Серия «Способность сказать "нет"»

Отдельная благодарность @FatherYan, за редактуру и корректуру глав.

Оглавление

Способность сказать "Нет" (Глава 1)
Способность сказать "Нет" (Глава 2)
Способность сказать "Нет" (Глава 3)
Способность сказать "Нет" (Глава 4)
Способность сказать "Нет" (Глава 5)
Способность сказать "Нет" (Глава 6)
Способность сказать "Нет" (Глава 7) + Эпилог

Версия на АТ https://author.today/work/566890 имеет другую структуру глав.
Обсудить сюжет и персонажей можно в моём телеграм канале: https://t.me/Dr_Hann1bal
Там же можно будет найти всякие дополнительные материалы и я буду выкладывать черновики в ранний доступ. Буду рад услышать вашу критику

На самом деле 7-я глава и эпилог уже готовы. Я ещё несколько раз их перечитаю и подправлю: они были написаны сразу после 4-й главы, быстро, за один вечер, две недели назад, в каком-то странном сумеречном состоянии, которое, как позже выяснилось, было вызвано банальным пищевым отравлением. Но, надеюсь, уже через несколько дней я выложу завершение этой истории.

У всех поклонников «Чёрной Птицы» прошу прощения за это неожиданное отступление и за задержку с романом. Теперь я могу полностью сосредоточиться на финале «Чёрной Птицы».

Я сразу сказал Хасэгаве, что не хочу никаких публичных выступлений. Для Мелани это будет слишком большой стресс, а она только начала по-настоящему восстанавливаться. Это была правда. За последние недели ей стало заметно лучше: она отвечала увереннее, в её речи почти исчезла та лёгкая странность, которая раньше то и дело проскальзывала. Мы даже съездили в школу, где она работала. Её ученики уже перешли в следующий класс, а её бывший класс теперь вела Линда. Но всё равно дети и преподаватели собрались вместе и подарили Мел цветы. Линда расплакалась.

— Прости, что так редко тебя навещала, — сказала она, утирая слёзы.

— Теперь всё хорошо, Линда, — ответила Мел и улыбнулась. — Я помню, как ты приходила. Ты сказала Нику, что он хороший человек.

Я немного нервничал, что всё получится как с её родителями, но обошлось. Мел даже осторожно спросила директора школы о том, можно ли будет со временем восстановить её в должности преподавателя.

— Как-нибудь позже, — мягко сказала директор. — Давайте, вернёмся к этому вопросу на следующий год.

Мел несколько раз созванивалась с родителями. Сначала они отвечали сухо, но потом разговоры стали длиннее. Мел улыбалась, шутила, рассказывала, как прошла встреча в школе. Что именно произошло тогда в парке, ни она, ни её родители рассказывать не захотели, а я не стал давить. На мой взгляд, ей стало однозначно лучше.

Помимо утренних пробежек мы вместе записались в спортзал. Правда, я выдыхался гораздо раньше неё — минут через сорок — и остаток времени просто сидел на скамейке, пил бесплатную газировку из диспенсера и делал вид, что тоже участвую в процессе, а она всегда занималась ровно два часа.

— Ты что, собираешься стать олимпийской чемпионкой или пробежать Бостонский марафон на следующей год? — спросил я как-то, когда она в очередной раз закончила тренировку на беговой дорожке.

Мелани усмехнулась, вытирая полотенцем пот с лица.

— Тебе стоит поднажать, Ник. Ты большую часть дня сидишь за компьютером. Смотри, а то у меня кубики пресса появятся раньше, чем у тебя.

Она легко ткнула меня пальцем в живот, но тут же чуть смутилась и отвела взгляд.

— Прости, — сказала она мягче. — Я люблю тебя даже с лишним весом. Но тебе и правда стоит подумать о своём здоровье.

Я фыркнул и выкинул стакан с газировкой.

— Вот она, значит, настоящая цель твоего чудесного восстановления, — сказал я. — Дожить до момента, когда можно будет безнаказанно стыдить меня за живот.

Мел тихо рассмеялась. Потом села рядом, ещё раз провела полотенцем по шее и посмотрела на меня уже серьёзнее.

— Я не стыжу тебя, Ник. Просто… мне нравится, что ты рядом. И мне хочется, чтобы ты был рядом долго.

Это было сказано так просто, что я не сразу нашёлся с ответом. Вокруг гремели тренажёры, кто-то ронял штангу, из динамиков играла ритмичная музыка, а у меня вдруг сжало в груди сильнее, чем от любой беговой дорожки.

Я потянулся и взял её за руку.

— Ладно, — сказал я. — Ещё десять минут на велотренажёре. Но если завтра я не поднимусь с кровати, это будет на твоей совести.

Мел улыбнулась.

— Договорились, — сказала она. — Я даже принесу тебе кофе.

Я фыркнул, поднялся со скамейки и всё-таки пошёл за ней к тренажёрам. И, наверное, именно в такие мелкие, нелепые моменты жизнь и возвращалась — не торжественно, не сразу, а вот так: через усталость в мышцах, дурацкие разговоры, её тёплую ладонь в моей и странное, почти забытое чувство, что впереди у нас всё-таки снова есть какое-то обычное завтра.

***
Я с облегчением продал инвалидную коляску и ортопедическую кровать с электронным управлением — всё это ей больше не было нужно. Вместо этого на выходных мы поехали в Икею и купили дорогой матрас из натурального латекса. А потом полночи занимались на нём любовью, так что я проснулся измотанным и с ноющими мышцами и, как и обещал, еле поднялся с кровати, правда спортзал тут был ни при чём. Мел принесла мне кофе в постель и сказала, что счастлива, что я у неё есть. Я почему-то задержал взгляд на её глазах. Они всегда были голубыми, но сейчас казались ярче, почти неестественно синими. Наверное, просто утренний свет так падал.

Работа с компанией DSN шла хорошо. Я откопал древние архивы  по распределённым сетям, внедрил систему индексации нод, и в итоге мне повысили зарплату и предложили перейти на постоянный контракт. Планшет лежал на столе и молчал. Жизнь возвращалась. Не совсем к прежней норме — скорее к какому-то её новому варианту.

Во время следующего визита в клинику Хасэгава снова заговорила о публичном выступлении и, когда я снова отказался, открыла папку с контрактом, пролистала несколько страниц и остановилась на одном из пунктов.

— В случае успеха Hamamatsu Biotech имеет право представлять результаты эксперимента в рамках научных публикаций в рецензируемых журналах, на новостных ресурсах, а также в виде публичных выступлений.
— Ну да, — сказал я. — Я разве против? Результаты публикуйте. Мелани тут при чём?
Она подняла на меня спокойный взгляд.
— Мисс Мур является первым успешным случаем использования технологии у человека, мистер Картер, она и есть результат эксперимента.
Меня сразу это задело.
— Нет, — сказал я. — Суть в том, что она поправилась. Я не хочу делать из этого представление.
Хасэгава легко кивала, пока я говорил, словно соглашаясь, но, когда я закончил, стало ясно, что уступать она не собирается.
— Я понимаю вашу реакцию. Но Мелани это первый подтверждённый результат миллиардов долларов, вложенных в исследования и разработку системы. Если этот результат не будет представлен, проект не получит дальнейшего финансирования и более широкого внедрения. И тогда всё это останется единичным экспериментом.

Я подумал, что таких пациентов, как Мел, по всей стране может быть от силы несколько десятков тысяч. Даже если бы каждый кодекс приносил компании по миллиону долларов, цифры всё равно не сходились. Слишком большие деньги. Слишком большой размах…
Дверь кабинета открылась, и вошёл Морита. Как всегда, без суеты, будто он всё это время уже знал, о чём идёт разговор.

— Мистер Картер, — сказал он спокойно. — Поверьте, для меня в первую очередь важно благополучие Мелани.
Я посмотрел на него с раздражением.

— Тогда вы должны понимать, что я не хочу превращать её в экспонат.
— И я не хочу, — ответил Морита.
Он подошёл ближе, сел напротив и на несколько секунд замолчал.

— Вы должны понять и другое, — продолжил он. — То, что произошло с Мелани, не должно остаться единичным чудом для очень узкого круга людей. Если система  работает, она должна стать лечением. Настоящим лечением. Для всех.
Морита вздохнул, машинально дотронулся до серьги в ухе и посмотрел прямо на меня.
— Вы ведь помните, какой была ваша жизнь до того, как мы вам помогли, мистер Картер. И какой была её?
Мелани, сосредоточенно застёгивая рубашку, посмотрела на Мориту и нахмурилась.
— Если мы сейчас остановимся, если испугаемся показать результат, всё это так и останется вашим частным чудом. Исключением. Чтобы сделать кодекс широкодоступным, нужны клинические программы, новые испытания, производство в США, команды, инфраструктура. Биолитография — очень дорогой техпроцесс. Для этого нужно финансирование. Очень серьёзное финансирование.
Я молчал.

— Сейчас, — продолжил Морита, — речь не о рекламе и не о сенсации. Речь о том, чтобы убедить тех, кто способен дать проекту будущее. Если мы этого не сделаем, Мелани может остаться первым и последним человеком, которому мы смогли помочь.

Тишина затянулась. Я почувствовал, как злость постепенно смешивается с чем-то куда менее удобным — с пониманием.

— Вы красиво это формулируете, — сказал я. — Но для неё это всё равно стресс.

— Тогда и решать мне, — тихо сказала Мел.

Я обернулся. Она всё это время сидела чуть в стороне и молчала, слушая нас.

— Мел, — начал я, — тебе ничего не нужно никому доказывать.

Она посмотрела на меня мягко, почти виновато.

— Я знаю, — сказала она. — Но, если это правда может помочь… если благодаря этому другие люди получат шанс…

Мне это не понравилось.

— Ты не обязана, — сказал я.

— Может быть, и нет, — ответила она. — Но я всё равно хочу.

Я сжал пальцы так сильно, что побелели костяшки. Несколько секунд никто не говорил.

Потом я посмотрел на Мориту.

— Только при одном условии.

Он едва заметно кивнул.

— Это закрытая встреча. Без репортёров. Без камер новостных каналов.

— Ни в коем случае, — легко согласился Морита. — Никакой прессы.

Он ответил слишком быстро, и именно поэтому я ему почти поверил.

— Только несколько заинтересованных инвесторов и медицинских профессионалов, — добавил он. — Люди, которые способны оценить значение результата и сохранить конфиденциальность.

Я перевёл взгляд на Хасэгаву. Та коротко кивнула, подтверждая его слова.

— И если я увижу, что Мел тяжело, мы сразу уходим, — жёстко сказал я. — Без объяснений, без уговоров.

— Разумеется, — ответил Морита. — Её состояние важнее всего.

Я посмотрел на Мел. Она держалась спокойно, но я всё равно видел, что она напряжена.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Только закрытая встреча.

— Благодарю вас, — сказал Морита.

Я не был уверен, что сделал правильный выбор. Но в тот момент мне уже казалось, что правильного выбора здесь вообще больше не существовало — только разные формы риска.

***

Встречу устроили не в конференц-зале клиники и не в университете, а в конференц-зале башни Пруденциал-центр. Всё выглядело слишком чисто, слишком дорого и слишком продуманно. Матовые чёрные стены, мягкий свет, ни одного лишнего логотипа. Только на экране за сценой медленно вращалась белая надпись: Hamamatsu Biotech Codex Initiative

Я сразу почувствовал, что мне здесь не нравится. Не из-за роскоши. Из-за атмосферы. Всё было устроено так, будто мы пришли не на медицинскую встречу, а на презентацию нового устройства.

