Серия «Саквояж Под Сценой»

26 декабря, 10 утра. Вермонт.

Утро после Рождества оказалось настолько ярким, что хотелось подать жалобу лично солнцу.

Наш Chevrolet стоял у кромки замёрзшего озера. На капоте дымились пять жестяных кружек с кофе.

Последний пакет пончиков доживал последние минуты своей жизни.

Ленни утверждал, что взял только один.

Судя по количеству сахарной пудры на его пальто, это была наглая ложь.

Никки укладывал гитару в машину. Курт набивал трубку.

Тедди щурился на солнце.

За этот год мы проехали столько миль, что Америка начала казаться значительно меньше.

Этот год не был прогулкой на красивых машинах. Он состоял из холодного кофе, дешёвых мотелей и телефонных будок, писем "до востребования" и четвертаков, собранных по карманам, чтобы Никки и Тедди могли услышать своих детей. Из всего того, что обычно не попадает в открытки.

У каждого из нас была своя причина ехать дальше. Просто к декабрю выяснилось, что появилась ещё одна. Остальные четверо.

Я разорвал карту на несколько частей.

Ветер сразу унёс их на лёд.

Билет я не тронул. Он был просрочен уже месяц и стоил ровно столько, сколько стоит бумага, но я почему-то переложил его во внутренний карман нового пальто ещё вчера вечером.

Ленни посмотрел вслед обрывкам.

— Надеюсь, это не была наша единственная карта.

— Не переживай, — сказал я. — Ты всё равно никогда не умел ими пользоваться.

Парни засмеялись.

Я повернул ключ в замке зажигания и посмотрел в зеркало заднего вида:

— Ну что, артисты. Куда теперь?

Ленни потянулся за последним пончиком и сказал:

— Понятия не имею.

Я включил передачу.

— Наконец-то у нас появился настоящий план.

Мятный Chevrolet тронулся вперёд.

И впервые за целый год никто из нас не знал следующей точки маршрута.

Эпилог. Отчёт о реставрации.

На этом месте дневник неожиданно заканчивается.

Несколько последних страниц исписаны адресами, номерами дорог и названиями песен.

Потом идут пустые листы.

Мы считали, что дневник уничтожило время. Реставрация показала обратное. Самым беспощадным врагом бумаги оказался человек.

Следы влаги, табачного дыма и виски удалось частично устранить. Несколько почти исчезнувших строк проявились после обработки. Некоторые даты уточнены по штемпелям на открытках, найденных в саквояже.

Но большинство утрат к времени отношения не имеет.

Повреждений три, и все три оставлены разными руками.

Первое — на записи, сделанной в Нью-Йорке в ноябре 1956 года. Около двух третей страницы залито и растёрто по бумаге ещё до высыхания чернил. Под слоем читается «сказала» и, ниже, отдельной строкой: «записывать не буду». Почерк принадлежит самому Фрэнку. Он единственный, кто мог сделать это в ту же минуту, когда писал.

Второе приходится на осень того же года. После страницы 184 нумерация продолжается с 217. Тридцать два листа вырваны по корешку, с рваными волокнами и частью переплётного слоя. Вырывали быстро, в несколько приёмов, не заботясь о том, что останется. Страница 217 начинается с середины фразы.

Третье — в самом конце. Между последними записями и пустыми листами недостаёт девяти листов. Эти вырезаны иначе: ровный срез вдоль корешка, отступ в два-три миллиметра, ни одного рваного волокна. Лезвие меняли — на четвёртом листе линия становится чище. Человек, сделавший это, никуда не спешил и работал при хорошем свете.

Он вырезал не начало истории.

Он вырезал то, что было после неё.

Мы никогда не узнаем, что было на этих страницах.

Не знаем, кто спрятал кожаный саквояж под сценой старого джаз-клуба.Не знаем, почему за ним так и не вернулись.

И уж точно не знаем, кто решил, что некоторые страницы никто не должен прочитать.

Кроме дневника и саксофона, в саквояже лежали три почтовые открытки.

Все три — стандартные дорожные карточки за пять центов, какие продавались в любой закусочной на трассе. Марка в два цента. Все три подписаны одной рукой. Все три адресованы в Сент-Питерсберг, Флорида, на один и тот же адрес.

Ни одна не была доставлена.

Первая. Штемпель: Детройт, Мичиган, 22 октября 1956. На лицевой стороне — ночной вид на Olympia Stadium.

Мэг.

Здесь предлагали хорошее место. Большое имя, радио, всё как положено. Мы отказались, и я до сих пор считаю, что правильно, хотя объяснять это буду долго и, наверное, не в письме.

Чисел не называю.

Скажи Бобби, что я помню про станцию.

Ф.

Вторая. Штемпель: Нью-Йорк, Нью-Йорк, 7 ноября 1956. На лицевой стороне — Копакабана, шёлковые пальмы, подпись «Where the stars come out at night».

Мэг.

Тут всё оказалось не так, как писали в газетах. Холодно.

Чисел по-прежнему не называю. Ты была права насчёт них.

Ф.

Третья. Штемпель: Вермонт, 27 декабря 1956. Открытка самая простая: заснеженная дорога, ели, никаких надписей, кроме названия округа мелким шрифтом на обороте.

Бобби.

Станции пока нет.

Дорога есть.

Папа.

На всех трёх стоит одна и та же почтовая отметка о возврате: адресат выбыл, нового адреса не оставил.

Обратный адрес на всех трёх один и тот же: клуб на Сентрал-авеню, Сент-Питерсберг.

Локация: поместье Синклера, Вермонт.

Календарь: декабрь, 1956.

Транспорт: Packard Patrician Sedan 1956

Из Нью-Йорка мы выехали поздно — на полтора месяца позже, чем советовало похоронное бюро.

После Копы нас должен был найти Поделл. Вместо него объявился бруклинский воротила по фамилии Шнабель — с сигарой, контрактом и просьбой играть «как в Вегасе». Кто ему сосватал Ленни, он не сказал, но акцент этой рекомендации я узнал бы даже в телеграмме.

Шесть вечеров в неделю мы разносили его заведение на Истерн-Паркуэй, а после полуночи уходили дворами — Тедди знал в Бруклине лазейки, о которых не догадывался даже город, — и джемовали до утра в подвальных клубах, где никто не спрашивал имён. Шнабель платил день в день и чего-то боялся. Точно не нас.

Я ждал, что за фокус с пальмами в камине за нами всё-таки придут. Не пришли. Похоже, той осенью у шёлковых джунглей были заботы поважнее одного пианиста.

Дождь перешёл в мокрый снег, фонари размазывались по лобовому, а Ленни только глубже затягивался сигаретой. Он курил и косился в зеркало заднего вида, проверяя: Нью-Йорк действительно остался позади или просто прикрылся темнотой.

Курт спал, поставив трость между коленей. После Детройта он стал спокойнее, но не мягче. С Куртом это вообще были разные вещи. Никки сидел у окна и что-то беззвучно перебирал пальцами. Тедди молчал и смотрел в пелену за окном.

В последнее время мы все стали молчать чаще.

Неприятная привычка.

Обычно она означала, что каждый наконец нашёл, о чём думать.

Погода совсем испортилась. Мир за лобовым стеклом сузился до размеров капота, и дворники капитулировали первыми. Они лениво размазывали по нему ледяную кашу со скрипучим намёком: смотреть в наше будущее всё равно не стоит. Пару раз я чуть не свернул не туда, но Никки ориентировался в этих местах так же хорошо, как я в своих карманах, и мы наконец вывалились из бурана к поместью Синклера.

Если бы Рождество решило открыть банк, оно выглядело бы примерно так.

Белый дом на холме. Длинная подъездная аллея. Фонари в снегу. Чёрные деревья, аккуратно расставленные вокруг газонов. Все они явно оказались здесь после собеседования.

Packard остановился у крыльца.

Дверь открыл Дживс — в тёмном костюме и белых перчатках. На этом фасаде даже погода выглядела служебной обязанностью.

— Господа, — сказал он. — Мистер Синклер просил передать, что ужин будет подан позже.

Мы вошли в холл.

Там было тепло, сухо и дорого. На стенах висели портреты предков, судя по виду, ещё при жизни запретивших своим потомкам улыбаться. Тем нелепее среди них смотрелась рамка с фотографией, на которой пятеро лыбились в объектив, как будто выиграли Ирландскую лотерею. Один из них показался знакомым.

— Господа, прошу за мной.

Дживс провёл нас не в столовую, а в большую музыкальную гостиную.

Я уже начал привыкать к тому, что у Синклера любая комната рано или поздно оказывалась музыкальной. Или ловушкой. Чаще — и тем и другим. Но здесь не было публики, сцены и условий на конверте. Это было хуже.

За этот год я усвоил — если Синклер оставляет нас в комнате с инструментами, значит, где-то рядом лежит неприятность с хорошей печатью. А тут не было даже внятного повода для паники.

В центре комнаты стояли наши инструменты.

Мой саксофон на стойке, барабаны Тедди, контрабас Курта, рояль для Ленни.

И у камина — Gibson L-5.

Не новая. Лучше. Из тех гитар, на которых время не оставляет царапины, а подписывает рекомендации.

Никки остановился первым.

Он смотрел на неё так, как другие люди смотрят на старые письма, которые не решаются вскрыть. На пюпитре лежала записка.

«Без условий. Без публики. Без меня.

Сыграйте то, что осталось вашим.

Мистер Синклер.».

— Мне это не нравится, — сказал Ленни.

— Тебе многое не нравится, — сказал я.

Курт подошёл к своему контрабасу, проверил струны и сел на край стула. Трость поставил рядом. Тедди провёл пальцем по ободу малого барабана. Ленни открыл крышку рояля, но не сел. Никки всё ещё смотрел на Gibson.

