало опаснее.

В это время британский главнокомандующий лорд Раглан наблюдал за полем боя с возвышенности. Он решил отбить редуты, на которых, как он видел, русские вывозят захваченные орудия. Раглан приказал кавалерии выдвинуться вперёд и попытаться вернуть пушки. Но приказ оказался недостаточно ясным. Раглан видел поле боя сверху, тогда как командующий лёгкой бригады лорд Кардиган находились внизу и не мог видеть всю картину. Доставивший приказ капитан Луис Нолан не смог устранить возникшую неопределённость. В результате Лукан решил, что атаковать следует русскую артиллерийскую батарею в глубине долины, которую окружали высоты, занятые русскими войсками. Кардиган понимал опасность такого манёвра: кавалерия должна была двигаться прямо на орудия, да еще и под фланговым огнем. Тем не менее приказ был исполнен.

Около 670 всадников лёгкой бригады двинулись по долине навстречу русской артиллерии. По мере продвижения они попадали под огонь с фронта и флангов, неся тяжёлые потери. Однако кавалеристы продолжили атаку и прорвались к орудиям и атаковали артиллеристов. Но удержаться на занятой позиции британцы не могли. Оказавшись глубоко внутри расположения противника, они были вынуждены отступать по той же долине под огнём.Отход лёгкой бригады прикрыли французская конница, атаковавшие русские позиции на Федюхиных высотах. Знаменитая атака завершилась тяжёлыми потерями: около 260 британских кавалеристов из 670 были убиты, ранены или попали в плен, а потери лошадей оказались ещё более значительными. По сути на этом сражение и закончилось.

До сих пор продолжаются споры о том, чем закончилось Балаклавское сражение. Если отбросить лирические моменты, то русские заняли редуты противника и сохранили их. Так же, как и позиции на Федюхиных высотах. Британцы смогли удержать вторую линию обороны Балаклавы. По числу убитых и раненых потери сторон были сопоставимы, хотя оценки историков различаются. Русские потеряли несколько сотен человек, но овладели внешними укреплениями и захватили орудия. Британцы удержали Балаклаву, однако понесли тяжёлые потери в кавалерии и оказались вынуждены считаться с новой угрозой своим коммуникациям.В общем, Балаклавское сражение не привело к решающему результату, на который рассчитывал Меншиков, но показало, что союзные позиции вокруг Севастополя уязвимы.

«Свет померк от порохового дыма; вся окрестность дрожала на несколько вёрст, как бы от землетрясения»
А.П. Хрущов, «История обороны Севастополя»

Поздно вечером 4 (16) октября Корнилов, выслушав доклад капитан-лейтенанта Попова, возложил на него ряд обязанностей по снабжению бастионов снарядами. Прощаясь с ним, адмирал сказал: «Завтра будет жаркий день, англичане употребят все средства, чтобы произвести полный эффект, я опасаюсь за большую потерю от непривычки, впрочем, наши молодцы скоро устроятся; без урока же сделать ничего нельзя, а жаль, многие из нас завтра слягут».
Союзники предприняли бомбардирование с целью сбить нашу артиллерию и вслед за тем штурмовать Севастополь. События дня не оправдали этого расчета.
“Планъ атаки союзниковъ, составленный на основаніи данныхъ, добытыхъ рекогносцировками, состоялъ въ слѣдующемъ. Главную атаку рѣшено было произвести противъ куртины между Мачтовымъ бастіономъ (баст. ІѴ)и Большимъ реданомъ (баст. III). Расположенная у самаго южнаго края Южной бухты эта часть фронта не имѣла совсѣмъ глубины; надѣялись вскорѣ заставить замолчать стоявшія тамъ батареи, пробить брешь и перейти черезъ неё штурмомъ, за которымъ непосредственно должна была следовать атака фланговъ обоихъ названныхъ бастіоновъ. Такимъ путемъ надѣялись достигнуть въ короткое время паденія всего пояса укръпленій.
Для поддержки этой главной атаки предположено было произвести энергическія демонстрации противъ ближайшихъ къ фронту атаки бастіоновъ.
Сообразно лагернымъ мѣстамъ обѣихъ союзныхъ армій, англичанамъ назначено было произвести главную атаку Большого редана, а также куртины у Сарандинакиной балки и демонстрацію противъ Малахова, а французамъ — атаковать Мачтовый бастіонъ и куртину, примыкавшую къ нему съ С., и произвести демонстрацию противъ Центральнаго и Карантиннаго бастіоновъ (V и VI)». (Атлас сражений XIX века, выпуск IХ и Х, 1894[?])