Людей было немного — человек тридцать, не больше. Несколько мужчин в дорогих костюмах, две женщины с ледяными внимательными лицами, несколько врачей, по виду нейрохирургов и неврологов, и ещё пара человек, род занятий которых я не мог определить, но в них угадывался тот особый тип людей, которые распоряжаются очень большими деньгами и привыкли, что им показывают будущее по предварительной записи.

Я нашёл наименее потёртый костюм из тех, что обычно надевал, когда искал работу. Впрочем, чаще всего мне нужен был только пиджак — собеседования, как правило, проходили онлайн.

Морита был одет неожиданно просто — чёрная водолазка, тёмные брюки, никаких украшений, никакого галстука. В Гарварде он носил костюмы, и я успел к этому привыкнуть.
Мел стояла рядом со мной за кулисами и молчала. Хасегава крепила ей к уху микрофон. На ней был белый обтягивающий спортивный костюм с голубыми вставками и логотипом компании на груди. В нём было что-то от формы олимпийских спортсменов. И всё равно тонкая ткань слишком подчёркивала бёдра, талию, мышцы живота линию плеч. Морита настоял именно на нём.

— Так лучше видно восстановление мышц, — сказал он до начала встречи тем самым спокойным голосом, которым обычно сообщают что-то якобы очевидное.

Я посмотрел на костюм и резко ответил:

— Может, вы бы её ещё в нижнем белье на подиум вывели. С той же целью. Это моя девушка, а не новый телефон.

Мая едва заметно отвела взгляд. Морита выдержал паузу, будто позволяя моей грубости отзвучать и умереть самой.

— Я понимаю ваше напряжение, мистер Картер, — сказал Морита. — И глубоко благодарен вам обоим за то, что вы всё же пришли. Эта встреча действительно очень важна.

Он повернулся к Мел и чуть мягче добавил:

— И я обещаю, что мы проведём её с максимальным уважением.

Я не ответил. Мел тихо коснулась моей руки.

— Всё нормально, Ник, — сказала она. — Правда.

Мне не нравилось уже то, как она это произнесла. Слишком спокойно. Морита ещё несколько секунд смотрел на меня, потом перевёл взгляд ниже.

— Мистер Картер, планшет Мелани при вас?

Я машинально коснулся внутреннего кармана пиджака.

— Да. А что?

— Позвольте на минуту.

Я неохотно протянул ему планшет. Морита взял его спокойно, как будто просил не личную вещь, а обычный рабочий инструмент. Пальцы быстро скользнули по экрану.

— Что вы делаете? — спросил я.

Морита не поднял глаз.

— Хочу немного помочь Мелани с выступлением.

— В каком смысле помочь?

— Для публичного формата требуются немного другие взаимодействия, — ответил он тем же ровным голосом. — Не беспокойтесь, ничего принципиально важного. Просто аудитория вносит свою специфику.

Он протянул планшет обратно.

Я сразу посмотрел на экран. Но там уже ничего не было — только обычный интерфейс мониторинга. В углу бежала ЭКГ Мелани и её вводитель ритма, ничего необычного. Только пульс был чуть выше нормы. Она волновалась. Вот и всё.

Никаких ползунков, никаких строк подтверждения, никаких следов того, что он вообще что-то менял.

Я поднял глаза на Мел. Она стояла рядом, выпрямившись слишком ровно, и слабо улыбнулась, будто старалась показать, что всё в порядке.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Свет в зале приглушили ещё сильней. Морита вышел на сцену под ровный, точный луч. Ни заготовленной речи, ни умных очков. Только маленький пульт электронной указки. Он не выглядел взволнованным. Наоборот - так, словно наконец вышел в пространство, где ему и положено быть.

— Добрый вечер, — сказал он.

Говорил он негромко, и поэтому зал затих сразу. Не потому, что был обязан, а потому, что слушать его было удобно. Морита умел это. Каждое слово у него звучало как часть давно отрепетированной, но искренне прожитой мысли.

— Большую часть моей жизни люди пытались описывать мою работу словами "регенерация", "нейроинтерфейсы", "восстановление утраченных функций". И это верно. Но лишь отчасти.

На экране за его спиной появилась простая схема мозга. Белые линии, тёмный фон. Ничего лишнего.

— Меня всегда интересовало не только то, можно ли вернуть человеку движение, речь, зрение или память, — продолжил он. — Меня интересовал более глубокий вопрос. Что именно делает человека человеком? Где заканчивается проводимость сигнала и начинается воля? Где заканчивается биология и начинается личность? Что такое сознание — с инженерной точки зрения, с медицинской, с человеческой?

Он чуть прошёлся по сцене, как будто мысль требовала движения.

— Мы слишком долго относились к мозгу как к чёрному ящику, в котором либо что-то "есть", либо чего-то "нет". Но это не ящик. Это архитектура. Это динамическая система адаптивных нейросетей. Это непрерывный процесс интеграции, выбора, интерпретации, самоописания.

На экране сменился слайд. Теперь там было МРТ: светлая, грубо нарушенная зона во фронтальных отделах.

— И, если мы хотим не просто поддерживать жизнь, а возвращать её качество, мы обязаны научиться не только ремонтировать ткань. Мы должны понимать, как восстанавливается сама возможность быть собой.

Я поймал себя на том, что, несмотря на раздражение, слушаю. Морита был хорош. Не просто хорош - опасно хорош. Он говорил, как человек, который не продаёт идею, а будто открывает залу доступ к истине, до которой сам дошёл первым.

Следующий слайд ударил неприятнее. Фотография Мел из больницы. Полузакрытые глаза. Трубки. Белая кожа на фоне простыней.

Я напрягся. Мел рядом тоже чуть выпрямилась, но ничего не сказала.

— Это Мелани Мур, двадцать восемь лет, — произнёс Морита. — Внзапная остановка сердца. Длительная гипоксия мозга. Тяжёлое поражение лобных отделов коры. Сохранность базовых вегетативных функций при глубоком нарушении инициативы, речи, целенаправленного поведения.

Его голос не дрогнул. Для него это был клинический рассказ. Для меня - фотография женщины, которую я любил, в один из худших моментов нашей жизни.

Пошли новые изображения МРТ. Потом - фотографии из хосписа. Вот откуда он их достал? Мел на узкой кровати. Истончившиеся руки. Пустой взгляд. Я почувствовал, как внутри сжалось что-то злое и стыдное одновременно.

Это коробило. Даже если она сама согласилась. Даже если я тоже согласился. Смотреть на то, как её унижение и беспомощность аккуратно встроены в структуру убедительной презентации, было почти физически тяжело.

Морита тем временем продолжал:

— На этом этапе стандартная медицина могла предложить поддерживающий уход.  Ни один существующий подход не обещал возвращения автономии, когнитивной гибкости и полноценной социальной функции.

Он сделал паузу. На экране появилось другое МРТ - уже после имплантации Кодекса. Там, где раньше фронтальная кора светилась неровным, мёртвым пятном, теперь тянулись яркие синтетические нити. Само ядро процессора уменьшилось и стало почти неразличимым.

— Мы имплантировали систему Codex Core и позволили ей не просто компенсировать потерю сигнала, а вступить в активный диалог с уцелевшими нейронными сетями.

На экране замелькали короткие записи: Первая Активация кодекса, запись с камеры, которая установила в палате Хасегава.

— Спасибо, что был рядом, Николас, — говорит Мелани.

Теперь, глядя на эту сцену со стороны, меня неприятно кольнуло, что Мел назвала меня Николас, пока я её не поправил.

— Через несколько недель появились первые целенаправленные реакции. Затем речь. Затем восстановление двигательной координации, эмоциональной модуляции, памяти, способности к социальному взаимодействию и физической нагрузке.

Мел делает первые шаги, держит стакан воды, улыбается в камеру, отвечает на вопросы, идёт по беговой дорожке. Всё было смонтировано сдержанно, почти сухо, но от этого ещё эффективнее.

Морита остановился в центре сцены.

— Но цифры, графики и снимки — это только часть истории, — сказал он. — Главная часть сам человек.

Он повернулся к кулисам.

— Мисс Мур, если вы готовы.

Я почувствовал, как рядом со мной напряглась Мел. На секунду она крепче сжала мои пальцы, потом отпустила. И вышла на свет. Зал не ахнул и не зааплодировал. Но тишина изменилась. Стала более плотной. Все смотрели на неё очень внимательно.

Мел шла спокойно, ровно, уверенно. В этом чёртовом облегающем костюме было видно, насколько она действительно восстановилась: осанка, ноги, линия живота, плечи. По-видимому, Морита этого и добивался. Но я всё равно заметил мужские взгляды в первом ряду. Один из инвесторов на долю секунды задержал взгляд слишком низко.

Мел остановилась рядом с Моритой. Свет мягко лег на её лицо. Она выглядела живой, здоровой, собранной. Если не знать всей предыстории, невозможно было бы догадаться, что ещё недавно она лежала неподвижно и смотрела в потолок.

— Добрый вечер, — сказала она.

Морита улыбнулся - не широко, ровно настолько, чтобы зал почувствовал нужную эмоцию.

— Мелани согласилась продемонстрировать несколько простых задач, — сказал он.

Он попросил её пройтись по сцене, развернуться, подняться на невысокую платформу без перил, затем спуститься. Потом - выполнить простую серию движений на баланс, координацию кистей, удержание позы. Мел всё делала уверенно. Один из врачей в первом ряду машинально потянулся за планшетом и начал что-то записывать.

Потом Морита задал ей несколько вопросов: как её зовут, где она работала, какой сегодня день, кто сейчас президент США, как она себя чувствует. Мел отвечала правильно, слегка улыбаясь, и со стороны всё выглядело почти трогательно.

Когда Мелани выполняла движение, Морита вывел на экран карту активности кодекса мозг Мелани переливался цветами активности.

— Около двадцати миллионов синтетических нейронов, -С гордостью произнём Морита, —более десяти миллиардов адаптивных связей и пиковую нагрузку почти в два петафлопс-эквивалента.

Мне фраза не понравилась, словно человека сравнивали с видеокартой.

Морита чуть повернулся в нашу сторону, и его голос впервые стал теплее:

— Прежде чем мы продолжим, я хочу публично поблагодарить Николаса Картера и Мелани Мур. За доверие. За мужество. За помощь, значение которой невозможно переоценить. Без вас эта встреча была бы невозможна.

Зал захлопал, я с неохотой вышел на сцену. Морита слегка поклонился.

— Сегодняшний вечер важен не только для нашей компании, — продолжил он. — Он важен для всех будущих пациентов.

Красиво сказано. Почти безупречно.

И всё же, глядя на лица в первом ряду, я уже понимал: большинство из присутствующих думают совсем не о будущих пациентах. Они смотрели на Мел, как люди смотрят на работающий прототип того, во что, возможно, скоро вложат деньги такого масштаба, что они напоминали мне расстояния, с которыми собиралась работать сеть DSN, — цифры, которые можно произнести вслух, но почти невозможно вообразить.

Морита чуть отступил в сторону, оставляя Мелани в центре света, но не совсем одну — ровно настолько, чтобы зал по-прежнему воспринимал её и как человека, и как часть его презентации.

— Мелани согласилась ответить на несколько вопросов, — сказал он. — Думаю, это важнее любых слайдов.

Вопросы сначала были простыми. Как её зовут. Где она работала. Помнит ли она свой адрес, своих родителей, учеников, коллег. Мел отвечала спокойно, с лёгкой улыбкой, без запинки. Потом её спросили, как она себя чувствует сейчас.

— Хорошо, — сказала она. — Немного взволнованна от встречи со всеми вами.

Из зала послышались легкие смешки.

Следующий вопрос был сложнее:

— А как бы вы описали своё состояние... сейчас? Как вы ощущаете себя?

Мел на секунду задумалась. Я уже знал это выражение лица — когда она не просто подбирала слова, а действительно пыталась честно понять, что чувствует.