— Ну? — спросил Ленни. — Она тебя укусит?

Обычно Никки вплетался туда, где уже кто-то играл. Подстраивался, спорил. Резал лишнее.

Иногда спасал нас от Ленни, иногда Ленни — от нас. Но первым он начинал редко. Почти никогда. Поэтому, когда он взял первую ноту, мы все почему-то замолчали ещё сильнее.

Фраза была короткая — четыре ноты вверх, одна вниз.

Я уже слышал эту фразу.

Сначала — ещё на первой стоянке, когда Никки сидел на капоте и перебирал струны так тихо, что я решил: он просто разминает пальцы. Потом она всплывала то в стуке колёс, то в прибое, то в чикагской надземке. Видимо, Никки весь год таскал её с собой, как другие таскают запасные носки. Только пользы от неё оказалось больше.

Он сыграл фразу снова, чуть иначе. Теперь она не висела в воздухе, она ждала.

Ленни сел за рояль. Не полез вперёд, не начал украшать. Просто положил под неё мягкий аккорд.

Тедди вошёл щётками. Тихо. Так, чтобы не испугать мелодию.

Курт дал одну низкую ноту, короткую и ровную. Пол вернулся на место.

Я поднял саксофон.

И вдруг понял, что не надо придумывать ничего умного. Я начал после второй фразы. Не соло. Ответом.

Никки даже не поднял головы, но я заметил, как угол его рта едва двинулся. Для Никки это было почти овацией.

Мы играли не блюз, не свинг, не рок-н-ролл.

Не ту новую грязную штуку, которую Ленни вытаскивал из Hammond в Калифорнии.

Скорее, всё сразу и ничего из этого.

Тема Никки шла просто. Почти слишком просто. Но чем дольше мы играли, тем больше в ней проступала дорога: техасская жара, отклик Каньона, мокрый пирс у Алькатраса, чикагская надземка, детройтский гул, нью-йоркский дождь.

Не воспоминания. Просто всё, что прилипло к нам по дороге и не отвалилось даже после нормального ужина.

Ленни наконец не пытался победить песню. Он слушал её. Иногда подталкивал, иногда отходил в сторону. Никки вёл тему, и Ленни позволял ему вести. Это было настолько непривычно, что я чуть не сбился.

Тедди держал темп.

После Чикаго я иначе слышал его барабаны. Раньше мне казалось, что он просто надёжный. Теперь я понимал: надёжность — это не когда человеку нечего скрывать. Это когда у него есть что скрывать, а он всё равно попадает в долю.

Курт играл сидя. Вебер был бы горд. Но недолго.

Потом заметил бы, что Курт всё равно переносит вес на больную ногу, и начал бы ругаться по-немецки. Но сейчас бас стоял крепко, и мы стояли вместе с ним.

Никки наконец поднял голову.

Посмотрел на нас. Не проверяя, не споря — просто убедился, что мы здесь.

Потом сыграл последний оборот.

Четыре ноты вверх.

Одна вниз.

И оставил место.

Мы вошли все вместе.

И никто никому не мешал.

Последний аккорд держался в комнате дольше, чем должен был.

Потом камин щёлкнул поленом.

И где-то за ширмой тихо остановилась магнитофонная бобина.

Ленни повернул голову.

— Нет.

Из-за ширмы вышел Синклер. Домашний пиджак, бокал в руке и абсолютная уверенность хозяина, который не просто подслушивал у двери, а заранее купил эту дверь, коридор и право на возмущение.

— Разумеется, да, — сказал он.

Я опустил саксофон.

— Вы записывали?

— Разумеется.

— А если бы мы сыграли плохо?

Синклер посмотрел на магнитофон.

— Тогда запись была бы короче.

На секунду я хотел возмутиться. Потом понял, что поздно. Если запись что-то и украла, то только звук. Остальное осталось при нас.

Никки сидел с Gibson на колене и выглядел так, будто его только что застали за чем-то неприличным. Например, за выражением чувств.

— Ты весь год это таскал? — спросил я.

— Что?

— Вот это.

Он провёл пальцем по струне.

— Наверное.

— Великолепно. Другие люди таскают запасные носки. Ты таскал мелодию.

— Носки тоже были, — сказал Никки.

Дживс появился в дверях бесшумно, как плохая новость с хорошим воспитанием.

— Мистер Тедди, для вас звонок. Бруклин.

Когда Дживс сказал «Бруклин», Тедди сначала замер. Лицо у него не изменилось, но щётки он положил на барабан очень аккуратно. Слишком аккуратно. Потом поднялся. Никки тоже на секунду посмотрел в сторону коридора — быстро, почти незаметно. У человека с двумя детьми телефон никогда не бывает просто предметом мебели.

Тедди вышел в коридор, через минуту донёсся голос:

— Привет, малышка.

Пауза.

— Нет, я не в тюрьме.

Ещё пауза.

— Да, я тоже считаю, что это хорошая новость.

Трубка с сухим щелчком легла на рычаг. Звякнули колокольчики. Тедди вернулся через несколько минут. Глаза у него были сухие. Но чтобы прикурить сигарету, времени ему понадобилось больше обычного.

Синклер стоял у стола, не сводя с нас глаз. В его осанке и холёном виде сквозила уверенность, но взгляд выдавал сбой в каких-то его внутренних расчётах.

— Пари вы проиграли в Тахо, — сказал он.

— Мы помним, — сказал Ленни. — У меня до сих пор запястье чувствует себя беднее.

— После Тахо я был уверен, что вы разъедетесь, — сказал Синклер. — Потом был Чикаго. Потом Детройт. Потом Нью-Йорк.

— У вас очень дорогой способ вести дневник, — сказал я.

Синклер едва улыбнулся.

— Я ставил на то, что первым уйдёт Ленни.

— Обидно, но разумно, — сказал Ленни.

— Потом на Тедди.

Тедди пожал плечами.

— Тоже разумно.

— Потом на вас, Фрэнк.

— Наконец-то в этой комнате прозвучала настоящая клевета.

— Потом я перестал ставить.

Курт поднял глаза.

— Поздно.

— Именно, — сказал Синклер.

Вот это мне понравилось больше любых объяснений.

Синклер тоже ошибся.

Редкая вещь. Почти как бесплатный коньяк.

Дживс внёс поднос с кофе, коньяком и большим плотным конвертом. Я сразу напрягся. После такого количества конвертов у человека появляется условный рефлекс. Видишь хорошую бумагу — ищешь ближайший выход.

— Успокойтесь, Фрэнк, — сказал Синклер. — Там нет нового задания.

— Именно это сказал бы человек с новым заданием.

— Справедливо.

Он передал конверт Ленни.

Ленни даже не взял.

— Если там опять моё имя без остальных, я брошу его в камин не читая.

— Не в этот раз, — сказал Синклер.

Ленни вскрыл пакет. Внутри лежали договор, студийный график, банковское подтверждение и аккуратно напечатанный титульный лист.

Ленни прочитал. Потом прочитал ещё раз и протянул мне. В графе «Артист» стояло не его имя. Не моё. Не чьё-то одно.

San Pete Specialists.

— Смотри-ка, — сказал Ленни. — Кто-то наконец купил калькулятор.

Я перелистнул страницы. Студия. Три дня записи. Никаких имён крупным шрифтом.

Даже Синклер, похоже, был способен учиться. Или очень хорошо делал вид, что способен.

А в моей голове щёлкал совсем другой счётчик. Мы с Ленни считали разное. Мои цифры были домашними: аренда домика во Флориде, взнос за холодильник, и обещание, которое я дал перед отъездом: «Потерпи год, детка, — и мы вернёмся парнями из телевизора».

Год вышел. Бруклинские деньги лежали в кармане, и на первое время их бы даже хватило. Но такие деньги я привозил и раньше — с любой свадьбы, с любого пирса. Банковское подтверждение уверяло, что лучшая студия страны оплачена на три дня вперёд. Про нас там не было ни слова.

Подарок, который не потянул бы иной лейбл.

И который нельзя положить на обеденный стол.

Дживс не ушёл.

Это было плохим знаком. Когда Дживс оставался в комнате после вручения конверта, обычно выяснялось, что у беды есть приложение.

Он деликатно кашлянул.

— Мистер Синклер просил также передать это.

На подносе лежали карточка и ключ. Я узнал его ещё до того, как прочитал карточку. Некоторые круги замыкаются тихо. С лёгким щелчком металла о поднос.

Я посмотрел на Синклера.

— Мы же проиграли пари.

— Несколько раз, — сказал он.

— Тогда машины нам не положены.

— Совершенно верно.

Ленни взял карточку и прочитал вслух:

«Условия пари в части передачи автомобилей не вступили в силу.

Исключение: Chevrolet Nomad Station Wagon.

С чего-то вам всё равно придётся начинать.

Мистер Синклер.».

— Даже когда он дарит машину, звучит так, будто нас выселяют, — сказал Ленни.

— Это не подарок, — сказал Синклер.

— Конечно нет.

— Это исключение.

— Так гораздо теплее.

Он подошёл к аппарату, снял бобину и поставил её на стол. На белой наклейке ничего не было написано.

Никки посмотрел на бобину.

— А песня?

— Если захотите, — сказал Синклер. — Начнёте с неё.

— Она без названия.

— Многие хорошие вещи начинаются без названия.

Ленни поднял бокал.

— За безымянные хорошие вещи.

— И за плохие решения, которые довели нас до тёплого дома с бесплатным коньяком, — добавил я.

— Коньяк не бесплатный, — сказал Синклер.

— Я так и знал.

Мы выпили.