В половине седьмого утра 5(17) октября 1854 г. раздался грохот с французских батарей, под первый огонь попал четвёртый бастион. Все наши орудия, назначенные для действия против вражеских осадных батарей, начали немедленно отвечать им такой частой пальбой, какая обыкновенно производится на флоте во время боя. Вскоре вся местность покрылась густым дымом, что даже на близком расстоянии нельзя было различать предметов, а тем более невозможно было прицеливать орудия; оставалось стрелять только по огню неприятельских выстрелов. Несколько раз отдавалось приказание стрелять реже, чтобы позволить дыму развеяться и предупредить разрыв орудий; но моряки, частью по привычке, частью по увлечению, продолжали частую стрельбу.
«Когда мы взошли на банкет левого фаса бастиона, канонада была уже в полном разгаре, — пишет стоявший рядом с Корниловым на насыпи бастиона капитан Жандр, — воздух сгустился, сквозь дым солнце казалось бледным месяцем, и Севастополь был опоясан двумя огненными линиями: одну составляли наши укрепления, другая посылала нам смерть. На четвертом бастионе французские ядра и бомбы встречались с английскими».

«Русские далеко превзошли то понятие, которое о них было составлено. Их огонь был убийствен и меток, их пушки бьют на большое расстояние, и если русские принуждены были на минуту прекратить огонь под градом метательных снарядов, осыпавших их амбразуры, то они тотчас же возвращались опять на свои места и возобновляли бой с удвоенным жаром. Неутомимость и упорное сопротивление русских доказали, что восторжествовать над ними не так легко, как предсказывали нам некоторые газетчики» — писали французские офицеры

Уже в 8 1/2 часов французские батареи на правом фланге союзников были сильно подавлены русским огнем. Когда в 8 ч. 40 м. (у Тарле, у Тотлебена около 9:30) взлетел на воздух французский пороховой склад на Рудольфовой горе, с русской батареи раздалось «ура» и русские принялись стрелять с такой силой, что «заставили совершенно замолчать французский огонь, так что французы могли делать выстрелы только время от времени, через значительные промежутки, а в 10 часов почти совсем замолкли на этой стороне».

Не таково было наше положение в борьбе с Английскими батареями, вскоре обнаружившими большое преимущество в калибрах орудий перед нашими. В особенности страдал от английских батарей 3 бастион, подвергавшийся сосредоточенному огню с Зелёной и Воронцовской высот.
К довершению бедственного положения 3 бастиона, около трёх часов пополудни неприятельской бомбой быль взорван пороховой погреб, расположенный в исходящем углу бастиона. Когда развеялся дым, то глазам уцелевших представилась ужасная картина последствий этого взрыва: вся передняя половина бастиона была сброшена в ров, орудия и станки были опрокинуты, везде валялись обгорелые, обезображенные трупы, а вдали, сквозь гуль и адский грохот орудий, слышались крики торжествующего неприятеля. При взрыве погибло более 100 человек; от многих, в том числе от капитан-лейтенанта Лесли, не было найдено никаких следов. После этого уже исчезла всякая возможность противодействовать неприятельской артиллерии; оборона на этом пункте была совершенно уничтожена: из 22 орудий этого бастиона сохранились только два; весь бастион представлял картину полного разрушения; земляной бруствер его был почти срыт, а платформы, орудия и тела убитых валялись перемешанными; тишина на бастионе прерывалась только редкими выстрелами и стонами раненых, просивших воды. На всем бастионе осталось только 5 человек прислуги, которые, не отходя от уцелевших двух орудий, выпустили из них последние заряды.
В 11.30 на Малаховом Кургане был смертельно ранен ядром в левую ногу Владимир Алексеевич Корнилов.