— Собой, — сказала она наконец. Потом чуть смутилась и добавила: — Наверное, это звучит слишком просто. Но да. Собой.

Это вызвало в зале более заметное оживление, чем все её безупречные ответы до этого. Кто-то кивнул, кто-то быстро сделал пометку в планшете. Их интересовало именно это слово.

Потом поднляся один из врачей, седой с тонким голосом, спросил:

— Простите за сложный вопрос, мисс Мур. Вы можете описать, как ощущалось ваше состояние до восстановления? Во время... кататонического периода?

Я внутренне напрягся. Вопрос был болезненный, и я уже хотел вмешаться, но Мел на секунду обернулась ко мне, словно почувствовав это, и едва заметно качнула головой — «всё в порядке».

Потом снова посмотрела в зал.

— Это трудно описать, — сказала она. — Почти всё не имело смысла. Даже самые простые действия. Не в том смысле, что я не хотела что-то делать... скорее я не могла заставить себя хотеть. Не могла заставить себя пошевелиться.

Она говорила тихо, но так чётко, что в зале стало совсем тихо.

— Я не знала, кто я. Не понимала, где я. Наверное... — она замялась, — это немного похоже на первые секунды пробуждения после очень долгого сна. Когда ты ещё не вспомнил себя, не понял, что вокруг, но уже чувствуешь, что что-то есть.

Она чуть нахмурилась, будто стараясь не потерять мысль.

— Только это не секунды. И ты не просыпаешься.

Люди в аудитории замерли в тишине, возможно пытаясь это представить.  

— Но я отчётливо помню Ника, — сказала она и вдруг улыбнулась, уже не залу, а будто только мне. — То есть... я не понимала, кто он. Не понимала, кто я. Но, когда он был рядом, когда говорил со мной, ухаживал за мной... я чувствовала радость. И тоску, когда он уходил.

Она смутилась, опустила взгляд. В кармане пиджака отчётливо завибрировал планшет Мел.

— Возможно, я говорю сейчас что-то не то.

— Напротив, — мягко сказал Морита. — Это чрезвычайно важно.

Он сделал шаг вперёд и встал рядом с Мелани.

— Впервые у нас есть возможность услышать личный опыт человека, пережившего столь тяжёлое повреждение мозга и способного теперь описать это состояние изнутри, своими словами. Это бесценно — и с медицинской, и с просто человеческой точки зрения.

Он произнёс это очень тепло, почти бережно. И всё же я заметил, как несколько человек в первом ряду сразу оживились именно на слове «бесценно».

— Скажите, Мелани, — спросила Пожилая женщина в платье светлых тонов.  — А как вы думаете у вас… осталась душа?

Вопрос прозвучал почти неловко, как будто человек сам не был уверен, стоит ли произносить это вслух. Несколько человек негромко усмехнулись. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то, наоборот, с явным интересом посмотрел на Мел.

Она стояла спокойно, с той же мягкой, почти безупречной осанкой.

— Душа… — повторила Мелани.

Улыбка на её лице не исчезла, но стала неподвижной. Взгляд чуть расфокусировался, будто она смотрела не в зал, а куда-то сквозь него. Планшет в пиджаке завибрировал и не останавливался. Прошла секунда. Потом ещё одна.

— Я… — сказала она. — Душа является…

Она замолчала. В зале стало совсем тихо.

— …сложным культурным и религиозным понятием, — произнесла Мел наконец слишком ровным голосом. — В зависимости от—

— Спасибо за впорос, — мягко перебил Морита, делая шаг вперёд слвно заслоняя Мел от женщины, — Думаю мы всё же не будем сегодня углубляться в метафизические вопросы.

Он чуть улыбнулся, легко, почти извиняясь, и перевёл взгляд на зал. В зале кто-то с облегчением усмехнулся. Только Мелани ещё секунду стояла неподвижно, будто всё ещё пытаясь найти ответ.

После короткой паузы поднял руку Майкл Колдуэлл, я видел его на презентации в Гарварде, мне запомнились яркие рыжие волосы. До этого он почти не говорил, только внимательно смотрел, слегка подавшись вперёд, сложив ладони перед собой.

— Майкл Колдуэлл, фонд Семьи Колдуэлл, — коротко представился он — Если позволите, у меня вопрос не к мисс Мур.

Он перевёл взгляд на меня.

— К мистеру Картеру.

Я почувствовал, как внутри всё сразу напряглось. Морита посмотрел в мою сторону с едва заметной вопросительной паузой, будто предоставляя мне выбор. Отказаться было бы странно. Я кивнул.

— Мистер Картер, — сказал Колдуэлл. — Как человек, который знал Мелани до происшествия, пережил вместе с ней всё это и теперь видит результат каждый день... скажите честно. Человек, который вернулся после внедрения процессора, — это по-прежнему ваша жена?

По залу прошло почти незаметное оживление. Вот он. Настоящий вопрос. Не про речь, не про память, не про походку.

Я вдруг понял, что стою под десятками внимательных взглядов, и почувствовал совершенно неуместное смущение.

— Вообще-то... — сказал я, — мы так и не оформили брак.

Несколько человек чуть улыбнулись.

— Всё откладывали, — продолжил я. — А потом, после того как это случилось, уже стало не до того. Да и с юридической точки зрения там всё оказалось сложнее, чем я думал. —Я вдруг понял, совершенно не умею выступать на публике, вопрос был совсем не об этом.

Я посмотрел на Мел. Она стояла на сцене очень спокойно, но я видел, что мой ответ для неё важен.

— Да, — просто ответил я. — Это Мелани. Моя невеста.

Слово прозвучало неожиданно искренне, Мел расплылась в улыбке и приложила руку к груди.

— И я благодарен доктору Морите и учёным Hamamatsu Biotech за то, что она ко мне вернулась.

На последних словах горло вдруг неприятно сжало. Я не был уверен, что именно имею в виду, и какую часть правды сейчас говорю — им или самому себе. Но это уже было неважно.

Колдуэлл кивнул. Очень медленно, с тем сосредоточенным видом, будто услышал именно то, что хотел.

Среди публики я вдруг заметил Марка. До этого он сидел так тихо, что я не сразу понял, что это он. Серый костюм, чуть растрёпанные тёмные волосы, небрежно повязанный галстук, почему-то очки, которые он раньше не носил, внимательный, собранный взгляд. Меня кольнуло раздражение. Я не знал, кто его сюда пустил и зачем он вообще пришёл. Но по угрюмому сосредоточенному выражению его лица было ясно — пришёл он не просто поддержать друзей.

После нескольких вопросов о нейропластичности, когнитивной интеграции и долгосрочной стабильности на которые ответил Морита, Марк поднял руку.

— Марк Грин, MIT, — сказал он. — Спасибо за впечатляющую презентацию.

Он говорил спокойно, почти вежливо, но я слишком хорошо его знал, и сразу почувствовал в голосе ту особую интонацию, с которой он обычно собирался загнать собеседника в угол или вроде как пошутить, но его шутки в такие моменты всегда выходили обидными.

— Уменя вопрос к мистеру Морите, планирует ли Hamamatsu Biotech развивать эту технологию в рамках индустрии для взрослых?

На долю секунды в зале повисла тишина. Несколько человек в зале натянуто усмехнулись, но тут же снова замолчали.

Улыбка сошла с лица Мориты не сразу, а как будто медленно стерлась. Он по-прежнему стоял прямо, с пультом в руке, но теперь в нём появилось что-то жёсткое.

— Боюсь, я не совсем понимаю, что именно вы имеете в виду, доктор Грин, — сказал он.

— Пока ещё не доктор, — поправил он. — Может быть, через год или два.

Марк не стал делать паузу.

— Я имею в виду покупку Hamamatsu Biotech китайской компании Virtual Ai в прошлом году. Насколько я понимаю, они занимались не нейроинтерфейсами, а несколько иным бизнесом. Высокореалистичные роботы-компаньоны для весьма специфического рынка. Металлический каркас, силиконовая оболочка.

Он чуть склонил голову.

— Вам ли не знать. Теперь это тоже ваша компания.

Последние слова он произнёс почти буднично. От этого они прозвучали особенно грязно.

Я почувствовал, как напряглась Мел рядом с Моритой. Сам Морита выдержал паузу чуть дольше, чем следовало. Его улыбка вернулась, но теперь выглядела как аккуратно надетая маска.

— Hamamatsu Biotech инвестирует в широкий спектр передовых технологий, — сказал он. — И, в частности, Virtual Ai интересовала нас не как компания, работающая в индустрии взрослых развлечений, а как разработчик сильных решений в области искусственного интеллекта, поведенческого моделирования и социальных взаимодействий. Он говорил ровно, но в голосе уже не было прежней лёгкости. Теперь он отвечал не залу, а именно Марку.

— Когда вы создаёте систему, которая должна не просто реагировать на стимулы, а поддерживать сложный, контекстуальный, эмоционально адекватный диалог с человеком, подобные наработки могут представлять значительный интерес.

Марк чуть наклонил голову, будто услышал именно то, что и хотел.

— То есть, — сказал он, — по-вашему, между попыткой вернуть человеку личность и созданием убедительного поведения для искусственного компаньона технологическая дистанция не так уж велика?

Несколько человек в зале заметно напряглись. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то, наоборот, подался вперёд.

Морита посмотрел на Марка внимательно, почти с интересом.

— Я считаю, — сказал он, — что любая система, работающая на стыке сознания, поведения и коммуникации, неизбежно требует междисциплинарного подхода. Но я бы не хотел смешивать платформы, разработанные для совершенно разных задач.

Он слегка повернулся к залу, как будто намеренно возвращая разговор под свой контроль.

— И благодарю вас за вопрос, мистер Грин. Я понимаю ваш инженерный интерес аспиранта MIT. Однако сегодня я всё же хотел бы сосредоточиться на клинических аспектах технологии Codex и её значении для пациентов с тяжёлыми повреждениями мозга.

Он сказал это мягко, даже любезно. Но смысл был ясен — «довольно!».

Марк откинулся на спинку кресла, как будто уступая. Я перевёл взгляд на Мориту. Он уже задавал новый ритм встрече, снова говорил о клинических перспективах, фазах испытаний и осторожном оптимизме.

Но теперь всё это звучало иначе. Словно под гладкой, почти безупречной поверхностью презентации на секунду показался какой-то другой механизм — не предназначенный для посторонних глаз. И, кажется, Марк его увидел, вот только я не понимал о чём он.

Когда встреча закончилась, люди разошлись не сразу. Всё шло именно так, как и должно было идти после дорогой закрытой презентации: кто-то подходил к Морите с короткими, точными вопросами, кто-то вполголоса обменивался репликами, кто-то уже смотрел в планшет, явно сверяя услышанное с собственными выводами. Небольшая группа собралась у бара с закусками. У меня мелькнула нелепая мысль подойти и попробовать дорогое шампанское.

Несколько человек успели подойти к Мел, поблагодарить её, пожелать дальнейшего восстановления. Майкл Колдуэлл задержался у сцены одним из последних. Он уже не задавал вопросов, только подошёл ближе к Морите и протянул руку. Тот пожал её спокойно, с лёгкой улыбкой человека, который добился именно того впечатления, на которое рассчитывал. По тону, по короткому кивку, по тому, как Хасэгава сразу чуть расслабилась, я понял: встреча прошла для них успешно.

Я стоял чуть в стороне, собираясь подойти к Мел, когда до меня долетел обрывок их разговора.

— …впечатляющая демонстрация, — сказал Колдуэлл. — Но меня, разумеется, интересует предел архитектуры. Мы говорим о компенсации. Или в перспективе — о полной замене?