Позже Дживс всё-таки подал ужин.

Стейки. Картофель. Хлеб, который выглядел дороже некоторых гостиниц, где мы ночевали.

Ленни сметал всё со стола — пытался возместить ущерб начиная с Детройта. Курт сидел у камина и держал трость под рукой, но казался почти довольным. Тедди разламывал хлеб и время от времени смотрел на телефон в коридоре. Никки почти ничего не говорил. Зато, когда Дживс принёс кофр для гитары, Никки сам закрыл замки. Очень медленно. Словно запирал не инструмент, а нечто, что наконец перестало от него убегать.

В тишине после щелчка замков Дживс вдруг посмотрел на Никки — прямо, в упор, без тени привычной отстраненности. Пауза на два счёта. И он сделал полшага назад, снова превращаясь в безучастную тень.

Синклер тоже заметил.

Конечно, заметил.

Он вообще был из тех людей, которые замечают всё, кроме момента, когда пора перестать вмешиваться.

Но сегодня он промолчал.

Перед сном я вышел на крыльцо. Снег перестал.

Аллея белела в темноте. Packard стоял у фонтана, покрытый коркой льда. Где-то в доме тикали часы, но здесь их не было слышно.

Никки вышел следом, без пальто.

— Замёрзнешь, — сказал я.

Он пожал плечами.

Мы постояли молча. С Никки это не считалось неловкостью. Это считалось разговором, если никто не испортил его словами.

— Хорошая была штука, — сказал я наконец.

— Какая?

— Та, которую ты играл.

Он посмотрел на снег.

— Я не знал, что она есть.

— А что тогда играл весь год?

Никки чуть улыбнулся.

— Дорогу, наверное.

Вот и весь ответ. Дверь за нами открылась.

Ленни высунул голову.

— Если вы двое сейчас начнёте сочинять грустную балладу на морозе, я требую авторские.

— Иди спать, — сказал я.

— Не могу. В доме слишком тихо. Боюсь, услышу собственные мысли.

— Тогда точно иди спать.

Мы вернулись в дом.

За окном трещал мороз. В камине трещали поленья. На столе лежала бобина с песней без названия и договор, где нас впервые посчитали правильно. Это было почти уютно.

Поэтому я, разумеется, не доверял этому ни секунды.

Локация: Въезд в Нью-Йорк → Манхэттен, Нью-Йорк

Календарь: Ноябрь, 1956

Авто: Chrysler New Yorker 1956

В Нью-Йорк мы отправились на Chrysler New Yorker.

Вероятно, это был намёк. А может, случайность. Другое дело, что после года с Синклером в случайности я больше не верил.

Ноябрь становился всё холоднее, а Ленни — мрачнее. Он вдруг вспомнил, что умеет читать, и на остановках скупал газеты, в которых мир уверенно катился к чертям под весёлый марш «I Like Ike», но Ленни мировые катастрофы не интересовали. Он лихорадочно пролистывал светскую хронику и криминальные сводки. Политика его не трогала, а вот отголоски чужих скандалов заставляли впиваться в бумагу мёртвой хваткой. Но страницы молчали, колонки пестрели чужими трупами, и Ленни лишь глубже зарывался носом в воротник пальто.

К вечеру следующего дня впереди появились окраины Нью-Йорка. Тедди заметил их первым.

— Дом, милый дом...

Манхэттен возник из тумана как огромная декорация. Высокий, шумный и слишком уверенный в собственной важности.

Нью-Йорк всегда производил впечатление человека, который перебил тебя на середине фразы.

Послание от Синклера ждало нас в полумраке гостиничного холла.

«Добро пожаловать домой, Ленни.

Завтра вечером вы играете там, где тебя последний раз видели в приличном обществе.

Постарайся не исчезать до конца концерта».

Ясности это не добавило — впрочем, с Синклером так было всегда. Но тут портье протянул ещё один конверт.

В руки Ленни.

Тот вскрыл его, словно там лежала ампула с ядом. Я успел заметить только край помятого фото и записку. Пара строк женской рукой: «Доиграй до конца. Пожалуйста. На этот раз бежать некуда».

Ленни спрятал конверт в карман быстрее, чем фокусник прячет карту, и молча пошёл в номер.

В гостиничном баре никого не было, лишь из приглушённого приёмника хрипел диктор. Я смотрел на тающий лёд в своём стакане и думал о том, что большая политика Нью-Йорка удивительно похожа на плохой джазовый бэнд. Нам показывают только сияющих солистов в дорогих костюмах. А всю грязную работу за кулисами делают люди, чьих имён никто не должен знать.

И чем ближе мы подбирались к финишу этого безумного пари, тем сильнее мне казалось, что главная партия этой истории будет сыграна только завтра.

«Копакабана».

Это было место, где гангстеры сталкивались локтями с кинозвёздами, а политики делали вид, что не замечают ни тех, ни других. Стены были затянуты китайским шёлком, под ногами пружинил тяжёлый шерстяной ковёр, а потолок притворялся ночным тропическим небом. Здешний ботанический сад, в отличие от пальм Флориды, рос прямо из ворса, а вместо кокосов созревали неоновые лампы. Орошали всё это великолепие исключительно чистым мартини.

Здесь всё было чересчур: зеркала, хохот у бара и ощущение, что за тобой следят.

Управляющий клуба Джулс Поделл дважды заглядывал к нам в гримёрку и каждый раз смотрел не на нас, а на Ленни. Так смотрят люди, которые уже знают ответ, но ждут, когда вопрос сам выйдет на сцену. Сцену, расписанную на полгода вперёд. До этого я всё гадал, как Синклер затащил нас в Копу. Но, похоже, Поделла не пришлось уговаривать.

Молчание Ленни уже начинало действовать на нервы. Обычно он разговаривал даже тогда, когда лучше было бы этого не делать, но не сегодня. Только время от времени проверял карман пиджака, где лежала записка.

Из зала доносились аплодисменты.

Америка только что переизбрала Эйзенхауэра и теперь отмечала это с энтузиазмом, достойным первобытного племени, наконец-то поймавшего мамонта.

— Всё ещё можно уехать, — сказал я.

— Можно. Поздновато только.

Это был самый длинный ответ Ленни за весь день.

Наконец распахнулась дверь.

Мы вышли под свет софитов.

И тут я понял, почему Ленни последние два дня выглядел так, будто ждёт расстрельную команду.

Из полумрака зала, прямо от центрального столика, на Ленни в упор смотрел человек.

С лицом того, кто привык покупать газеты пачками, а людей — поштучно.

Вэнс-младший.

Рядом с ним сидела Эвелин. Они встретились глазами. По тому, как натянулась спина Ленни, стало ясно: этот столик для него — персональный ад.

Мы вступили, и Ленни сразу начал мазать по клавишам. Дело шло к катастрофе. Но Тедди плотно, без шансов сдвинуть, сел на слабую долю. Ленни зацепился за неё, и мы выдохнули. Курт стелил ноту к ноте, как паркет в кабинете окружного прокурора. Никки навёл глянец мастикой своих аккордов, и наш сет плавно заскользил. Прямиком к судейской коллегии.

На третьем номере Ленни вдруг коснулся старой темы, брошенной когда-то в Малибу между Hammond и шумом прибоя. Здесь она прозвучала по-иному — не воспоминанием, а признанием вины, которое никто не обязан был принимать. Эвелин не шевелилась. А Вэнс посмотрел на неё — и, кажется, впервые за вечер считал не деньги.

К четвёртому Ленни забыл обо всём на свете, кроме рояля. Он не видел, как Поделл положил перед Вэнсом какие-то бумаги. Тот поморщился и размашисто расписался. Люди его сорта ничего не подписывают вслепую. Этот подписал.  Значит, вчитываться было страшнее.

Мы продолжали. Ленни не смотрел ни на Вэнса, ни на Эвелин, ни на собственные руки — только в точку чуть выше крышки рояля, где, наверное, никого и ничего не было. Именно поэтому музыканты иногда живут дольше политиков. Когда начиналась музыка, даже Ленни переставал думать о Ленни.

Аплодисменты накрыли сцену раньше, чем стих последний аккорд, и я надеялся, что большая часть предназначалась нам.

Люди поднялись из-за столиков.

А Вэнс сидел.

Перед ним чернели скрученные негативы, в руках — фотография. Я вспомнил конверт в гостинице и край помятого фото. Рядом со столиком стоял Джулс Поделл — как всегда с неизменной сигарой и лицом инвентарной книги нью-йоркских грехов.

Они разговаривали. Я посмотрел на их лица и решил, что не хочу знать, о чём.

Потом Вэнс поднялся, подошёл к сцене и остановился прямо перед Ленни.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Ленни молчал.

Наконец магнат произнёс:

— Три года назад пара чеков и один снимок чуть не стоили мне брака, а тебе — города. Из печатного свинца выходят самые грязные пули. Особенно если их отлили на твоих же станках.

Ладонь легла на конверт.

— Чеки были её, но долг — твой. А снимок... Ты просто влез в чужой прицел.

Он скользнул взглядом на пальму.

— Хозяин Копы умеет копать глубоко. Куда ушли те чеки, он знал ещё до того, как высохли чернила. И того, кто нажал на спуск, он тоже отыскал. Сухим ему уже не уйти.

Издатель на секунду замолчал, и я увидел, как у Ленни побелели пальцы на крышке рояля.

— Она просила закрыть этот вопрос. Ей это стоило одного разговора. Мне — трёх лет и одной подписи.

— Нью-Йорк по-прежнему считает тебя идиотом, — Вэнс посмотрел, наконец, Ленни в лицо. — Но, кажется, не подлецом.