Ещё в десятом часу, когда в море развеялся туман, видно было с городского телеграфа движение неприятельских судов, приближавшихся от Качи. Около 12½ часов суда эти начали входить под выстрелы передовых приморских батарей. Впереди шли французские корабли, за ними турецкие и английские. В то же время несколько французских кораблей вышли из Камышовой бухты и стали приближаться к батарее Nº 10. Около часа пополудни передовые французские корабли начали занимать свои места, означенные накануне буйками. Неприятельский флот занял позицию на протяжении от Херсонесской бухты до Волоховой башни. Правый фланг его состоял из французской эскадры, расположившейся по дуге на среднем расстоянии около 750 сажен (1600 метров) от батареи Nº 10; английские корабли, образовавшие левый фланг, расположились по направлению к Константиновской батарее, на более близких расстояниях от наших приморских укреплений.

Наконец в начале второго часа загремели первые залпы с неприятельского флота. Ему тотчас же стали отвечать все орудия, которые могли быть направлены в море с батарей Nº 10, Александровской, Константиновской, Карташевского и Волоховой башни. Батарея Nº 8 и 7 бастион также открыли огонь, но вскоре замолчали, когда оказалось, что выстрелы их не достигают до неприятельских судов.
Около 6 часов вечера неприятельские корабли начали сниматься с якоря и постепенно выходить из линий. Береговые батареи провожали их выстрелами. Таким образом окончилась эта достопамятная битва флота с береговыми батареями.

Вот непосредственно записанные впечатления участника боя севастопольца Славони об этом дне: «В час пополудни подвинулся к укреплениям и неприятельский флот и открыл по ним страшную пальбу. Закипел бой ужасный: застонала земля, задрожали окрестные горы, заклокотало море; вообразите только, что из тысячи орудий с неприятельских кораблей, пароходов и с сухопутных батарей, а в то же время и с наших батарей разразился адский огонь. Неприятельские корабли и пароходы стреляли в наши батареи залпами; бомбы, калёные ядра, картечи, брандскугели и конгревовы ракеты сыпались градом; треск и взрывы были повсеместны; все это сливалось в страшный и дикий гул; нельзя было различить выстрелов, было слышно одно только дикое и ужасающее клокотание; земля, казалось, шаталась под тяжестью сражающихся. И я видел это неимоверно жестокое сражение; ничего подобного в жизнь свою я и не думал видеть, ни о чем подобном не слыхал, и едва ли когда-нибудь читывал. И этот свирепый бой не умолкал ни на минуту, продолжался ровно 12 часов и прекратился тогда лишь, когда совершенно смерклось. Мужество наших артиллеристов было невыразимо. Они, видимо, не дорожили жизнью».

В 10:00 взорвался ещё один пороховой склад у французов, а в четвёртом часу такая же участь постигла и английский пороховой склад на Воронцовской высоте (примерно в это же время на Малаховом кургане взлетел на воздух зарядный ящик, не причинив значительного вреда). С 4 до 5 1/2 часов дня усилилась бомбардировка и со стороны английского флота. Но русские отвечали, ничуть не ослабляя огня и с прежней меткостью. Когда смерклось, союзники прекратили канонаду. Русские смолкли лишь после союзников.

Нужно согласиться, — пишет французский автор Блерзи, — что Тотлебен, по врожденному ли таланту или вследствие знания местности, показал себя более искусным инженером, чем его противники, и что он расположил свои батареи так, что они причиняли союзникам больше ущерба, чем батареи союзников — защитникам города.

Союзники выпустили в этот день до 9.000 снарядов, а именно: французы около 4.000, а англичане 4.727. По имеющимся сведениям, с батарей оборонительной линии выпущено до 20.000 снарядов (Тотлебен).
Русские войска в этот первый день бомбардировки потеряли около 1200 человек, союзники — около 1000 человек.
Моряки, солдаты и горожане всю ночь с 5(17) на 6(18) октября напряженно работали, восстанавливая повреждённые укрепления. К изумлению союзных войск, к утру 6(18) октября оборонительная линия Севастополя была восстановлена и готова к новому бою. Оборону Севастополя теперь возглавлял Павел Степанович Нахимов (в этот день он получил лёгкое ранение головы на 5 бастионе).