Я нахмурился, не вполне понимая, что именно он имеет в виду. Замене чего? Повреждённых участков? Всего мозга? И главное — зачем вообще задавать такой вопрос здесь, после разговора о Мел?

Но Морита, похоже, понял его сразу.

— На данном этапе Codex создаёт около двадцати миллионов синтетических нейронов, — сказал он. — Для сравнения, человеческий мозг содержит порядка восьмидесяти пяти миллиардов.

Колдуэлл едва заметно кивнул.

— То есть до полного воспроизведения ещё очень далеко.

— Не обязательно воспроизводить всё один в один, — мягко ответил Морита. — Биология сама по себе не оптимальна система, крайне избыточная. Вопрос не в том, чтобы скопировать мозг клетка в клетку. Вопрос в том, чтобы сохранить функциональную целостность системы. Возможно, миллиарда синтетических нейронов будет достаточно. Мы пока не знаем.

Колдуэлл медленно кивнул.

— Иными словами, — произнёс он, — если контур достаточно полон, носитель уже не так принципиален.

Морита перевёл на него взгляд.

— Я бы выразился осторожнее.

— Но не стали бы спорить по существу, — закончил за него Колдуэлл.

Я стоял в стороне и уже не очень понимал, о чём именно идёт речь. Формально они говорили о Мел, о кодексе, о пределах системы. Но звучало это так, будто Мел давно перестала быть центром разговора.

Колдуэлл сцепил пальцы перед собой.

— Любопытно, — сказал он. — Большинство компаний в этой области до сих пор мыслят категориями восстановления. Несколько десятков тысяч взаимодействий. Локальная компенсация. Я говорил с вашими конкурентами — Регенерон, Файрсайт. Серьёзные люди, серьёзные бюджеты. Но они даже не в одной весовой категории с вами.

Он бросил короткий взгляд на экран.

— А вы, похоже, строите не терапию.

Морита склонил голову.

— Мы строим платформу, способную значительно выйти за рамки изначальной клинической задачи.

Колдуэлл усмехнулся одними глазами.

На секунду он замолчал, словно прикидывая что-то уже не как инвестор, а как человек, который мысленно делил ещё не существующий рынок.

— Если вы правы, — сказал он, — то речь идёт не о сотнях пациентов и даже не о десятках тысяч. Речь идёт о категории, у которой, по сути, не будет верхнего предела.

Морита ответил не сразу.

— Сначала нам достаточно доказать, что непрерывность можно удержать, — сказал он. — Остальное — вопрос инженерии, времени и масштаба.

Я снова услышал это слово: непрерывность. И снова не понял до конца, что они в него вкладывают. И уж точно не разговор о том, как помочь людям вроде Мелани просто снова ходить и говорить.

Я посмотрел на Мел. Она стояла чуть поодаль, разговаривая с кем-то из врачей, красивая, немного уставшая после этого вечера. Мне на самом деле нравился её костюм. Мне не нравилось, что на него пялилось два десятка мужчин в зале.

Я подошёл к Мелани, мягко прервав нейрохирурга, который спрашивал, какие сны она видит и изменились ли они после операции. Вопрос был простым, почти бытовым, и именно поэтому особенно странно было видеть, что он застал её врасплох.

—Ник, Мелани смотрела мне в лицо и оно было немного испуганным —С тех пор как я проснулась, я больше не вижу снов. Я положил её руку на плечё и она немного расслабилась.

—Это ничего, Мел, многие не видят снов или скорее не помнят.

У выхода возникло движение. Двое мужчин в тёмных костюмах, которых я раньше принимал за обслуживающий персонал, остановили Марка почти у самой двери. Всё выглядело настолько спокойно, что сперва я даже не понял, что происходит. Один из них что-то сказал ему негромко, второй встал чуть сбоку, перекрывая путь. Марк усмехнулся, сунул руки в карманы и ответил им с тем раздражающе-непринуждённым видом, который у него появлялся всякий раз, когда он понимал, что зашёл слишком далеко, но отступать уже поздно.

— Что там? — тихо спросила Мел.

Морита это тоже заметил. Он извинился перед двумя инвесторами, с которыми разговаривал, и направился к охранникм и Марку. Хасэгава была рядом почти сразу, будто всё это время только и ждала, что ситуация потребует её присутствия. Мы с Мел тоже подошли ближе.

— Возникла небольшая проблема, — сказал один из охранников.

Он обращался к Морите, но говорил так, чтобы слышали и мы.

— Господин Грин получил доступ на встречу по документам, которые, по всей видимости, не соответствуют действительности. Указанный фонд не подтвердил его участие, а регистрационные данные не проходят проверку.

Марк коротко хмыкнул.

— Звучит так, будто я подделал приглашение на коронацию.

Хасэгава даже не посмотрела на него.

— Встреча была закрытой, — сказала она. — Только для приглашённых инвесторов и консультантов, чьи данные были предварительно согласованы.

Морита повернул голову в мою сторону. На лице у него не было раздражения — только та особая ровность, за которой, как я уже понял, обычно скрывалась очень точная оценка ситуации.

— Я так понимаю, это ваш друг, мистер Картер?

— Да, — сказала Мел раньше меня. — Мы давно его знаем.

Голос у неё был мягкий, почти виноватый. Она смотрела то на Мориту, то на охрану, словно пытаясь сгладить сам факт происходящего одним только своим видом.

— Простите его, пожалуйста, — добавила она. — Это была странная выходка. Марк всегда любил розыгрыши. Обычно они безобидные.

Марк повернул к ней голову и на секунду усмехнулся и покачал головой.

— Спасибо, Мел. Очень трогательно.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается раздражение. Несколько секунд Морита молчал. Не так, будто раздумывал, а так, будто позволял всем присутствующим в полной мере ощутить границы, которые здесь были нарушены. Потом он посмотрел на Хасэгаву.

— Мы не будем выдвигать обвинения, — сказал он спокойно. — Из уважения к мистеру Картеру и мисс Мур.

Хасэгава коротко кивнула, как будто именно такой вариант и предполагался с самого начала.

— Однако, — продолжил Морита, и голос у него стал чуть холоднее, — господину Грину будет оформлен официальный запрет на посещение объектов Hamamatsu Biotech, а также любых мероприятий и встреч, организованных компанией.

Он говорил без нажима, почти любезно, и именно поэтому звучало это куда неприятнее, чем любая прямая угроза.

— Если данный запрет будет нарушен, — закончил он, — мы будем вынуждены предпринять официальные действия и вовлечь полицию.

Марк смотрел на него с выражением, в котором смешались злость и какой-то почти исследовательский интерес.

— Официальные действия, — повторил он. — Звучит внушительно.

— Это не угроза, мистер Грин, — сказала Хасэгава. — Это уведомление.

— Разумеется, — ответил Марк.

На секунду повисла тишина. Всё вокруг по-прежнему выглядело прилично, сдержанно, цивилизованно. Никто не повысил голос. Никто не схватил Марка за руки. Никто не устраивал сцены.
Мел слабо улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку.
— Марк, тебе, наверное, лучше просто уйти, — сказала она.
Он посмотрел на неё долго, внимательно. Потом перевёл взгляд на меня.
— Ага, — сказал он. — Уже ухожу.
Один из охранников жестом указал в сторону выхода. Марк подчёркнуто неторопливо пошёл туда, но у самой двери обернулся.
— А дом Ника и Мелани теперь тоже считается объектом интеллектуальной собственности Hamamatsu Biotech?
В тоне у него была привычная насмешка, но теперь за ней слышалась откровенная злость. Морита посмотрел на него спокойно.
— Ни в коей мере, мистер Грин, — сказал он. — Hamamatsu Biotech не претендует ни на чью частную жизнь.
— Конечно, — усмехнулся Марк. — Вы просто очень любите присутствовать в ней дистанционно.
Хасэгава чуть напряглась, но Морита даже не изменился в лице.
— Боюсь, вы склонны к эффектным словам мистер Грин, — сказал Морита. — Но не к точности, не лучшее качество для учёного.
Он помолчал, глядя на Марка спокойно, почти доброжелательно.
— Тем не менее, я не вижу смысла превращать этот эпизод в нечто большее, чем он есть. Запрет на посещение объектов и мероприятий Hamamatsu Biotech будет оформлен сроком на два года.
Марк чуть прищурился, но ничего не сказал.
— Возможно, — продолжил Морита, — когда вы закончите аспирантуру, вы несколько иначе взгляните на эту ситуацию.
В его голосе не было насмешки. Именно поэтому фраза прозвучала особенно унизительно.
— Возможно, — сказал он. — Хотя вы, насколько я знаю, свою вы так и не закончили, Мистер Морита. —Ник выделил слово “мистер”.
На долю секунды повисла тишина.
— Именно поэтому, мистер Грин, я давно предпочитаю судить о людях по результатам, а не по формальным этапам биографии, — он продолжил, не давая Марку вставить очередную язвительную реплику. — Hamamatsu Biotech всегда заинтересована в талантливых молодых учёных. Наша программа грантовой поддержки исследователей открыта для всех достойных кандидатов. Марк сделал охранникам короткий жест ладонью, и они отошли от Марка.
— Я буду рад, если вы когда-нибудь подадите заявку. Насколько я понимаю, ваши работы по системам виртуальной реальности в MIT могут представлять для нас определённый интерес.
Марк коротко усмехнулся.
— Как великодушно.
— Пожалуйста, не воспринимайте запрет как нечто личное, — так же спокойно сказал Морита. — Это всего лишь временная мера, — он внимательно посмотрел Марку в глаза.

— Но всё же не забывайте о нём.

— Хорошая презентация, — сказал он, глядя не на Мориту, а на меня. — Очень убедительная. Ник, ты стал гвоздём программы.

И вышел. Дверь за ним закрылась почти бесшумно. Хасэгава что-то тихо сказала охране, и те вернулись в зал. Пространство вокруг нас как будто мгновенно вернулось в норму. Люди снова начали двигаться, переговариваться, кто-то сделал вид, что ничего особенного вообще не произошло.

Морита посмотрел на Мел.
— Мне жаль, что вам пришлось это увидеть, — сказал он. — Но благодарю вас за выдержку.
Потом перевёл взгляд на меня и коротко поклонился.
— И вас тоже, мистер Картер.
Я кивнул, хотя благодарности в этот момент не чувствовал.

Мел встала чуть ближе ко мне. Её рука легко коснулась моего локтя, как будто она искала опору или просто хотела показать, что всё в порядке. Но я уже не был уверен, что сегодня вообще хоть что-то было в порядке.

Домой нас вёз частный водитель. Чёрный электромобиль шёл почти бесшумно, мягко проглатывая вечерние улицы. За окном стеклянно плыли огни, редкие прохожие, вывески, влажный асфальт. Мел сидела рядом со мной, уставшая после встречи, но спокойная. Она откинула голову на спинку сиденья и на какое-то время закрыла глаза.

Я всё никак не мог выбросить из головы Марка. Даже не столько его вопрос, сколько весь этот идиотский, опасный спектакль. Только сейчас до меня по-настоящему дошло, чем это могло для него закончиться. Подделка документов, закрытая встреча, полиция. Если бы Морита захотел дожать ситуацию до конца, Марку это могло стоить не только позора. В MIT с таким не шутят. Один официальный рапорт, одно уголовное дело, и его место аспиранта, а вместе с ним и вся карьера, могли полететь к чёрту. На этом фоне Морита действительно поступил мягко. Настолько мягко, что это даже раздражало. Он не раздавил Марка. Просто очень спокойно показал, что мог бы.

Я достал телефон, Virtual Ai, индустрия для взрослых. Официальный сайт ещё существовал, но, когда я открыл ссылку, меня встретила пустая заглушка, логотип Hamamatsu и короткая строчка о реструктуризации компании после приобретения. Ниже - адрес для юридических запросов. Больше ничего.