После чего развернулся и пошёл к выходу. Конверт остался у него в руках.

Его спутница не шелохнулась.

Спокойная.

Элегантная.

И смотрела исключительно на Ленни.

Тот молча спустился со сцены и подошёл к ней. Разговаривали тихо. Настолько, что даже моё природное любопытство осталось без добычи.

Из отчёта о реставрации.

Обширное поверхностное повреждение: две трети площади лицевой стороны перекрыты затёком пигментированного вещества тёмного тона. По оптическим характеристикам вещество соответствует чернилам основного текста. Характер дефектов (наличие мазков и деформация бумажной основы) свидетельствует о механическом смазывании жидкого красящего агента до момента его окончательного высыхания. При исследовании в ИК диапазоне под слоем загрязнения частично читаются: «сказала» (строка 4) и «записывать не буду» (строка 11, обособлена, поля не заполнены). Оборот листа чист. Состояние следующего листа удовлетворительное, утраты и загрязнения отсутствуют; текст возобновляется с новой строки.

Через несколько минут она улыбнулась, коснулась пальцами его щеки и ушла. Прямо в ноябрьский дождь. Ленни смотрел ей вслед. За его спиной тихо вздохнул лакированной крышкой рояль. А когда Ленни вернулся в гримёрку, то наконец перестал выглядеть человеком, который ждёт собственных похорон.

Тедди протянул ему сигарету. Никки молча подвинул стакан. Курт освободил место на диване. Никто ни о чём не спрашивал.

— Ну что? — не выдержал я.

— Всё.

— И всё?

Ленни впервые за весь день усмехнулся:

— И всё.

Парень с крылатыми сандалиями, похоже, окончательно решил поселиться в нашей гостинице. Иначе объяснить третий конверт за сутки я не могу.

Едва мы вошли в холл, как портье протянул Ленни плотный пакет цвета слоновой кости. Под нашими взглядами тот вскрыл его, прочитал, задумчиво поднял голову и протянул мне.

Четыре листа хрустящего бланка с водяными знаками, мелкий шрифт юридических капканов и пустая строка в самом низу, прямо под подписью человека, чьё имя на Пятьдесят второй открывало двери быстрее ключа.

Там было всё: сольный альбом, студия на Тридцатой улице, ротации и чек с солидным количеством нулей. Контракт предлагал всё, о чём музыканты могут мечтать в Нью-Йорке.

С одной маленькой оговоркой — в графе «Артист» стояло только имя Ленни.

Даже не видя текста, парни поняли. Такие тяжёлые конверты, с аккуратным тиснением бродвейского агентства в углу, всегда пахнут дорогим табаком, большими деньгами. И одиночеством. Но у этого предложения был ещё один запах.

Щёлк. Огонь. Щёлк. Темно.

Ленни крутил в пальцах зажигалку Эвелин и смотрел на визитку, которая была в конверте вместе с бумагами. Тяжёлый матовый картон с неровными, слегка ворсистыми краями ручного отлива, три пальмы золотым тиснением. Я стряхивал пепел под эти пальмы два часа назад. Поверх золота въелась надпись от руки: «Добро пожаловать домой, сынок».

Я смотрел на Ленни. Побелевшее лицо. Глаза закрыты. Руки не дрожат. Пахнуло сыростью. Липкой. Подвальной. Так пахло в подвале на Бурбон-стрит.

Щёлк. Огонь.

Пламя коснулось картона. Угол долго чернел, золото трёх пальм сморщилось и пошло пузырями. Вспыхнули жирные линии чернил, и огонь с тихим шипением побежал по контуру букв, слизывая инициалы J.P.

Ленни бросил догорающую визитку в камин. Потом вырвал у меня бланки и швырнул следом.

Бумага вспыхнула не сразу. Плотные листы словно искушали выхватить их обратно, не поддаваться безумному порыву. Но когда огонь дополз до подписи, Ленни выдохнул. Помедлив, повернулся к нам и с улыбкой сказал:

—  От нью-йоркского мартини только изжога, а я нормально не ел начиная с Детройта. На Пятьдесят второй есть одно отличное место.

Мы вышли в ноябрьский туман.

По дороге я опустил в ящик открытку с шёлковыми пальмами Копы. Написал три строчки. Про пожар в камине не написал ни слова — такое на пять центов не помещается.

Город шумел вокруг, высокий, мокрый и самодовольный.

Но теперь он хотя бы дал нам договорить.

Локация: Детройт, Мичиган. Федеральное ведомство → Olympia Stadium

Календарь: Октябрь, 1956

Авто: Oldsmobile Super 88 4-Door Sedan 1956

Oldsmobile 88 был шустрой лошадкой для молодых и самоуверенных.

То есть подходил нам только наполовину. За руль сразу попросился Тедди. Хотя, по моему опыту, за рулём обычно сидел тот, кто меньше всего хотел слушать Ленни. Old Chicago Road, она же Michigan Avenue, была дорогой с дурным чувством юмора. На карте она обещала прямой путь к Детройту. На деле каждые двадцать миль превращалась в главную улицу очередного городка, где Олдс приходилось сбрасывать ход и изображать приличного гражданина. Но Тедди всё равно сидел с довольной ухмылкой и слушал, как рычит под капотом, словно Айк Тёрнер взял все восемьдесят восемь клавиш разом, окрестив это будущим.

Мы забрали эту «Ракету» в гараже на окраине Чикаго за двадцать минут до полудня.

Машина стояла там, как и обещал Синклер: блестящий снаряд с полным баком бензина и запиской в бардачке. Разница была в том, что теперь никто нас туда не гнал.

Никаких ключей из рук Дживса.

Никакой торжественности.

Только адрес в Детройте и фраза:

«Курту пора разобраться с одним старым документом. Советую вам не теряться».

После Тахо я начал ненавидеть слово “пора”.

Из отчёта о реставрации.

Авторская нумерация полистная, проставлена в верхнем правом углу лицевой стороны. Нарушение целостности книжного блока: после листа 184 нумерация возобновляется с листа 217. Утрачено тридцать два листа.

Листы удалены механическим способом, по линии сгиба в корешковой зоне. Следы применения режущих инструментов отсутствуют. В корешковом поле сохранились остатки листов шириной от трёх до девяти миллиметров с рваным краем: на отдельных остатках читаются фрагменты слов и единичные цифры. Зафиксированы разрывы волокна, частичное отделение клеевого слоя и ослабления шитья блока в границах утраты.

Неравномерность линии отрыва позволяет предположить, что листы извлекались в несколько приёмов, группами по четыре-шесть. Признаки естественного разрушения основы (биопоражение, ломкость по сгибу, выкрашивание) в зоне утраты не выявлены.

Текст возобновляется с середины синтаксической конструкции.

… и в Каламазу мы больше не поедем. Ни за какие деньги. Даже если попросит Дживс, а он попросит.

— Какого чёрта ты попёрся туда, Ленни?

— Я хотел посмотреть новый Hammond! Мне что, разрешение нужно спрашивать?

— Нет, но из Никки и так двух слов не вытащишь, а теперь он неделю молчать будет?

— Я его за собой…

Тут Ленни задел ногу Курта, и он простонал что-то сквозь сон. Все замолчали. Дворники без остановки скребли по стеклу.

Октябрь начался с дождя, и дождь шёл всю дорогу.

Детройт приближался.

Вместе с ним приближалась и проблема Курта.

Сам Курт спал на заднем сиденье, вытянув больную ногу. Трость лежала рядом, как ещё один участник группы, только молчаливее Ленни.

Меня это раздражало.

Если человеку грозит встреча с федеральными чиновниками, он хотя бы из вежливости должен выглядеть обеспокоенным, чёрт возьми.

На какой-то заправке посреди тумана я не выдержал.

— Курт, тебя вообще не волнует эта история?

Он медленно открыл глаза, посмотрел на меня, как на назойливую муху, и глухо ответил:

— Волнует.

— И всё?

— Всё.

Вот и весь разговор.

Это Курт. Он вообще не любил говорить. Особенно о вещах, которые действительно имели значение.

Ленни сидел нахохлившись и молчал. Иногда машинально смотрел на левое запястье, где ещё недавно были золотые часы, потом прятал руку в карман.

После Чикаго у нас снова были деньги.

Не богатство.

Но достаточно, чтобы не считать кофе по глоткам. Правда, пахли эти деньги клубом Чиконе. С другой стороны, наши карманы и раньше редко пахли церковью.

Уже под самым Детройтом, когда впереди замаячили силуэты конвейеров Форда, Курт вдруг подал голос с заднего сиденья:

— Курт — не моё имя.

Мы с Тедди переглянулись в зеркале заднего вида.

— В каком смысле? — спросил я.

Он смотрел в окно.

Тяжёлые капли дождя разбивались о лобовое стекло Олдс.

— Было не моё.

Пауза.

— И контрабас не мой.

Никки развернулся к Курту с вопросом в глазах.

— Привёз его из Германии.

Ещё одна пауза.

— Одиннадцать лет назад.

И снова замолчал.

Больше мы от него не услышали ни звука.

В серое здание ведомства по делам ветеранов он ушёл один.

Просто взял свой помятый армейский билет, папку с бумагами, трость и вошёл в дубовые двери.

Контрабас остался в машине.

Это мне не понравилось больше всего.

Если Курт оставлял инструмент с нами, значит, не был уверен, что вернётся за ним сам.

Мы остались ждать.

Час.

Потом второй.

Ещё через полтора часа из здания вышел курьер с папкой под мышкой. На красной бирке я успел разобрать только первые две буквы имени Курта.

Этого хватило, чтобы я докурил три сигареты подряд.