Вообще после первой бомбардировки установился какой-то новый порядок в городе, новый «быт», как бы новое мироощущение у защитников Севастополя. Каждый день можно было ждать новой бомбардировки, а весьма вероятно и штурма. Каждый день возникали и планы организации разведок.
Уже в первые недели осады образовалась та привычка к ежеминутному ожиданию насильственной смерти, которая наложила на севастопольцев не заметный им самим, но очень заметный вновь приезжающим людям, особый отпечаток.
В первые же 10 дней изменился и внешний вид Севастополя. «Есть новые батареи внутри города, баррикады на улицах, бойницы для ружейной обороны в окнах домов. Из батарей наших, береговых и сухопутных, ни одна не сбита неприятелем; его же батареи часто сбивают, по на утро он устраивает новые. Сильно действует неприятель против батареи, поставленной между бульваром и бараками; довольно близко подошел к ней, траншею вырыл в 180 саженях от нее, где сидят его штуцерники. Вчера наши войска, в числе около 3 батальонов, ходили от Черной речки к английским батареям и к вечеру возвратились, заклепав несколько орудий. В то же время с 5 бастиона два батальона ходили против одной из французских батарей, заклепали орудия и вернулись... Кровавые частности, вроде того, что у сапёрного барабанщика бомбой оторвало голову и куски ее находили в ста саженях от тела, — пропускаю».
Есть и ещё детали нового быта, бегло отмечаемые в письмах и дневниках севастопольцев: «Ядра и бомбы не щадят никого; много детей приносят на перевязочные пункты,— кому ногу отнимут, кому руку, кому обе ноги». Но на эти подробности скоро перестали обращать внимание вследствие их однообразия и ежедневной повторяемости.

Участник бомбардировки 5 (17) октября и летописец Крымской войны барон де Базанкур подводит такой итог военным результатам бомбардировки: «День 17 октября вследствие ряда непредвиденных событий не оправдал надежд, которые на него возлагались. Устремившись в неведомое, торопились помешать прогрессирующему развитию обороны. Этот день разрушил много иллюзий... Этот день 17-го числа показал, что мы имели дело с неприятелем решительным, умным и что не без серьезной, убийственной борьбы, достойной нашего оружия, Франция и Англия водрузят свои соединенные знамена на стенах Севастополя».

5 октября 2026 г.

Анна Фёдоровна Тютчева (21 апреля (3 мая) 1829 — 11 (23) августа 1889) — старшая дочь поэта Фёдора Ивановича Тютчева, с 1853 г. фрейлина цесаревны Марии Александровны, с 1866 г. жена публициста-славянофила Ивана Сергеевича Аксакова (был в ополчении).

⚫️

Из эпохи Крымской войны : (из переписки В. и П. Худековых). - Рязань: типография Губернского правления, 1909.

⚫️

Frances Isabella «Fanny» Duberly (27 сентября 1829 — 19 ноября 1902). Она была автором дневника, в котором описывала события, пережитые ею во время военной кампании Крымской войны, где она была вместе с мужем — капитаном Henry Duberly, который служил казначеем 8-го полка королевских ирландских гусар (подразделения британской легкой кавалерии, участвовавшего в знаменитой атаке легкой бригады).