Я открыл веб-архив. Старая версия сайта загрузилась не сразу, в розовые буквы логотипа была вписана фигура девушки. Часть картинок не загрузилась, но тех, что уцелели, хватило — слишком живые лица, слишком правильные обнажённые тела. Я быстро пролистал дальше и почти сразу закрыл страницу.

Мелани открыла глаза.
— Что ты читаешь? — спросила она.
Я выключил телефон и убрал его в карман.
— Так. Ерунду.
Мелани потёрла рукой висок словно у неё болела голова, и потом дотронулась до шрама на затылке. Он давно зажил и его скрывали отросшие волосы, но его всё ещё было видно.
— Это из-за Марка?
— Да, — сказал я. — Не понимаю, зачем он вообще это ляпнул. Почему не поговорил с нами? Если ему хотелось попасть на презентацию, мог бы просто попросить.
— Это же Марк, — тихо сказала Мел. — Он всегда был таким. Может, ещё и из-за диссертации. Помнишь, он говорил, что журнал опять не принял его статью?
Она помолчала, потом легко коснулась моего запястья.
—Скорее бы попасть домой… Я устала.
Она едва заметно улыбнулась и снова откинулась на спинку сиденья.
За окном плыли огни, вечернего города.

Отдельная благодарность @FatherYan, за редактуру и корректуру глав.

Оглавление

Способность сказать "Нет" (Глава 1)
Способность сказать "Нет" (Глава 2)
Способность сказать "Нет" (Глава 3)
Способность сказать "Нет" (Глава 4)

Версия на АТ https://author.today/work/566890 имеет другую структуру глав.
Обсудить сюжет и персонажей можно в моём телеграм канале: https://t.me/Dr_Hann1bal
Там же можно будет найти всякие дополнительные материалы и я буду выкладывать черновики в ранний доступ. Буду рад услышать вашу критику

Хоспис для пациентов с ограниченным сознанием находился в Беверли, примерно в часе езды от центра города, в аккуратном здании с ухоженным газоном и вывеской «Новые надежды».

Несколько недель я не мог к ней попасть. Сначала — «карантин», потом «перегруженность», потом мне просто перестали отвечать.

Я приехал без записи.

Меня пытались развернуть на входе, но я настаивал. Повысил голос. В конце концов, не сразу, но меня пропустили.

Дверь в отделение была тяжёлая. Внутри пахло антисептиком и чем-то ещё — тёплым, неприятным. Отдельная палата, номер на двери, маленькая, тесная. Голые стены. Мел лежала на постели и смотрела в потолок. Из её тела выходили трубки: одна — питательный зонд, уходящий в нос, вторая — катетер с мешком для сбора мочи.

Я тронул её за плечо. Кожа была сухой. Я повернул её на бок — она была легче, чем я помнил. На спине и ягодицах были повязки. Я понял, что под ними.

Я достал телефон и сфотографировал. Потом ещё. Ко мне подбежал санитар в зелёной робе.

— Что вы делаете? Здесь фотографировать запрещено. Кто вас пропустил?

Охрана появилась почти сразу. Меня вытолкали в коридор, пытались забрать телефон, но я уже отправил фотографии Джону и Ирине.

Они позвонили сразу.

— Ник… мы не знали.
— Мы посмотрим рейсы.

Я кивнул, хотя они этого не видели.

В тот вечер я ждал, что они скажут, когда прилетают. Но они не сказали. На следующий день — тоже. Потом пришло сообщение. Короткое. Они оформляют доверенность на меня.

***

Администратор оказался невысоким мужчиной в аккуратном костюме. У него был усталый, но собранный вид человека, который уже много раз произносил одни и те же слова.

— Мистер Картер, — сказал он спокойно. — Я понимаю, что для вас это тяжёлая ситуация.

Я ничего не ответил.

— У нас очень большое количество пациентов, — продолжил он. — И мы не всегда можем обеспечить индивидуальный уход в том объёме, который хотелось бы родственникам.

Он говорил ровно. Не оправдывался.

— Все процедуры выполняются в соответствии с протоколами. Пациенты находятся под постоянным наблюдением.

Я смотрел на него.

— Вы называете это наблюдением? — спросил я.

Он выдержал паузу.

— Мы делаем всё возможное в рамках доступных ресурсов.

— Она лежит там, как…

Я не договорил.

Он слегка кивнул, будто понял.

— Ваше восприятие ситуации эмоционально окрашено, — сказал он. — Это естественно.

Он развёл руками.

— Но важно понимать: пациенты с подобным уровнем повреждения не испытывают осознанного дискомфорта. Мы обеспечиваем базовые физиологические функции и предотвращаем осложнения.

Я почувствовал, как у меня сжимаются пальцы.

— Пролежни — это у вас тоже по стандарту?

Он на секунду отвёл взгляд. Совсем на секунду.

— Мы стараемся минимизировать риски, — сказал он. — Но при такой загрузке…

Он не договорил.

Потом снова посмотрел на меня.

— Я забираю свою жену, — сказал я.

Администратор с любопытством взглянул на документы.

— Технически, мистер Картер…

Он встретился со мной взглядом и замолчал.

— Но я должен вас предупредить, — сказал он спокойно. — Многие родственники принимают такое решение.

Я молчал.

— Они забирают пациентов домой. С полной уверенностью, что смогут обеспечить лучший уход.

Он чуть развёл руками.

— В большинстве случаев они возвращаются через несколько недель. Как правило, выбирают другой хоспис, но у нас единая база данных.

Он натянуто улыбнулся.

— Это не вопрос желания или этики. Это вопрос ресурсов.

Я смотрел на него.

— Я не вернусь, — сказал я.

Он кивнул. Не споря.

Как будто уже слышал это.

— Конечно, — ответил он. — Я понимаю.

***
Это оказалось непросто. Пришлось купить много вещей, переоборудовать спальню под Мел — ортопедическая кровать, расходники. Себе я взял матрас. Иногда спал в той же комнате, иногда во второй спальне. Дом мы покупали на вырост. Думали о детях.

Помогало то, что она могла глотать. Она стала набирать вес. Пролежни зажили, остались только небольшие белые шрамы. Я купил ей коляску, автоматическую — коляска следовала за мной и это очень помогало на улице.  

Ей требовалось постоянное внимание: гигиена, кормление, перевороты, физиотерапия. Сначала я нанимал специалистов, но со временем страховая стала отказывать в оплате. Формулировка была сухая — «ввиду бесперспективности пациента». Но я многому научился сам. В перерывах я брал заказы онлайн, нужно было закрывать долги.

Я регулярно отправлял её родителям фотографии. Короткие видео. Отчёты. Сначала они отвечали подробно, задавали вопросы.

Потом реже. В какой-то момент они попросили больше не присылать фотографии. Сказали, что им достаточно знать, что я о ней забочусь.

Я перестал — просто иногда писал, что всё нормально. Мой круг друзей тоже испарился. Не сразу — постепенно. Сначала они звонили, писали, предлагали помощь. Подруги Мел, коллеги из школы несколько раз приезжали.

Это были странные визиты. Они говорили шёпотом, словно Мел спит и её можно разбудить. Старались не смотреть на неё. Или смотрели — и сразу отводили взгляд.

Линда — они вместе работали в школе, задержалась дольше остальных. Стояла у кровати, потом подошла ко мне и осторожно тронула за плечо. Сказала, что я замечательный человек. Я не знал, что на это ответить. Я понимал, что им тяжело. Не потому, что им всё равно. Наоборот.

Им было некуда поставить эту ситуацию в своей жизни. Со мной ещё можно было поговорить.
С ней — уже нет.

И в какой-то момент они просто перестали приходить.

Остался Марк. Мы учились вместе в колледже. После он ушёл в аспирантуру в MIT. Он продолжал приезжать, не так часто, но регулярно. Обычно приносил бутылку вина или что-нибудь покрепче.

Он был хорошим примером того, как отсутствие ранней семейной жизни положительно влияет на карьеру. К этому времени у него уже были публикации, гранты, приглашения. Будущее.

Он не спрашивал, чем помочь, и я был ему за это искренне благодарен. Мы сидели на кухне. Иногда в тишине. Иногда он говорил о работе, о каких-то людях, которых я не знал. Я слушал, не всегда понимая, о чём он.

Иногда он заходил к Мел. Стоял у двери, не подходя близко.

— Привет, — говорил он. — Это я.

Мел не отвечала. Он кивал, и возвращался на кухню.

— За что пьём? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я. — За то, что ещё держимся.

Он кивнул. Мы выпили. Тишина повисла над столом. Он крутил стакан в руках, потом вдруг спросил:

— Слушай… а у вас с ней… ну… вообще что-то осталось?

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Потом понял.

— Марк, ты совсем охренел?

Он примиряюще поднял руки.

— Прости. Просто… я не знаю, как это вообще возможно. Пауза. — Ты молодой мужик… Я бы так не смог.

Я пожал плечами. Он смотрел на меня. Ждал.

Я отвёл взгляд.

— Была одна сиделка, — сказал я. — Ей, кажется, это было интересно.

Марк чуть усмехнулся.

— И?

— Я её уволил.

Он перестал улыбаться. Посмотрел на меня внимательнее. Дольше, чем нужно.

— Понятно, — сказал он тихо.

Мы больше об этом не говорили.

***
После ухода Марка в квартире стало тише. Я стал готовиться ко сну, это целый процесс. Я отнёс Мел в ванную. Сначала мне было трудно её поднимать — когда я забрал её из хосписа, она весила меньше шестидесяти фунтов и больше походила на скелет. За эти месяцы она набрала вес, и вместе с этим я привык носить её, перекладывать. Иногда ловил себя на мысли, что этим экономлю на спортзале.

Я мыл её мочалкой, осторожно, как всегда. Но слова Марка не уходили из головы.

Я вытер её полотенцем отнёс в спальню и положил на постель. Она лежала неподвижно, смотрела сквозь меня, изредка моргала. Обнажённая всё равно красивая.

Я почувствовал волну болезненного, острого возбуждения. Последние месяцы мне было некогда думать о таких вещах.

Мысли были странные. Мы жили вместе, регулярно занимались любовью. Если даже её родители оставили её на моё попечение и не хотят видеть её фотографии, если она такая стала никому не нужна, значит это не будет чем-то неправильным?

Она ведь может чувствовать. Врачи это объясняли. Боль, прикосновения — всё остальное.
Пусть она не поймёт, что именно происходит и кто я… но, может, ей тоже будет хорошо.

Я резко выдохнул и торопливо стал надевать на неё пижаму. Накрыл её одеялом, она быстро уснула. Спать я ушёл в другую комнату — словно боялся находиться с ней рядом.

Ночью я долго не мог уснуть. Вспоминал нашу нормальную жизнь. Мы всё делали правильно. Я всё делал правильно. Я её не отпустил до конца — почему тогда всё настолько несправедливо.

Мы строили планы. На нас. На будущее. Думали о детях.

И вдруг что-то тёмное, тихое, почти чужое, прошептало у меня в голове голосом администратора из хосписа «Новые надежды»: — Технически, мистер Картер… она по-прежнему может иметь детей.

Я перевернулся на бок. Уткнулся лицом в подушку. И кричал — от бессилия, одиночества и отчаяния, зажимая себе рот, чтобы она не услышала и не проснулась.

***

Сначала это были сайты, форумы, научные статьи, клиники в США и за границей.
Я отправлял им её данные, снимки, выписки. Ответы часто приходили быстро, слишком быстро. Мне обещали восстановление, улучшение, «новые методики». Чаще всего сразу просили деньги — много. Я стал немного разбираться в вопросе гипоксического поражения мозга, неглубоко, но достаточно, чтобы понимать, где мне врут. Слова повторялись, формулировки, обещания. Я перестал отвечать.