Дождь превратился в ледяную крупу. Тедди начал нарезать круги вокруг машины, Никки стоял под козырьком и смотрел на двери. Ленни сидел на капоте, промокал и даже не жаловался.

Это было тревожнее всего.

Мы понимали: если Курта не выпустят, закончится уже не пари.

Закончимся мы.

Без Курта мы попробовали играть в Чикаго.

Стоять можно.

Жить — хуже.

Наконец тяжёлая дверь открылась.

Курт вышел с теми же бумагами, но держал их иначе — как человек, которому наконец разрешили быть тем, кем он уже стал.

Остановился на верхней ступеньке, поднял воротник своего старого пальто и посмотрел на нас.

И впервые за сегодня улыбнулся.

Совсем чуть-чуть, одними уголками губ.

Никто ничего не стал спрашивать.

Проблема решилась там, за закрытыми дверями, и как именно Курт вымел скелеты из своего прошлого — касалось только его одного.

Он спустился медленно, опираясь на трость.

Ленни открыл заднюю дверь.

Курт сел, положил ладонь на больную ногу и сказал:

— Едем.

— Всё? — спросил Ленни.

Курт посмотрел на него.

— Теперь всё.

Ленни кивнул.

— Я так и сказал.

В машине он назвал имя из прошлого. Один раз, ровно, как называют номер шоссе. Я вспомнил, как он замялся перед стариком в подвале на Бурбон-стрит. Тогда я решил, что он просто не расслышал вопрос.

Сюда я его не впишу. И не потому, что забыл.

Испытание Синклера ждало нас на арене Olympia Stadium.

Когда мы увидели размеры зала, Ленни тихо присвистнул.

— Мы здесь играем?

— Нет, — сказал я. — Мы здесь теряемся.

Обычно здесь теряли зубы хоккеисты, но сегодня был не их день.

Пятнадцать тысяч подростков, шеренги полиции и ровно ноль шансов услышать друг друга.

За кулисами царил хаос.

Кто-то уже успел потерять барабанщика.

К счастью, не нашего.

Тедди после Чикаго старался не теряться. Слишком многие люди в последнее время хотели найти его под чужой фамилией.

В углу сидел Билл Хейли. Полстраны сходило по нему с ума, но поговаривали, что его личная паранойя собирала стадионы покрупнее.

Он выглядел как человек, который не спал примерно с того дня, как записал Rock Around the Clock, а рядом крутился его менеджер Джеймс Фергюсон, человек с лицом бухгалтера и ключами от золотой клетки. Он то и дело заглядывал Биллу в лицо, что-то шептал ему на ухо и по-хозяйски похлопывал по плечу — так фермер проверяет призового быка перед аукционом.

Нашему разогреву отвели четыре номера.

На таких концертах никто не приезжал слушать разогрев, а наша задача заключалась в том, чтобы продержаться до появления главной звезды.

Курту поставили высокий стул.

Он посмотрел на него так, будто ему предложили играть в детском оркестре.

— Сядешь, — сказал я.

— Нет.

— Вебер сказал не стоять.

— Вебер не играет сегодня.

— Курт.

Он взял контрабас, поставил трость у усилителя и всё-таки сел. Где-то в Чикаго доктор Вебер мог открывать шампанское.

Первый номер начался плохо. Вы пробовали разговаривать под водой? Или шептать на ухо штамповочному прессу Форда?

Я не слышал собственный саксофон.

Судя по лицу Тедди, он не слышал Ленни.

Судя по лицу Ленни, он не слышал никого.

Курт невозмутимо продолжал играть.

Возможно, потому что последние одиннадцать лет у него были проблемы посерьёзнее.

Ко второму номеру стало чуть легче.

Мы начали ориентироваться по взглядам, по плечам. По тому странному чувству, которое появляется только у музыкантов, слишком долго играющих вместе. Где-то сбоку нам кивнули ребята из оркестра Бадди Джонсона. А на последнем номере вся их духовая секция неожиданно врезала вместе с нами.

Никто ничего не согласовывал. Просто хорошие музыканты иногда узнают своих.

К концу сета я задумался об открытии точки Woolworth's или Kresge. Сцена была завалена плюшевыми мишками с приколотыми к ним номерами телефонов, девичьими именами и губной помадой вместо подписи.

Стадион ревел, свистел и стонал. Но, судя по тёзкам Тедди на полу сцены и тысяче танцующих подростков, если нас и хотели разорвать, то только на сувениры.

Когда мы ушли со сцены, Фергюсон уже ждал возле выхода.

Он улыбался слишком дружелюбно. Такие улыбки обычно заканчиваются либо контрактом, либо проблемами.

Иногда и тем, и другим сразу.

— Неплохая работа, парни.

Он посмотрел на нас, будто прикидывая стоимость.

— Скажите честно. Вам нравится быть вторыми?

За спиной Фергюсона, на ящике из-под аппаратуры, сидел Хейли и устало сбрасывал пепел в стаканчик с кофе.

Кажется, разговор его интересовал значительно меньше.

Я уже начал подозревать, куда всё идёт.

— Билл собирает новый тур. Большой. Радио, пресса, нормальные залы. Мне как раз нужен такой сакс и ритм-секция. Будете зарабатывать больше, чем сейчас.

Ленни насторожился.

Никки нахмурился.

Перед моими глазами пронеслось: имя Хейли на афише. Национальный тур. Радио. Пластинки.

Всё то, ради чего мы вообще ввязались в это чёртово пари.

Только теперь пари уже не держало нас за горло.

И впервые за весь год для этого не нужно было проходить очередную ловушку Синклера.

Нужно было только кивнуть.

Мы могли сказать “да”.

Просто сказать — и всё.

Никакого Синклера.

Никаких записок.

Никаких проверок на прочность.

Только музыка и деньги.

Фергюсон предлагал не славу.

Он предлагал нормальный выход.

— А как же пианист? — спросил я прямо.

Фергюсон мазнул равнодушным взглядом по Ленни и снисходительно улыбнулся.

— Парень, ты музыкант видный, не пропадешь. А у Билла рояль всё равно никто не услышит. Мне нужны только четверо.

За спиной Джеймса, у выхода на погрузку, паковалась духовая секция Джонсона. Тот самый тромбонист, который на последнем номере сыграл с нами без всякого приглашения, сейчас застёгивал кофр и о чём-то смеялся с трубачом.

— А этих ты в тур не зовёшь?

Фергюсон даже не обернулся.

— Радио, сынок. У радио свои представления о прекрасном.

Он сказал это без всякой злобы, по-будничному. Так говорят про погоду.

Ленни посмотрел на своё голое запястье. Потом на рояль на сцене. И впервые за долгое время ничего не сказал.

Шум беснующейся толпы вдруг стал плоским и далёким, словно под толщей озера Мичиган.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Курт наконец справился с застёжкой от чехла контрабаса.

И спокойно сказал:

— Детройт — город конвейеров.

Фергюсон не понял.

— Что?

— Детройт — город конвейеров. А мы делаем штучную работу.

Фергюсон посмотрел на нас так, будто впервые встретил людей, отказавшихся от денег добровольно.

Может, так оно и было.

Хейли выпустил дым.

— Идиоты, — сказал он и посмотрел на Фергюсона. — Но играют неплохо.

— Они не поняли, от чего отказались.

— Возможно, — согласился я.

Но почему-то настроение у всех сразу улучшилось.

Пока мы не прочитали записку Синклера.

Она ждала нас в гримёрке, прислонённая к бутылке виски, которую кто-то оставил для Хейли.

Белый конверт с каплями дождя.

Чёрные буквы.

Я вскрыл.

«Поздравляю.

Курт разобрался с прошлым. Это заняло всего одиннадцать лет. Вам предложили конвейер.

Вы отказались.

В Детройте это почти неприлично.

Теперь — Нью-Йорк. Город, в котором можно создать себе неприятности гораздо быстрее.

Верно, Ленни?

Ваше выступление состоится там, где публика умеет прощать плохую музыку значительно легче, чем плохие поступки.

Постарайтесь не перепутать одно с другим.

Мр. С.».

Я посмотрел на Ленни.

Его словно сбили на взлёте. Ни на кого не глядя, он взял бутылку и пошёл по направлению к машине.

Похоже, сегодня мы будем ехать с открытыми окнами.

Пока Ленни возился с бутылкой, я вернулся в пустеющий вестибюль. Киоск ешё работал. Открытки лежали в проволочной корзине, все с заводами. Rouge Plant ночью, конвейер Hudson, литейный цех в оранжевом дыму. Детройт продавал сам себя как ад, которым можно гордиться. Нашёл с видом Olympia Stadium, последнюю. Писал долго, дольше обычного, и всё равно вышло четыре строки. Одну из них я хотел зачеркнуть, но чернила уже высохли, а зачёркнутое на открытке выглядит хуже, чем сказанное.

Ящик стоял на выходе.

Я не считал это важным. Просто ритуал, а привычки в дороге стоит беречь: их обычно остаётся не так много.

Локация: Трасса сквозь техасские прерии → Окраина Остина, Техас. Танцевальный зал The Iron Horseshoe.

Календарь: Конец февраля, 1956.

Авто: Hudson Hornet sedan 1953

Пересесть из вальяжного Buick Roadmaster в матово-чёрный Hudson Hornet — всё равно что спуститься с капитанского мостика океанской яхты прямиком в оркестровую яму.

Кузов Step-down делал машину низкой, жёсткой и злой, сажал нас к самой дороге. Hornet держал её так, будто хотел ударить плечом. Мотор не пел — он сжимал зубы в ритме, который Тедди назвал бы слишком нервным для танцев. Внутри мы сидели плотно, как патроны в обойме. Никки занял переднее сиденье. Не из любви к комфорту — просто его колени давно считались отдельными пассажирами.