Из книги Н.Ф. Дубровина, «История Крымской войны и обороны Севастополя. Т.2.», 1900 г.
Недостаток продовольствия заставил союзников прибегнуть к реквизиции, и с это целью был предпринят набег на Ялту.
Вечером 21 сентября в виду Ялты показался неприятельский пароход, который, не доходя до Ялтинской бухты, повернул в море и скрылся в темноте. На следующее утро перед городом стояла уже целая эскадра, состоявшая из десяти судов: двух кораблей, шести пароходофрегатов и двух колёсных пароходов. Один из последних, отделившись от общего расположения, обошёл бухту, измерил глубину и спустил шлюпку под белым парламентёрским флагом. В то же самое время со всех судов были спущены канонерские лодки, каждая с пушкою на носу и с десантом от 50 до 70 вооруженных солдат.
В городе поднялась суматоха. Некоторые из жителей, забрав, что могли, из имущества, спешили отправиться вместе с присутственными местами в Симферополь, куда и прибыли 24 сентября под прикрытием 35 человек Таврического гарнизонного батальона, при офицере и 11 казаках. Кто не успел уйти с ними, уходили из города в одиночку, с детьми и узлами на спине. Томимые голодом и жаждою, они тянулись почти по всей дороге к Симферополю. Оставшиеся в городе, за неимением средств выбраться, бродили как тени, не сознавая ясно, что вокруг них происходит. Не унывали только одни татары. Собравшись на пристани, они ожидали прибытия парламентёра.
— Жители города могут быть спокойны, — сказал последний, причалив к берегу. — Мы пришли сюда за провизией. Нам нужны рогатый скот, птицы, яйца и вино. Все это мы будем покупать и платить условленную цену. Вреда никому не будет. Впрочем, кто не хочет оставаться в городе, пусть выезжает.
Управляющий имением гр. Мордвинова, швейцарец Ларье, просил парламентёра сдержать данное слово и не разорять жителей.
— Мы не варвары, — отвечал тот, — и слово наше свято.
— Долго ли вы пробудете здесь? — спросил Ларье.
— Не менее трёх и не более пяти суток. Успокойте жителей и потрудитесь передать им, что если кто осмелится обижать их, оскорблять, грабить и вообще делать какое бы то ни было насилие, тот будет судим военным судом и немедленно повешен на месте преступления.
С отъездом парламентёра к берегу пристали канонерские лодки. Вышедшие на берег команды оцепили город и у ворот почти каждого дома поставили часовых. Между тем со всех кораблей спустили гички, шлюпки и баркасы, нагруженные вооруженными командами, которые не замедлили выйти на берег.
Овладев городом и не заботясь о выполнении данного обещания не разорять жителей, союзники стали забирать всё, что попадалось под руку. Они ловили домашних птиц, забирали скот, не успевший уйти из города на пастбище, и перевозили его живьём на корабли. Хозяев, защищавших свою собственность, отгоняли прикладами, или приставляли к груди штык. Англо-французы врывались в дома, разбивали двери, разламывали комоды и шкафы, вынимали все вещи и брали, что нравилось; они рубили картины, били посуду, рвали и разбрасывали бумаги — словом, бесчинствовали в высшей степени. Они совершенно ограбили и разорили Ливадию (имение графа Потоцкого, принадлежащее ныне Государю Императору), дачу князя Дондукова-Корсакова, забрали там дорогие вещи, книги, вино, виноград и уничтожили виноградники. Из казённого магазина взяли 200 четвертей ржаной муки и круп, которые и перевезли на суда; взяли со станции почтовые тележки, конскую сбрую, сёдла и проч. В имении гр. Воронцова забрали каменный уголь, дубовый и ясеневый лес, 128 голов сахару, который потом меняли у Ялтинских евреев на мыло.
„Ужасно было смотреть, — пишет один из пострадавших — на эти сцены грабежа и разрушения. Почти ни в одном доме не осталось ни дверей, ни окон. И дети, и взрослые бегали по улицам, рыдая: неприятели забрали всё, что нашли, несмотря на то, кому принадлежит имущество и как велика его ценность". (Матер., вып. III, 181—204. Записка войсковаго старшины Хаперскаго оть 25-го сентября. Арх. канц. воен. минис. по снарліженію войскь, дело Лº 110.)
По всему видно было однако же, что союзники, боясь быть настигнутыми, торопились окончить свои подвиги и только потому не были в Ореанде, Алупке и далее.
В ночь с 23 на 24 сентября они оставили Ялту и, перебравшись на суда, ушли в море. Запас награбленного был не многочислен; неприятель не нашёл в Ялте того, что надеялся получить, и положение продовольственной его части немногим улучшилось. Союзники терпели значительный недостаток во всём и потому не могли приступить с полною энергией к осадным работам: с пустым желудком трудно настойчиво и успешно работать.