Название Hamamatsu Biotech я встретил несколько раз. Просто как ссылка, упоминание в обсуждениях, иногда в сносках к статьям. Я отправил им файлы Мел, почти не ожидая ответа.

Ответ пришёл через несколько дней. Короткое письмо. Без оценок, без обещаний. Они не писали, что могут помочь. Не задавали лишних вопросов. В письме было приглашение — презентация доктора Кендзи Морита исполнительного директора компании в школе медицины в кампусе Гарварда на следующей неделе. Без пояснений.

Я перечитал письмо несколько раз. Потом закрыл ноутбук. Я набрал Марка вечером.

Связь установилась не сразу. Экран несколько раз мигнул, потом Марк появился в кадре.

Позади него — лаборатория. Белый свет, стекло, люди в движении. Он работал допоздна.

— Ты живой, — сказал он.

— Вроде того.

Он посмотрел внимательнее.

— Выглядишь как дерьмо.

— Спасибо, стараюсь.

Я замялся, с Марком я свои поиски лечения для Мел раньше не обсуждал.

— Я хотел спросить, — сказал я. — Ты слышал про Hamamatsu Biotech?

— Слышал.

— И?

Он откинулся на спинку кресла.

— У них серьёзные вещи, — сказал он. — Протезирование, нейроинтерфейсы, восстановление конечностей. Ассоциация ветеранов им деньги льёт ведрами. У них контракт с оборонкой.

Он на секунду замолчал.

— Они макакам инфракрасное зрение делали. Реально работает. Они видят тепло.

Я кивнул.

— То есть это не шарлатаны.

— Нет, — сказал он. — Это не шарлатаны.

Он нахмурился.

— Погоди, они тебе что-то обещают насчёт Мел?

— Они ничего не обещают, просто пригласили на презентацию.

Он усмехнулся.

— Морита.

— Что с ним?

Марк пожал плечами.

— По-моему очень мутный тип.

— Конкретнее.

— Он даже не доктор, — сказал Марк. — Аспирантуру в Университете Хоккайдо он не закончил. По крайней мере, официально.

Я молчал.

— В сети куча странных историй про него, — продолжил он. — Ничего подтверждённого, но… знаешь, когда слишком много совпадений.

— Например?

Марк замялся на секунду.

— Говорят, он раньше жил в Саппоро. В Сусукино.

— Это где?

— Квартал развлечений, — сказал Марк. — Красные фонари, клубы, всё такое.

Я посмотрел на него.

— И?

Марк пожал плечами.

— И, по слухам, у него там была… —Марк подбирая слова —другая жизнь.

— Марк.

— Я не утверждаю, — сказал он быстро. — Я говорю, что он непрозрачный. Очень.

Я кивнул.

— И ты думаешь, это важно?

Он посмотрел прямо в камеру.

— Я думаю, ты всерьёз задумал подпустить человека, который тряс накладными силиконовыми сиськами за деньги к мозгу Мел.

Я поморщился.

— Ты просто гомофоб, Марк, какая мне разница с кем он спит. Мне интересны его научные работы. И вообще это просто презентация.

Марк закрыл глаза на секунду.

— Тогда зачем ты меня спрашиваешь?

Я не ответил и нажал завершить звонок. Потому что сам не знал.

***

Мел я оставил с сиделкой, Марией Ортега. Она не очень хорошо говорила по-английски и брала двадцать долларов в час. По камерам в квартире я видел, что она в основном сидит рядом с ней и листает телефон, но всё-таки она приглядывала за Мел, поправляла одеяла, кормила её пюре с ложечки. Это был компромисс.

Зал был небольшой, но забит до отказа. Я чувствовал себя неловко в своей обычной куртке среди дорогих костюмов и бейджей с надписями: профессор, исполнительный директор, директор по научной части.

Охрана на входе внимательно сверила моё удостоверение личности и вежливо попросила сдать телефон.

— Мы извиняемся за неудобство, — сказал один из них. — Но компания очень серьёзно относится к вопросам интеллектуальной собственности.

Ничто в облике Кендзи Морита не напоминало о его возможном неоднозначном прошлом. Он был собранный, строгий японец средних лет в дорогом костюме, белый с красными полосами галстук завершал картину успешного CEO. Спокойный взгляд. Чёткие движения.

Только тонкая золотая серьга в левом ухе казалась лишней. Он говорил негромко. Без усилия с лёгким акцентом. И все в комнате его слушали.

— Мы много лет работали над этой технологией, — сказал он, переключая слайды. Понимаете, когда создаёшь новое направление науки, тебе часто не верят. Говорят, это слишком амбициозно, невозможно. Знаете, нам, учёным, приходится всё время доказывать, что мы не шарлатаны.

По залу прошёл одобрительный шёпот, несколько посетителей захлопали в ладоши.

— Наши успехи в регенерации спинного мозга, трансплантации глаз — лишь часть этой большой работы.

На экране появилось видео. Сначала округлое тёмное пятно. Потом — ускоренная съёмка. Зелёные клетки — нейроны в культуре. От пятна к ним тянулись тонкие нити. Слишком быстро. Слишком точно.

Я поймал себя на том, что это напоминает школьный урок биологии. Тогда учитель показывал нам плесень под микроскопом, но там нити росли случайно, хаотично переплетались и заканчивались капельками спор — это было отталкивающее зрелище.

Но здесь всё было… направленным, организованным. Нити дотягивались до клеток. Касались. И те меняли цвет. С зелёного на красный. Начинали пульсировать. По нитям проходили волны активности и переходили на живые клетки и обратно. Я замер, завороженный зрелищем.

— Биопроцессор выращивает синтетические аксоны, — сказал Морита. — Миллионы. Они формируют мосты между сохранёнными и повреждёнными участками.

Он говорил спокойно. Как о сложной, но давно решённой задаче.
— Мы можем считывать органические потенциалы и переводить их в цифровую форму. И обратно.

Он сделал короткую паузу, как будто давая публике время понять смысл.
— Перед вами самый крупный биопроцессор, который нам удалось создать на сегодняшний день. Он способен напрямую взаимодействовать с двадцатью миллионами нейронов.

Морита выдержал короткую паузу, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Мы всё ещё ограничены техпроцессом. Но это вопрос времени. Мы удвоим эту цифру. Возможно, утроим.

Он перевёл взгляд по залу, не задерживаясь ни на ком. Он смотрел куда-то далеко, возможно, ему одному видимое будущее.

— Это не просто метод лечения неврологических травм. Это инструмент. И, возможно, следующий шаг за пределы ограничений нашей биологии.

Я не отрывал взгляда от экрана.Там всё продолжало расти. Связываться. Пульсировать. Живые клетки и биоэлектроника.

— По сути, это библиотека правил, — сказал Морита. — Набор динамических соответствий между биологическими сигналами и цифровой моделью поведения.

Он посмотрел на аудиторию.

Молодой мужчина мой ровесник, рыжеволосый в пиджаке светлых тонов поднял руку.

— Майкл Колдуэлл, Фонд семьи Колдуелл. — коротко представился он, — Доктор Морита, ваша работа впечатляет.

Он чуть наклонился вперёд.

— Но вы сейчас фактически собираете и интегрируете данные из разных областей мозга в реальном времени.

— Как вы с этим справляетесь?

Морита улыбнулся.

— Лично я — никак. Информации слишком много, и она постоянно меняется.

Он сделал короткую паузу.

— Вместе с нашими партнёрами мы разработали адаптивную систему искусственного интеллекта, которая выполняет конверсию нейронных потенциалов в цифровые данные и обратно. Он поколебался секунду.  Затем коротко провёл рукой над телефоном. Карта Земли развернулась в трёхмерную модель. Высокие орбиты подсветились — редкая сеть точек.

— Обучение искусственного интеллекта потребовало значительных вычислительных мощностей. Мы арендуем орбитальные серверные фермы у Google, SpaceX и Amazon. Основная подготовка проходит там.

Короткая пауза.

— После обучения данные модели, представленные в виде тензоров, могут быть развернуты непосредственно на биопроцессоре.

Он сменил слайд.

— Я называл эту систему «Кодекс».

На экране появилась схема — упорядоченная, почти изящная. Как архитектор баз данных я мог это оценить пусть и в общих чертах. Центральный блок, обозначенный как ядро интерпретации, был окружён потоками входящих сигналов: сенсорные данные, активность коры, автономные реакции. Линии сходились в узлы — триггеры, отмеченные как пороговые состояния, после которых система принимала решение. От них расходились ветви — возможные действия, поведенческие паттерны, ответы.

— Как далеко от клинического применения?

— У нас есть разрешение на экспериментальное применение, — продолжил Морита. — Мы получили его после серии доклинических исследований.

Он чуть улыбнулся.

— Результаты на приматах обнадёживают.

Кто-то в зале спросил.

— Но приматы — не люди.

В комнате стало тише.

— И именно поэтому, — сказал он, — нам нужны опыты на людях. — Парировал Морита.

Я почувствовал, как что-то внутри сдвинулось, и понял зачем меня сюда пригласили. Я хотел задать вопрос, но чувствовал себя неуместно среди всех этих людей. Я и сам не до конца понимал, что именно мне только что показали. Но это звучало обнадеживающе — по крайней мере лучше всего, что я слышал раньше.

Презентация закончилась, люди потянулись к выходу. Я пошёл вместе с остальными, но меня остановили.

Женщина в строгом тёмном костюме стояла чуть в стороне, как будто появилась там заранее. На манжете — золотая запонка в виде буквы «H». Волосы собраны, ни одной выбившейся пряди.

— Я ассистент доктора Мориты. Мая Хасэгава, — сказала она. — Он хотел бы с вами поговорить.

Она говорила удивительно без акцента, ровно, с той вежливостью, в которой не было ни тепла, ни холодности.

***

Мы остались вдвоём с Моритой после презентации. Он не сразу включил экран. Небрежно взмахнул телефоном — на стене появилась МРТ-картина. Я сразу её узнал. Значит, Мел его заинтересовала.
— Повреждение локализовано в лобных долях, — сказал он. — Это ключевая зона для интеграции сигналов.

Я кивнул. Это я уже слышал.

— Но остальная структура мозга в значительной степени сохранна. Сенсорные входы, память, базовые реакции.

Он сделал паузу, потом объяснил проще:

— Проблема не в том, что система разрушена. Проблема в том, что она больше не может собрать себя в единое целое. Мы можем попытаться восстановить эту связь.

— Как? — спросил я.

— Через интерфейс. Синтетические аксоны возьмут на себя функцию передачи сигналов между уцелевшими областями.
Он говорил спокойно, как о чём-то уже отработанном.

— Мы проводили эксперименты на приматах, — продолжил Морита. — В случае полного разрушения лобных долей.

Он переключил изображение. На экране появилось видео — вольер, несколько животных.
— После имплантации интерфейса мы наблюдали восстановление активности. Спонтанное поведение. Социальные взаимодействия с контрольной группой.

Я смотрел на экран. Обезьяна тянулась к другой, та отстранялась, потом возвращалась. Всё выглядело нормально.

Слишком нормально. Я не мог понять, какая из обезьян с имплантом, а какая — нет.

— Полностью отсутствующей? — спросил я.

— Функционально, да, — ответил он. — Участки, отвечающие за интеграцию и поведенческий выбор, были удалены.

Я снова посмотрел на экран. Морита улыбнулся, словно моя реакция его искренне обрадовала.

— Вы пытаетесь понять, какая из них перенесла операцию?

Я кивнул.

Он указал на крупную самку, сосредоточенно вычёсывающую другую. У меня мелькнула мысль, почему он не показал эти ролики в общей презентации. И почему показывает мне сейчас?