Мистер Синклер, в очередном приступе педагогического садизма, отключил в машине радио и наглухо заварил крышку бензобака. По мнению старика, лучшие песни рождались тогда, когда людям становилось немного неуютно.

Он явно никогда не сидел впятером в Hornet посреди техасской равнины, наблюдая, как стрелка бензина медленно ползёт к нулю. Иначе его взгляды на искусство стали бы заметно гуманнее.

Мы ехали почти без разговоров. Я держал скорость ровно, насколько это вообще возможно, когда под тобой Hudson, а в баке чужая арифметика.

Никки считал мили по карте и иногда коротко бросал:

— Медленнее.

Или:

— Так держи.

Я слушался. В таких вопросах Никки спорил редко, но обычно оказывался прав. Что раздражало сильнее всего.

Ленни на заднем сиденье страдал без радио. Через час он начал напевать сам. Через два часа мы попросили его остановиться. Через три — Тедди пригрозил выбросить его из машины на ближайшем повороте. Сказал это так спокойно, что Ленни на всякий случай замолчал.

К десятому часу пути стрелка датчика бензина прижалась к нулю.

Тишина в салоне натянулась.

Первым не выдержал Никки.

Он начал настукивать пальцами по перчаточному ящику — сухой, быстрый рисунок, похожий на стук копыт по высохшей глине.

Курт подхватил щелчками. Тедди достал палочки и стал отбивать по колену. Через несколько минут внутри Hornet уже звучал ритм новой песни. Очень скоро ему предстояло пройти проверку техасским танцполом.

На последних каплях бензина Hornet дотянул до окраины Остина и замер у дверей Iron Horseshoe.

По расчётам Никки мы приехали вовремя.

По расчётам бензобака — уже минут десять как шли пешком.

Огромный деревянный ангар пропах жареным мясом, дешёвым пивом и конским потом. Вокруг стояли фермерские пикапы. Внутри нас ждали работяги, студенты из Остина и реднеки в засаленных фетровых шляпах. Смотрели они на нас так, будто мы приехали продавать энциклопедии. Или коммунизм.

У входа сидел явный поклонник Хэнка Уильямса — в стетсоне, с платком на шее и мутными глазами, в которых до краёв плескалась не самая лучшая продукция местных винокурен.

Он прищурился, ткнул пальцем в Ленни и выдал:

— Т-ты... верни мне мой пиджак!

Ленни оглядел себя с головы до ног и задумчиво поправил лацкан.

— Сэр, если это ваш пиджак, то у нас с вами очень разный размер талии.

Потом повернулся ко мне и пробормотал:

— Сойдёт за «здравствуйте».

На сцене ждал матёрый бык, готовый растоптать любого на этом родео — тяжёлое дубовое пианино с молоточками, обитыми металлическими кнопками. Ленни коснулся клавиш. Инструмент издал резкий, звенящий звук — помесь фортепиано, банджо и кухонной драки.

Ленни обернулся ко мне. В его глазах читалось: «Я не буду играть на этой стиральной доске».

— И не надо, Ленни, — тихо сказал я, расстёгивая ворот рубашки и беря саксофон. — Выдай им такое буги, чтобы у них шпоры поотваливались.

Мы не стали тратить время на вступления. Публика не выглядела заинтересованной в разговорах. После десяти часов сидения в позе сложенного перочинного ножика мы рванули с места, как лошади, которым наконец открыли стойло.

В зале было около двухсот человек. Я посчитал по столам, потому что так было проще. Танцпол был размером с половину баскетбольной площадки, засыпан опилками и совершенно пуст. К третьему номеру на него вышла пара — крупный парень в клетчатой рубахе и девушка на голову ниже. Они протанцевали полторы вещи, потом остановились посреди зала, о чём-то поговорили и вернулись за стол. Не обиженно. Просто перестали понимать, куда ставить ногу.

Потом вышли ещё трое. Продержались один номер.

Я перестал считать пары. Начал считать пустые кружки.

Официантка обходила зал по кругу, и круг занимал у неё примерно четыре минуты. В первый сет она сделала девять кругов. Ни разу не остановилась послушать. Один раз прошла прямо перед сценой, наклонилась к ближайшему столику, приняла заказ и ушла. Мы в этот момент играли то, за что в Новом Орлеане нас держали шесть недель.

Часы висели над барной стойкой, между рекламой Lone Star и головой оленя, у которого кто-то отломал один рог. Время шло гораздо медленнее наших темпов.

Люди пили, разговаривали, слушали вполуха. Тот самый парень в стетсоне уже спал у двери. Судя по выражению лица, во сне ему нравилось больше.

Во втором сете мы поменяли программу. Убрали часть джазовых вещей, добавили то, что обычно заставляло людей двигаться. Я не буду писать, что. Это уже не имело значения.

Потому что дальше я стал смотреть на лица.

Они не были злыми. В этом и была вся штука. За крайним столиком мужик лет сорока рассказывал жене длинную историю, и по тому, как он размахивал руками, было ясно, что история хорошая. Он ни разу не сбился под нашу музыку. Мы ему не мешали. За соседним столом играли в карты. Ещё дальше кто-то смеялся, и смеялся ровно на том месте, где Ленни закончил пассаж, которым он год пугал музыкантов от Тампы до Мобила.

Я поймал себя на том, что играю громче. Потом заметил, что и Ленни тоже. Потом понял, что мы оба делаем это уже минут двадцать и что это не помогает.

Техасцы не сердились. Не свистели. Не бросали бутылки. В каком-то смысле это было даже хуже. Они просто не считали нужным тратить на нас эмоции.К концу второго сета несколько столиков опустело. Не демонстративно — люди просто допили пиво и ушли. Остальные продолжали болтать.

Мы были фоном. Бесплатным радио, которое никто не просил включать.

Последний номер мы отыграли на автомате. Опилки на танцполе так и лежали ровным слоем. Только несколько сбитых пятен напоминали, что кто-то всё-таки попробовал.

Когда всё было сыграно, в зале не было ни аплодисментов, ни свиста. Только гул разговоров и звон кружек. Мужик за крайним столиком дорассказал свою историю, и жена наконец засмеялась. Техасцы даже не заметили, что мы закончили.

Владелец Iron Horseshoe подошёл к сцене.

Крупный техасец лет пятидесяти, явно отличавший хорошую музыку от красивой.

Он посмотрел на нас. Потом на зал, где люди продолжали болтать, не обращая на нас никакого внимания. Потом снова на нас.

— Вы хорошие музыканты, — сказал он без всякой насмешки. Просто констатировал факт. — Играть умеете.

Он посмотрел на пустой танцпол.

— Танцевать под вас не хочется.

Он достал из кармана смятого старика Эйба и положил на крышку пианино.

— Пять долларов. На бензин хватит.

Развернулся и ушёл.

Такого унижения я не помню со времён тарелки, брошенной к ногам Паркера.

Мы стояли и смотрели на эти пять мятых долларов.

По доллару на нос.

Синклер платил нам надеждами. Техас расплатился мелочью на бензин. За эти деньги в Новом Орлеане можно было купить хороший ужин. Или пять очень плохих музыкантов.

Пять долларов.

Я подумал, что если сложить их правильно, можно сделать бумажный самолётик и улететь отсюда к чёрту.

Дживса не было.

Никто не приехал.

Где-то Синклер, наверное, ставил галочку: Техас — провал.

Четыре часа утра.

Парковка Iron Horseshoe.

Hornet стоял под единственным фонарём на пустой парковке. Его матово-чёрный капот остыл, но выглядел всё так же недружелюбно. На крыле лежала записка, прижатая гаечным ключом. Крышка бензобака больше не была заварена. Кто-то аккуратно срезал сварной шов, оставив на металле свежие грубые отметины.

Синклер, значит, всё-таки смотрел.

И, что было ещё хуже, делал выводы.

Я развернул записку.

«Трасса 66. Drive-In на 114-й.

Второго шанса не будет.

Мр. С.».

Ленни зло бросил ключ на капот.

— Мы играли отлично. Это у них нет вкуса.

— Мы играли для себя, — сказал я.

— А для кого ещё?!

— Для тех, кто пришёл нас слушать.

Ленни повернулся ко мне:

— Ты хочешь, чтобы я играл кантри?

— Я хочу, чтобы ты слышал, что происходит в зале.

— Господи, Фрэнк, мы что, теперь будем подлизываться к каждому ковбою?!

Никки, молчавший всё это время, вдруг сказал:

— Ну тогда давай вернёмся во Флориду. И будем играть для пьяных рыбаков до конца жизни.

Ленни замолчал.

Это было неприятно. Не потому, что Никки сказал что-то грубое. А потому, что сказал правду.

Ленни орал про вкус. Я орал про зал. Курт стоял рядом с машиной и смотрел на открытую крышку бензобака так, будто это была единственная разумная вещь за весь вечер.

Тедди закурил и опёрся на Hornet.

— Парни, у нас есть пять долларов и открытый бак. Может, завяжем с болтовнёй?

Я ещё раз посмотрел на строку про второй шанс. Когда мы подписывались на тур, ходили слухи, что до нас Синклер уже возил какую-то группу по стране. Чем всё закончилось, никто толком не знал. Одни говорили: разругались. Другие — что Синклер выгнал их посреди маршрута и оставил машину на стоянке в Аризоне. Самое странное было в том, что никто не помнил название группы.

Курт молча открыл капот, проверил уровень масла и закрыл капот.

— Едем, — сказал он. — Разберёмся по дороге.

Ленни замолк на полуслове.

Тедди потушил сигарету.

Никки занял переднее сиденье.

Мы заправились на ближайшей станции ровно на пять долларов. Заправщик посмотрел на наши лица, на Hornet, на обожжённую крышку бака и решил, что чаевых сегодня лучше не ждать.

Hornet завёлся с третьей попытки, чихнул выхлопом и медленно выкатился на пустую техасскую трассу.

Впереди была Route 66, заброшенный кинотеатр на 114-й миле и призрачный шанс исправить то, что мы только что провалили.

Стрелка датчика бензина поднялась чуть выше нуля. Не настолько, чтобы это называлось надеждой. Но достаточно, чтобы продолжать делать глупости.

Курт вёл машину невозмутимо. Будто пустой бак, остинская пощёчина и два штата дороги впереди были чужими проблемами.

Мы ехали в темноту, не зная, доедем ли до рассвета.

Клуб The Brass Anchor прятался под эстакадой надземного метро.

Судя по вывеске, здесь играли джаз.

Судя по людям на входе — хоронили тех, кто играл его недостаточно хорошо.

Из-за закрытой двери доносился недовольный гул — тот самый звук, который издают богатые люди, когда им уже подали еду, но ещё не дали повода считать вечер удачным.

Внутри пахло сигарами, жареным мясом, духами и деньгами.

У денег в таких местах всегда есть запах. Неприятный, но уверенный.

Нас провели через кухню в заднюю комнату.

Там за столом сидел человек лет пятидесяти. Крупный, гладко выбритый, в светлом костюме. Перед ним стоял стакан с водой. Люди, которые пьют воду в таких комнатах, обычно опаснее тех, кто пьёт виски.

Он поднял глаза на Тедди.

— Морелли.

— Нет.

Человек вздохнул.

— Все так сначала говорят.

— Наверное, потому что вы часто ошибаетесь.

В комнате стало тихо.

Из зала донёсся свист и звон разбитого стекла.

Я мысленно попрощался с несколькими частями тела.

Но человек в светлом костюме вдруг рассмеялся.

— Смелый.

— Усталый, — сказал Тедди. — Это похоже.

Человек кивнул одному из своих. Тот вышел, но через минуту вернулся и что-то прошептал ему на ухо.

Лицо в светлом костюме стало плоским.

Он посмотрел на Тедди.

Потом на нас с инструментами.

— Это не тот Морелли, — сказал он.

— Великолепно, — устало сказал Ленни. — Может, теперь нас отпустят до того, как мы начнём скучать?

Человек в светлом костюме перевёл взгляд на Ленни.

— А ты кто?

— Пианист.

— Поздравляю.

Человек постучал пальцем по столу.

— У меня сегодня полный зал. Мой ансамбль не пришёл.

Он посмотрел на помощника.

— Люди уже здесь. Еда уже здесь. Настроение должно быть здесь.

Он развёл руками.

— Che ci vuoi fare... Господь иногда шутит слишком странно.

Человек в светлом костюме улыбнулся.

— Сыграете час.

— У нас нет басиста, — сказал я.

— Купите потом.

— Он в больнице.

— Тогда играйте осторожно.

— Мы не ваша группа, — сказал Ленни.

Человек посмотрел на него с почти ласковой усталостью.

— Сегодня — моя.

Зал был набит.

Мужчины в костюмах. Женщины с красными губами. Столы близко к сцене. Низкий потолок. Дым такой густой, что саксофон заходился кашлем, ещё не вылезая из чемодана.

На сцене стояло пианино, слегка расстроенное, но живое. Без Курта место слева от Тедди казалось дырой.

Мы расставились.

Тедди сел за барабаны. Никки подключил гитару. Ленни провёл пальцами по клавишам и поморщился.

— Ну? — спросил я.

— Жить будет.

Я поднял саксофон и оглядел зал.

Там не ждали искусства. Там ждали, чтобы вечер не испортился.

Разница большая.

Мы начали с медленного блюза и без баса всё сразу стало хромать.

Тедди взял темп ниже, чем обычно. Никки пытался забрать часть низа на гитаре. Ленни левой рукой тянул басовую линию, но это был не Курт. Ничего не было Куртом. Первые минуты мы звучали как стол без одной ножки. Он стоит, но лучше не опираться.

Публика слушала внимательно. Слишком внимательно. В таких местах внимательность обычно значит, что люди считают, сколько им должны.

Ленни понял, что надо тянуть.

Он начал украшать.

Никки сразу бросил на него взгляд.

Не сейчас.

Ленни услышал. Убрал лишнее.

После Малибу между ними стало меньше слов и больше понимания. Не дружба. Нет. До дружбы им ещё пришлось бы пройти пешком через полстраны и не убить друг друга.

Но если один начинал падать, второй уже знал, куда поставить ногу.

Мы дотянули первый номер, начали второй.

На третьем зал наконец перестал ждать провала и начал есть, пить, говорить. Это было почти как аплодисменты.

Почти.

На середине сета к сцене подошёл один из людей Чиконе и наклонился ко мне.

— Басист где?

— В больнице.

— Как зовут?

— Курт.

— Кто доктор?

Я назвал больницу, фамилию доктора и сразу пожалел об этом.

— Что это было? — спросил Ленни, не переставая играть.

— Надеюсь, не доставка.

Через двадцать минут задняя дверь открылась и в клуб вошёл Курт.

С тростью, бледный и злой.

За ним шёл парень из клуба, неся контрабасный кофр с выражением человека, которому доверили труп редкого животного.

Я чуть не сбился.

Ленни перестал играть на полтакта.

Публика не заметила. Мы уже научились прятать чужие падения.

Курт поднялся на сцену.

— Тебе врач разрешил? — спросил я.

— Нет.

— Хороший врач.

Курт поставил трость к стене и встал рядом с нами, опираясь на контрабас.

Тедди дал счёт щёткой по ободу.

Курт вошёл в первую долю.

И всё сразу стало на место.

Не громче и не богаче. Просто пол вернулся под ноги. Я не понимал, насколько мне не хватало его баса, пока он не зазвучал снова. Без него мы держались. С ним — стояли.

Мы заиграли иначе.

Зал это почувствовал.

Даже Чиконе, сидевший в дальнем углу, поднял голову.

Теперь мы уже не отрабатывали чужую ошибку.

Мы играли.

Потрёпанные, без денег, без пари, с басистом на одной ноге и барабанщиком, которого половина страны почему-то называла Морелли.

К концу часа зал шумел так, что официанты перестали успевать между столами.

Кто-то попросил ещё.

Чиконе посмотрел на нас и поднял два пальца.

Это могло значить «ещё два номера».

Или «у вас осталось два пальца, если плохо сыграете», но мы решили не уточнять.

Ленни начал Sweet Home Chicago.

Не быстро.

Без показухи.

Так, будто песня уже сидела в этом городе за столом и ждала, когда мы перестанем изображать туристов.

Курт держал бас коротко и жёстко. Тедди играл ровно, как часы, которых у Ленни больше не было. Никки играл грязнее обычного, и это ему шло. Я вошёл после второго квадрата и наконец почувствовал, что могу дышать.

Ленни запел.

Голос был усталый. Не театрально усталый, как он умел.

По-настоящему.

И это сработало.

Публика перестала быть публикой. Люди за столами начали отбивать ритм. Кто-то хлопнул. Кто-то крикнул. Женщина у сцены засмеялась и подняла бокал.

Чикаго нас не простил. Не тот город.

Но на несколько минут он перестал выталкивать нас за дверь. Этого хватило.

После последнего номера Чиконе вызвал нас в заднюю комнату.

Курт сел первым. Не потому что хотел. Потому что нога подогнулась, и он сделал вид, что так и планировал.

Чиконе положил на стол толстый конверт.

— За работу.

Я посмотрел на конверт.

— Это за то, что мы играли или за то, чтобы забыли, как сюда попали?

— Да.

Хороший ответ.

Ленни осторожно взял деньги.

— А Морелли? — спросил Тедди.

— Морелли теперь слушает Чикаго снизу, — сказал Чиконе. — Говорят, там хорошая акустика. Не советую проверять.

Тедди кивнул.

— Понял.

— Вот и хорошо. Выведите их.

Нас вывели через кухню.

На улице было уже почти утро. Чикаго серел над крышами. Где-то гудел ранний трамвай. Пахло мокрым камнем и кофе.

У входа стоял человек в сером костюме. Ботинки чистые, глаза усталые, улыбки нет.

Он посмотрел на Тедди.

— Весёлый вечер, мистер Морелли?

— Я всё ещё не Морелли.

— Люди Чиконе ошиблись, — сказал он. — Мы — нет.

Тедди затянулся сигаретой.

— Тогда вы знаете больше меня.

Он пошёл вдоль улицы первым и впервые за всё время не оглядывался на нас. Мы потянулись следом. Некоторые партии лучше не читать с листа.

В больницу мы вернулись за вещами Курта ближе к рассвету.

Доктор Вебер встретил нас в коридоре, посмотрел на Курта, на контрабас и на наши лица.

— Ты играл.

Курт молчал.

— Два дня покоя, — сказал Вебер.

— Конечно.

— Он опять врёт, — сказал доктор уже мне.

— Мы знаем.

Вебер махнул рукой и ушёл.

Ленни сел на скамью и открыл конверт Чиконе. Денег было достаточно, чтобы заплатить больнице, купить еду и перестать считать каждую монету хотя бы на пару дней.

Не богатство.

Но после Тахо это выглядело как рождественское чудо, если бы Санта носил пистолет под пиджаком.

Тедди сразу отложил несколько четвертаков для телефонной будки. Никки сделал то же самое, только так, чтобы никто не заметил.

Разумеется, я заметил. Потому что тоже отложил четвертак.