— Вот эта. Кокоро.

— Мы продолжали наблюдение почти год. — Он переключил слайд. — А вот это — срезы мозга Кокоро. Зелёным окрашены нейроны, красным — нити кодекс-чипа.

Меня это покоробило. Было что-то неправильное в том, чтобы дать животному имя, а потом разрезать его на срезы и окрашивать.

Он это заметил.

— Поймите, — сказал он спокойно. — Я сам люблю животных. Но нам было важно понять, как биоэлектроника интегрируется в разные отделы мозга.

Он увеличил изображение.

Красные нити уходили вглубь, расходились по структурам. Во фронтальной коре красным было почти всё, зелёного почти не осталось, но тонкие красные нити были видны и в других отделах.

У меня снова возникла неприятная ассоциация с плесенью или паразитом.

— То есть если что-то пойдёт не так… извлечь это будет невозможно?

— Боюсь, что нет. — Пожал плечами Морита.

Я откинулся в кресле.

— И вы не знаете, что получится.

— Я знаю, что возможно восстановить функциональность, — сказал он. — Но точный результат предсказать нельзя. Мы не пробовали этого делать на людях в таком объёме.

Он переключил кадр.

— Я обычно не показываю это в презентациях. Эксперименты на приматах не все воспринимают правильно. Но думаю для вас важно это увидеть. Это Кокоро после процедуры холодового разрушения фронтальной коры и до имплантации.

На экране была та же обезьяна. Она лежала неподвижно. От неё тянулись трубки.

Знакомые.

— И вы думаете, что это поможет Мелани? — я впервые произнёс её имя вслух.

Он не ответил сразу.

— Я думаю, что это даст системе шанс снова работать как единое целое, — сказал он.

На секунду задумался.

— Вопрос в том, будет ли это тем, что вы ищете.

— Сколько это стоит?

Морита чуть улыбнулся. Как будто ждал этого вопроса.

— Нисколько.

Я посмотрел на него.

— Совершенно бесплатно?

— При одном условии. Конфиденциальность. Полное неразглашение. Отказ от претензий.

Он сделал паузу.

— Для меня это уникальный случай. Эксперимент, который невозможно воспроизвести в лабораторных условиях.

— То есть она для вас — эксперимент.

— Это корректное слово, — сказал он.

Тишина.

— А если что-то пойдёт не так? — спросил я.

Он снова чуть улыбнулся.

— Значит, что-то пойдёт не так.

Я нахмурился.

— Это всё, что вы можете сказать?

— Я не продаю чудеса, мистер Картер, только экспериментальные научные концепции.

Он сухо улыбнулся.

— Упрямство. Нежелание соглашаться с тем, что принято считать неизбежным.

Он сделал шаг ближе, не нарушая дистанции.

— Прогибать мир под себя — редкое качество.

Я усмехнулся.

— Обычно это плохо заканчивается.

— Обычно — да, — согласился он. — Но иногда именно так и происходит качественный скачок.

Он на секунду задумался.

— Несколько лет назад мне предлагали продать Hamamatsu Biotech. Чуть больше ста миллиардов. Известная корпорация.

Я посмотрел на него.

— Я отказался. Совет директоров не был в восторге. Некоторые держатели акций требовали моей отставки — все хотят стать миллионерами.

Он говорил так же спокойно, как про нейроны.

— Потому что дело не в деньгах. Есть предел, после которого они перестают что-либо значить.

Он посмотрел прямо на меня.

— Дело в том, зачем ты всё это делаешь.

Я молчал. Я подумал, что мне скоро придётся, заложить дом, счета пустели быстрее чем мог их восполнять, легко ему говорить. Он кивнул, будто и не ждал ответа. Мне казалось, он говорил о чём-то своём, что я не совсем понимал.

— Когда я был студентом, — сказал он, — в Японии всё было проще. Система. Иерархия. Ты должен знать своё место.

Он усмехнулся.

— Мои идеи не вписывались.

— И?

— Над ними смеялись, — сказал он спокойно. — Открыто.

Он посмотрел в окно.

— Но это был полезный опыт. В США проще. Здесь можно быть странным, пока ты приносишь результат.

Он сказал это не гляда на меня, и повернулся обратно.

— Но привычка остаётся. Когда тебе много раз говорят «нет», ты либо соглашаешься с большинством… либо перестаёшь спрашивать разрешения.

В большом зале стояла гулкая тишина.

— Я думаю, что вы уже сделали выбор, — сказал Морита. — Осталось только довести его до конца.

Я долго молчал. Из головы не шли слова Марка: «И ты позволишь какому-то мутному типу копаться у Мел в голове?»

И в то же время — та ночь. Я чуть не перешёл черту. Это не может продолжаться бесконечно.

И вдруг — как чужая мысль, холодное и ровное воспоминание: «Это не вопрос желания или этики, мистер Картер. Это вопрос ресурсов».

Если есть хоть какая-то надежда…

— Ваши юристы могут прислать мне документы, — сказал я.

Мы пожали руки.

Отдельная благодарность @FatherYan, за редактуру и корректуру глав.

От автора: Я работал над третьей частью «Чёрной Птицы», но эта история не давала мне покоя. Она буквально не отпускала, не давала спать — пока я не сел и не написал её.

Текст уже завершён, сейчас я в процессе редактирования, поэтому публикация будет выходить по частям в течение ближайшей недели-двух.

Получилась болезненная вещь. Возможно, именно поэтому её нужно было довести до конца.

Это отчасти предыстория мира «Пустоты». 2073 год — наш мир всё ещё узнаваем. Внимательные читатели могут встретить нескольких знакомых персонажей «Чёрной Птицы» в начале их пути. Но повесть читается как самостоятельная история и ознакомления с основным романом не требует.

Эта повесть выросла из реальных историй, которые я видел. Мне сложно даже представить, через что проходят эти люди. Эта повесть — не про ответы, а про попытку задать правильные вопросы.

Оглавление

Способность сказать "Нет" (Глава 1)
Способность сказать "Нет" (Глава 2)
Способность сказать "Нет" (Глава 3)
Способность сказать "Нет" (Глава 4)

Версия на АТ https://author.today/work/566890 имеет другую структуру глав.
Обсудить сюжет и персонажей можно в моём телеграм канале: https://t.me/Dr_Hann1bal
Там же можно будет найти всякие дополнительные материалы и я буду выкладывать черновики в ранний доступ. Буду рад услышать вашу критику

«Ты можешь быть зомби — и не знать об этом»
— Питер Уоттс, «Ложная слепота»

В тот день Мелани готовила мясо с подливкой. Я помог ей нарезать салат, потом сел на диван и взмахом руки включил телевизор — искин вывел мою личную ленту.

Сначала был репортаж о росте безработицы, и демонстрации против распространения искусственного интеллекта в Округе Колумбия. Тема была тоскливой, только в США безработица перевалила за сорок процентов, компьютерные чипы оказались лучше людей в слишком многих сферах.
Я вздохнул и, взмахнув рукой, переключил канал. Показывали церемонию открытия второго большого купола Марс Сити. Перед куполом, на реголите кирпичного цвета, возвышался памятник Илону Маску, молодому, каким я его не помнил, — и его программам Starship и Outward. Старик держался, но не дожил каких-то восьми лет. Люди в скафандрах перерезали торжественную красную ленту.

В углу экрана отображалась задержка сигнала: двадцать минут. Марс и Земля были в разных фазах орбиты.

С кухни пахло мясом, специями и чем-то тёплым, домашним.

— Как день? — спросил я.

— Шумно, — ответила она. — У меня теперь две девочки не разговаривают друг с другом, потому что «она на меня не так посмотрела».

Я усмехнулся. Мел работала в младшей школе, зарплата была небольшой, но она любила работать с детьми.

— Серьёзная причина.

— Очень, — сказала Мел. — Они обе уверены, что правы.

Я кивнул, не отрываясь от экрана.

Мне рассказывать было почти нечего. Работа в офисе. Я занимался архитектурой баз данных, чтобы система не ломалась даже тогда, когда всё остальное уже вышло из строя. Но каждый день похож на предыдущий. Поломка кофемашины — уже событие.

— А у тебя? — спросила она.

— Кофемашина умерла, — сказал я.

Она засмеялась.

— Трагедия.

— Мы держались, как могли. Завтра должны привезти новую.

Она что-то ответила, но я уже не слушал слова — просто её голос.

Обычный вечер.

Сковорода тихо шипела.

— И она говорит, что та первая начала, — продолжала она. — Хотя это неправда, я—

Она замолчала.

Я не сразу это заметил.

— Мел?

Ответа не было.

Я повернул голову.

Она стояла у плиты, чуть наклонившись вперёд, как будто прислушивалась к чему-то внутри себя.

— Эй.

Она повернулась не полностью — только головой.

Наши взгляды встретились.

В её глазах было что-то странное.

Не боль.

Не страх.

Скорее растерянность.

Как будто она не понимала, что происходит.

Кулинарная лопатка выпала у неё из руки и стукнулась о пол. Звук показался слишком громким.

Она сделала шаг назад — и не удержалась.

Я уже вставал с дивана, когда она рухнула на кухонную плитку. Люди, когда падают, всегда стараются себя удержать, но её тело упало с неприятным глухим звуком.

— Мел!

Я оказался рядом раньше, чем понял, как туда дошёл. Её голубые глаза были широко раскрыты, но пустые, светлые волосы растрепались по кафелю.

— Эй… слышишь меня?

Я тряс её за плечи. Она не отвечала.

Только сделала один короткий, судорожный вдох — со всхлипом.

И всё.

Её тело вытянулось, ноги напряглись, пальцы на ногах разошлись, я такое у неё видел только при оргазме, у неё иногда потом сводило мышцы, и я растирал ей ступню…

— Чёрт…

— Телефон! Девять-один-один.

Голос сорвался. Слишком громко для пустой квартиры.

Экран холодильника сменил сроки годности продуктов и напоминание купить молока, на экран вызова.

— Какая у вас чрезвычайная ситуация?

— Моя девушка… Мелани Мур. Она упала на кухне. Она не дышит.

— Вы находитесь рядом с пострадавшей?

— Да.

— Ближайшая бригада EMS направлена по вашему адресу. Время прибытия… голос запнулся — восемь минут.

На экране появилась карта с маршрутом.

Слишком медленно.

— Как вас зовут?

— Ник… Николас Картер.

— Мистер Картер, постарайтесь сохранять спокойствие. От ваших действий сейчас многое зависит. Проверьте дыхание и пульс.

Голос был ровный. Слишком ровный, искусственный, конечно. Но за него можно было держаться.

Я надавил пальцами на её запястье, потом ей на шею.

Ничего.

Сильнее.

Ничего.

— Я не чувствую пульс, — сказал я. — Я… я не знаю, правильно ли—

— Это нормально. Я помогу вам. Убедитесь, что Мелани находится на твёрдой поверхности.

Положите её на спину. Освободите дыхательные пути. Подложите что-нибудь под голову.

Я уже переворачивал её, слишком резко, неуклюже. Сорвал с духовки полотенце, свернул и подложил ей под шею.

— Положите основание ладони в центр груди. Вторую руку сверху. Начинайте надавливать. Быстро и сильно.

Я поставил руки.

Они дрожали. Когда-то давно, ещё в колледже, были курсы оказания первой помощи — за них давали дополнительные баллы, на защите. Но я большую часть времени сидел на задних рядах и читал комиксы на телефоне. Занятие напоминало странную игру, мне казалось, что это никогда не пригодится...

— Считайте вслух.

— Раз… два… три…

— Я должен делать искусственное дыхание?

— Нет, — коротко сказал голос. — Продолжайте.

— Шесть… семь… восемь…

Я считал и не понимал, сколько времени прошло.

Казалось — вечность.

Но ничего не происходило.

Только Мел начинала синеть.

— Прибытие группы EMS через 2 минуты. — ровно сообщил голос.

— Продолжайте надавливать. У вас хорошо получается.

Откуда искину вообще знать, хорошо у меня что-то получается или плохо.

Я весь взмок — от усилия и страха.

— …семь… восемь… девять…

Голос в динамике не сбивался, сбивалось моё дыхание.

— Продолжайте.

Грудная клетка под руками пружинила и возвращалась.

Слишком тихо.

Слишком пусто.

Был только голос.

И счёт.

В квартиру забежали парамедики — автоматика дома сама разблокировала двери.

Меня оттеснили в сторону.

Люди, которые знали, что делать.

И вместе с этим — вспыхнула надежда.

— Приняли.

— Перекладываем.

Они двигались быстро и чётко, не глядя друг на друга. Один из них разорвал на Мел сорочку, даже не пытаясь расстегнуть, мужчина-парамедик наклеил датчики.

Экран медицинского планшета ожил. ЭКГ: ровная линия.

— Асистолия. Работаем.

— Компрессии.

Другой уже занял моё место.

Правильно. Ритмично. Без колебаний.

Они говорили медицинские термины, которых я не понимал. В горло Мел вставили трубку.

Я смотрел на монитор. На эту ровную линию. Она не должна была быть ровной.

Я машинально, как во сне, выключил плиту — масло начало дымиться — и просто стоял в растерянности, глядя, как работают парамедики.

— Время?

Один из парамедиков бросил взгляд на часы.

— Двадцать минут.

Что-то изменилось.

Не сразу — почти незаметно.

Их руки замедлились.

Компрессии стали реже. Не в ритм.

Парамедик сделал ещё несколько нажатий… и остановился.

Поднялся.

— Мистер Картер…

Я не дал ему договорить.

Схватил его за форму.

— Какого хрена вы делаете? Продолжайте!

Он смотрел на меня секунду.

Оценивал.

Наверное, я выглядел безумным.

Или опасным.

Он отвёл взгляд. Переглянулся с напарником.

Я отпустил его.

— Хорошо, продолжаем.

Он снова опустился на колени.

Руки вернулись на грудную клетку.

И вдруг—

Я не сразу понял.

На мониторе появилась рваная, хаотичная линия.

— Обнаружена фибрилляция! — оповестил планшет.

— Заряд. — Комнату заполнил тонкий писк заряда конденсаторов.

— Персоналу, отойти. Разряд через 3… 2… 1.

Я вжался в стену.

Тело Мел резко дёрнулось.

Экран мигнул.

Линия изменилась.

Сначала неровно.

Потом — ритм.

Слабый.

Но ритм.

— Есть пульс.

Кто-то сказал это спокойно — очень буднично.

Я держал Мел за руку, пока машина скорой помощи качалась на поворотах.

Парамедик напротив что-то записывал в планшете, почти не глядя на нас.

Я не выдержал.

— Если бы вы остановились… она бы умерла.

Он не ответил сразу. Только закончил запись.

— Мы сделали всё, что были должны, — сказал он.

Спокойно.

— Но вы же остановились, — сказал я. — Почти.

Он поднял на меня взгляд. Потом снова посмотрел на экран. Я ждал.

Вздохнул.

Он, кажется, тоже понимал, что я жду.

— То, что мы вернули пульс, — добавил он наконец, — ещё не значит, что мы её спасли.

Сказал без нажима. И снова уткнулся в планшет.

Как будто разговор закончился.

Я ничего не ответил.

Я просто сжал руку Мел сильнее. Словно мог удержать.

***

Это были тяжёлые месяцы.

Родители Мел прилетели из Форт-Лодердейла. Я взял отпуск. Мел лежала в коме.

Врачи ничего не обещали.

В какой-то момент ко мне подошёл врач-трансплантолог. Показывал на планшете фотографии. Людей. Истории.

Кто-то смог бы выжить, кто-то — снова видеть.

Я не сразу понял, о чём он.

— У вашей жены совместимость сразу с несколькими возможными реципиентами.

Я понял.

— Вы это серьёзно? — спросил я.

Он что-то ответил. Я уже не слушал.

— Вон отсюда, — рявкнул я.

Он не ушёл сразу.

Начал что-то объяснять.

Я смотрел на него и вдруг очень ясно представил, как бью его прямо в лицо.

По этим умным очкам.

Стекло трескается, он отшатывается, теряет равновесие.

Я даже сделал полшага вперёд. Остановился. Очки чуть мигнули.

Как будто что-то подсказывали ему. Конечно. Искин.

Подбирает слова.

Как убедить родственника.
Как объяснить, что «она бы сама этого хотела».
Учительница. Любила помогать людям. Это было бы символично.

Я сжал зубы.

— Выйдите, — глухо сказал я.

Тихо.

— Сейчас же.

— Это не тебе решать, Ник.

Голос Ирины прозвучал резко и вернул меня к реальности.

Я обернулся.

— Вы не были женаты, — сказала она. — Медицинские решения принимает семья.

— Семья? — я усмехнулся. — Что, не терпится разобрать Мел на запчасти? — сказал я. — Или вы беспокоитесь о расходах? Моя медицинская страховка их покрывает.

Ирина осеклась, закрыла лицо руками.

Джон, отец Мел стоял рядом.

Смотрел на меня долго.

— Мы знаем, что ты её любишь, — сказал он тихо. — Но нужно оставаться рациональным человеком.

Я отмахнулся.

Рациональным.

Слово повисло в воздухе.

В конечном счёте через два дня у Мел восстановилась энцефалограмма и кандидатом на донорство органов она больше не считалась.

Я не знал, что бы сделал, если бы врач-трансплантолог их убедил. Если бы они решили, что «она бы сама этого хотела». И так будет лучше для всех.

***

— Когнитивное плато.

Врач сказал это так, как будто произнёс что-то обыденное. Как будто это слово должно было всё объяснить. У него было имя на бейджике и что-то вроде «врач, кандидат медицинских наук», но я его не запомнил, запомнил слово «когнитивное плато».

— Что это значит?

Он не спешил отвечать. Перелистнул что-то на планшете, посмотрел на экран с её данными, затем взмахнул рукой, выводя изображение на большой экран в кабинете.

— Смотрите, это последние данные МРТ.

Передняя часть мозга Мел светилась ярким белым сигналом.

— Хорошая новость — отёк мозга спал и мы нашли причину остановки сердца: спонтанная аритмия, это врождённое. Мелани установили кардиостимулятор.

Он говорил спокойно, почти без пауз.

— Почему она тогда не просыпается?

— Она и не спит — она в сознании. Вот здесь, — он указал на экран. — Видите?

Белые пятна.

— Серьёзно пострадала фронтальная кора. Это зона, которая отвечает за оценку информации, контекст… принятие решений.

— Мел, — сказал я.

Она так же лежала неподвижно и ровно дышала.

— Она… — я запнулся. — Она сможет говорить?

Врач замолчал на несколько секунд, разглядывая экран.
Кем я был для него — очередным родственником, которому нужно разжёвывать очевидные для него вещи?

— Мы не ожидаем восстановления речи.

— Двигаться?

Слова падали спокойно.

— Вероятно, нет.

Он указал на другие зоны.

— Лимбическая система не пострадала. Гиппокамп — минимальные изменения. Она может воспринимать, чувствовать, испытывать эмоции; её воспоминания скорее всего по-прежнему с ней.

Он сделал паузу.

— Но префронтальная кора, — он снова указал на светящуюся область, — именно там формируется воля, намерение, способность инициировать действие.

Я тупо смотрел на изображение.

— Она видит, слышит, — продолжил врач. — Но не понимает контекста. У неё нет целеполагания. Нет механизма, который переводит состояние в действие. Поэтому она не двигается и не говорит.

Я посмотрел на Мел.

— Она нас видит? Слышит?

— Сигналы поступают, — сказал врач. — Но это не значит, что она может с ними что-то сделать.

Он взял со стола ручку, покрутил её в пальцах.

— Чтобы поднять ручку, — сказал он, — нужно не только движение мышц. Нужно решение. Намерение.

Он положил ручку обратно.

— Префронтальная кора как раз за это и отвечает. За выбор. У неё больше нет того, что связывает это в действие.

— Но она хотя бы меня узнаёт?

Доктор не ответил сразу. Посмотрел на меня, потом на экран со сканом. Вздохнул.

— Она вас узнаёт…

И я успел обрадоваться. На секунду — почти физически. Значит, не всё потеряно.

Он продолжил:

— Но вероятно не в том смысле, который вы вкладываете в это слово.

Я замер.

— У неё могут возникать эмоциональные реакции на знакомые стимулы. На голос. На лицо.

Он говорил спокойно, как будто разбирал что-то техническое.

— Но у неё нет понимания, кто вы. Нет понимания, кто она сама. Имя «Мелани Мур» для неё больше ничего не значит.

Я смотрел на него, не перебивая.

— Это скорее узнавание на уровне… ощущения, — добавил он. — Не личности.

Пауза.

— Мы можем сделать функциональный скан, — сказал он. — Посмотреть, какие зоны активны. Но это не изменит ни лечения, ни прогноза.

Он говорил что-то ещё.

Я не слышал.

Я смотрел на Мел.

Взял её за руку.

Она была тёплая.

Как в машине скорой.

Я сжал её пальцы.

— Всё будет хорошо, — сказал я.

Она не ответила.

И врач тоже ничего не сказал.

***

Компания не уволила меня сразу. Сначала были сообщения. Коллеги писали, сочувственные сообщения, присылали открытки, желали Мел скорейшего выздоровления. Один религиозный коллега, написал, что будет за неё молиться. Ольга, практикантка, прислала корзину фруктов и даже открыла онлайн-сбор — он собрал девятьсот долларов, и мне по почте пришёл чек. Я положил деньги на счёт. Но со временем сообщения исчезли. Не резко — просто перестали приходить. У всех своя жизнь.

Мой начальник сначала предложил перейти на удалёнку. Потом сократить часы, «временно снизить нагрузку». Я согласился — это было удобно, я мог быть рядом с Мел.

К концу третьего месяца пришло письмо из отдела кадров. Без звонка, без встречи. В конверте были документы и компенсация — полгода зарплаты. Текст был аккуратный, выверенный. Компания выражала сочувствие, надеялась, что выплата позволит мне сосредоточиться на трудностях в личной жизни и открыть новые перспективы. Отдельно уточнялось, что прекращение трудовых отношений никак не связано с моими профессиональными качествами, и что при необходимости мне готовы предоставить самые лучшие рекомендации.

Я дочитал до конца, потом перечитал ещё раз. Суть была простой: пожалуйста, возьмите деньги и не подавайте на нас в суд. Я не стал спорить — у меня оставался фриланс. Моя профессия была одна из немногих, которую не удавалось полностью оптимировать под искин и позволяла работать удалённо.

Примерно в то же время родители Мел решили вернуться во Флориду.

Ирина говорила спокойно. Слишком спокойно.

— Мы не можем остаться, Николас.

Думаю, она так и не простила мне тот выпад про «разобрать на запчасти». Раньше она называла меня Ник. Теперь — только Николас.

— У нас тоже есть работа. Дом. У Мел есть брат и сестра, которым мы нужны.

Я кивнул.

— В Бостоне есть хорошие учреждения, — сказала она. — Специализированный уход. Круглосуточный.

Я ничего не ответил.

— Мы не теряем надежду, — добавил Джон. — У неё будет всё необходимое.

Она помолчала.

— Нам очень жаль, Николас.

Я ничего не ответил.