На Кларк-стрит было почтовое отделение, открытое с семи. Я зашёл туда так, для порядка. Мы всегда оставляли перед отъездом карточки на пересылку — привычка человека без постоянного адреса. Штамп «до востребования» догонял нас ещё с Вегаса, но обычно, кроме пыли и чужой очереди, на почте ничего не было.

В этот раз было.

Конверт лежал у клерка почти месяц. Судя по штемпелям, он успел побывать в Тахо и Рино раньше нас.

вклеено между страницами; чернила расплылись по нижнему полю — реставратор

Фрэнк.

Деньги пришли. Сорок из Аризоны в апреле и шестьдесят из Вегаса. Больше не было. Я не жалуюсь, просто пишу как есть, а то ты потом скажешь, что не знал.

За холодильник осталось четыре взноса. Мистер Дойл поднял за дом на шесть долларов и сказал, что это из-за крыши, хотя крышу он не трогал с войны. Я плачу. Не пиши мне, чтобы я с ним поговорила, я уже говорила.

У Бобби всё хорошо. В школе задали рассказать, кем работает отец. Он сказал — играет по радио. Учительница спросила, на какой станции. Он ответил, что спросит у тебя в следующий раз.

Фрэнк, не обещай ему станцию, пока станции нет. Я не прошу тебя вернуться. Я тебя тридцать раз просила и один раз всерьёз, и ты знаешь, чем это кончилось. Просто не называй ему числа. Он их запоминает, а я потом объясняю.

У нас всё нормально. Ты не думай, что я пишу с обидой. Я пишу, потому что ты просил писать как есть.

Мэгги.

P.S. Открытку из Нью-Мексико он забрал себе и держит под подушкой. Ту, где закусочная. Я не стала объяснять, что это просто закусочная.

Я сложил письмо.

Потом вышел на улицу, и постоял рядом ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что я не знаю, какое число ей назвать.

Четвертак так и остался в кармане. Отправить ей я в тот день ничего не мог. Всё, что у меня было для Флориды, лежало во внутреннем кармане и называлось билетом.

На стойке регистрации нас ждал конверт.

Белый. Плотный. С вензелем.

Я узнал его сразу и почему-то разозлился раньше, чем вскрыл.

Ленни тоже увидел.

— Нет, — сказал он.

— Ещё не знаю.

— Это он.

— Знаю.

Я вскрыл конверт.

Внутри была короткая записка.

«Вы проиграли пари в Тахо. Это остаётся фактом. Но в Чикаго вы сыграли без моего условия, без моей машины и без моей помощи. Это тоже факт.

Если захотите продолжить — Детройт.

Если нет — возвращайтесь домой.

На этот раз решение ваше.

Мр. С.».

Ключей в конверте не было.

Только адрес гаража на окраине и одна строка:

«Машина будет ждать до полудня».

Я прочитал вслух.

Никки молчал.

Тедди смотрел в окно.

Ленни глядел на своё голое запястье.

Курт поднял глаза.

— Детройт недалеко.

— Тебе врач сказал два дня покоя, — напомнил я.

— До полудня успею.

Ленни вдруг рассмеялся.

— Значит, старик вернул нам право самим сделать глупость?

— Похоже на то, — сказал я.

— Ну, это уже почти уважение.

— Нет, Ленни. Это наживка.

Он встал и потянулся.

— Разумеется. Но хорошая.

Никки взял гитарный кофр.

Тедди потушил сигарету о подоконник.

Курт поднялся с тростью.

Я смотрел на них.

На Ленни без часов.

На Никки с гитарой.

На Тедди, которого искали сразу две стороны закона.

На Курта, который должен был лежать, но стоял.

Потом на записку Синклера.

Пари закончилось в Тахо.

А мы почему-то всё ещё собирали инструменты.

Я сложил конверт и сунул в карман.

— Ладно, — сказал я. — Посмотрим, что там за машина.

Ленни поправил пиджак.

— Только не грузовик.

Мы вышли из больницы в утренний Чикаго.

До полудня оставалось немного.

А до Детройта — меньше, чем до здравого смысла.

Локация: Чикаго, Иллинойс. Больница доктора Вебера → клуб The Brass Anchor

Календарь: Сентябрь, 1956

Транспорт: California Zephyr → такси, чужой Buick и очень плохие решения

Чикаго встретил нас сыростью, угольной гарью и тусклым светом. Если у этого города и были распростёртые объятия, он держал их в кармане — рядом с кастетом.

Вокзал, опустевший перрон, куча инструментов и Курт, который спускался из вагона так, будто каждая ступенька заключала с ним пари на прочность.

— Осторожно, — сказал Ленни, подставляя плечо.

— Я не фарфор, — буркнул Курт.

— Да, фарфор обычно веселее.

Курт посмотрел на него.

Ленни замолчал и продолжил помогать. Левый рукав пиджака то и дело сползал, открывая пустое запястье. Я всё ещё не привык к тому, что часов там больше нет.

Есть пробитые билеты до Чикаго, пустой карман и контрабасист с больной ногой.

Южные платформы были в двух минутах ходьбы. Я стоял и смотрел на указатели. South Wind, стрелка налево. Два дня пути — конечно, не с таким комфортом, — но теперь это не имело значения.

— Фрэнк!

Я вздрогнул.

— Ты Курту что ли фору даёшь? Догоняй.

Доктор Вебер работал в старой больнице недалеко от озера.

Курт назвал его имя ещё в Тахо, и по тому, как он это сделал, спорить никто не стал. У Курта вообще было мало имён из прошлого. Если одно всплывало, значит, оно было важно.

Вебер оказался широким седым немцем с руками мясника и таким видом, будто человеческое тело давно перестало его удивлять.

Он узнал Курта сразу.

— Опять ты, — сказал он.

— Здравствуйте, доктор.

— Я говорил тебе держаться подальше от грузовиков.

— Этот сам приехал.

Вебер фыркнул. Потом сказал несколько слов по-немецки — быстро, вполголоса, как говорят своим.

Курт ответил одним.

Что это значило, я не спросил. К сентябрю я уже понимал: если Курт захочет, чтобы я знал, он скажет сам, а до тех пор спрашивать бесполезно и невежливо.

Вебер фыркнул ещё раз и забрал Курта на снимок.

Мы остались в коридоре, рассевшись по деревянным скамьям.

Ждать пришлось долго.

Достаточно долго, чтобы Ленни успел три раза встать, два раза сесть обратно и бесконечно тянуться за часами, которых больше не было.

Вебер вернулся ближе к вечеру.

— Перелома нет, — сказал он.

Ленни выдохнул так, будто лично держал эту кость на месте.

— Но? — спросил я.

Врачи всегда приносят с собой «но». Это у них вроде саксофонного футляра.

— Сильный ушиб. Сдавление мягких тканей. Старая травма дала о себе знать. Нога будет болеть. Ходить сможет. С тростью. Играть стоя — не советую.

Курт, сидевший на кушетке, поднял голову.

— Насколько не советуете?

Вебер посмотрел на него поверх очков.

— Настолько, что если ты спросил, значит, всё равно сделаешь наоборот.

Мне доктор сразу понравился.

Он наложил Курту тугую повязку, выдал трость и набор указаний, которые Курт слушал с лицом человека, принимающего капитуляцию врага.

— Два дня покоя, — сказал Вебер.

— Конечно, — сказал Курт.

Доктор посмотрел на нас.

— Он врёт.

— Мы знаем, — ответил я.

Мы оставили Курта в больнице до утра.

Не потому, что он хотел.

Потому что Вебер сказал, что если Курт попытается уйти прямо сейчас, он привяжет его к койке профессионально и без сожалений.

Инструменты мы забрали с вокзала ближе к ночи. Денег оставалось так мало, что я уже начал считать монеты не по достоинству, а по весу. На еду хватало. На приличный ночлег — если умереть заранее и не пользоваться кроватью.

— Есть дешёвый отель на южной стороне, — сказал Никки, глядя в газетную вырезку с адресами.

— Насколько дешёвый? — спросил Ленни.

— Там слово «отель» написано краской на кирпиче.

— Отлично. Значит, стены уже есть.

Мы вышли из вокзала с инструментами.

Дождь только что прошёл, асфальт блестел. Чикаго пах углём, озером, горячим металлом и деньгами, которые ходят по улицам с охраной.

Тедди шёл чуть впереди.

И именно к нему подошли двое.

Тёмные костюмы. Шляпы. Лица такие, будто их вырезали из плохой новости.

Один сказал:

— Теодор Морелли?

Тедди даже не удивился.

— Нет.

Второй посмотрел на первого.

Первый посмотрел на Тедди.

— Мистер Чиконе хочет поговорить.

— Пусть поговорит с тем, кто Морелли.

— Он сказал привести тебя.

— Он ошибся.

Парень в шляпе улыбнулся. Так улыбаются люди, у которых чужие ошибки долго не живут.

— Тогда объяснишь ему сам.

Я шагнул вперёд.

— Джентльмены, мы музыканты. У нас раненый басист в больнице, денег меньше, чем у церковной мыши, и абсолютно никакого Морелли.

Второй парень посмотрел на мой саксофонный кофр.

— Музыканты?

— Иногда даже по взаимному согласию.

— Инструменты с собой?

Мне не понравился этот вопрос.

Ленни тоже это понял, но поздно.

За нашей спиной остановился чёрный Buick.

Дверь открылась, и первый парень сказал:

— Садитесь.

— А если нет? — спросил Ленни.

Второй посмотрел на него без злости.

— Тогда инструменты поедут отдельно.

Мы сели.

Buick свернул с широкой улицы на узкую, потом ещё раз. Дома становились ниже, окна темнее, разговоры на тротуарах короче.