Серия «Уникальные исторические фотографии»

Продолжаю цикл о жизни дореволюционных городов. На очереди прекрасный город Ялта.

По легенде собственно Ялта была основана греческими мореплавателями, которые увидев после долгих скитаний берег (Ялос) так и назвали поселение Ялита (прибрежная). Позже этот населённый пункт входил в Османскую империю. Ко времени присоединения Крыма к Российской империи в апреле 1783 года, в результате переселения христианского населения Крыма в Приазовье в 1778 году и массовой эмиграции крымских татар в Турцию Ялта практически обезлюдела и представляла собой маленькую рыбацкую деревню.

В 1787 году правительство внесло пустующие земли «Камеральное описание» и начало раздавать крупным чиновникам и приближённым ко дору лицам или продавать по максимально низким ценам. В 1794 году фаворит Екатерины II Зубов предписал отвести председателю Черноморского адмиралтейства вице-адмиралу Мордвинову «для разведения лимонных, апельсиновых, оливковых и других деревьев» 200 десятин земли. По «ошибке» вместо 200 десятин Мордвинову отвели 5778 десятин. Часть территории Ялты, прилегающей к морю, до Массандры включительно была подарена принцу Нассау-Зигену.

Ливадия и Ореанда были отданы солдатам Балаклавского батальона, несшего пограничную службу, но командир этого батальона генерал Ревелиоти путем различных махинаций землю, отданную солдатам, превратил в свою личную собственность. Несколько тысяч десятин в районе Фороса и Голубого залива получил Потемкин. П.И. Сумароков, посетивший Ялту в 1802 г., в книге «Досуги крымского судьи, или второе путешествие в Тавриду» писал так: «Ныне Яльта заключается в 13 скудных домах греческого батальона, кои, содержа кордонную стражу, живут, не имея тут ни пашни, ни угодий, ибо окружающие оную сады принадлежат господину адмиралу Мордвинову. ...Карантинная застава, окруженная простым плетнем, учреждена здесь для шестидневного карантина разъезжающим по морю крымцам».

В 1806 году в Ялте Крым приехал известный ботаник Х.Х. Стевен. Стевен задумал создать «Экономо-ботанический сад» близ Ялты (сейчас Никитского ботанического сада), что должно было решить проблему нехватки посадочного материала. Идея была поддержана и другими официальными лицами, и 10 июня 1811 года последовал Указ Императора «О разведении садов в полуденной части Крыма» 13 февраля 1812 году Стевен был назначен на должность директора. В 1813 году он писал: «Для поощрения садоводства, которое во многих странах Европы составляет важную ветвь в народной промышленности, а в России, кажется, менее других полезных заведений находит охотников. Правительство не могло принимать действительные меры как учреждение сада, из коего должно быть, распространены всякого рода полезные растения. Они получались досели по большой части из чужих краев с большими издержками и часто выписываемые семена не всходили или деревья не принимались от обмана продавцов или от порчи во время перевоза. Отвращение сих неудобств и облегчение, желающим заводить сады, способов достать внутри наших границ за умеренную цену надежные семена или деревца, будет главная цель Таврического Казенного сада».

В 1823 году граф М. С. Воронцов, являясь генерал-губернатором Новороссийского края, в состав которого входил тогда Крым, раздал в Ялте 200 десятин земли с условием строительства на этой земле и разведения садов, виноградников. В 1838 году был образован Ялтинский уезд, Указом от 15 (27) апреля 1838 года Ялта получила статус города, но насчитывала тогда лишь 30 дворов и 130 жителей. В 1837 году построенная по приказу графа Воронцова гравийная дорога связала Ялту с Алуштой и Симферополем, а в 1848 году была построена дорога через Байдарские ворота на Севастополь. Ялта в то время ещё не имела морского порта. Мол, сооружённый в конце 1830-х годов, разрушил шторм. Пароходы останавливались на рейде и сообщались с берегом при помощи баркасов, подходивших к деревянной пристани — она стояла на якорях. Через несколько лет в Ялте был построен полноценный морской порт и причал, постепенно налаживалось морское сообщение.

Карл Иванович Эшлиман (17 февраля 1808, Бургдорф — 4 апреля 1893, Ялта, Таврическая губерния) — один из первых архитекторов Южного берега Крыма и Ялты, архитектор имения Романовых в Ливадии (Ливадийский дворец), создатель первой карты-плана Ялты (1873 год). Из воспоминаний Каролины Эшлиман, дочери знаменитого архитектора: «С приездом царской семьи в Ливадию городок Ялта стал расти и застраиваться со сказочной быстротой.
Около домика Madame Жокмар, в пределах теперешнего Городского суда, выстроил для себя небольшой домик барон Лодэ, ротмистр пограничной стражи. На деньги, занятые в Бессарабском банке, рядом с этим домиком он выстроил потом другой большой, из которого впоследствии перестроен был теперешний курзал Городского сада.
По соседству с бароном Лодэ приобрёл себе участок земли граф Адлерберг, министр императорского двора. Барон Лодэ старался заниматься устройством сада возле своих домов. Это им посажены и выращены большие деревья в теперешнем Городском саду: веллингтонии и другие.

Граф Адлерберг, владения которого обнимали часть Городского сада, со стороны Набережной, следовал примеру соседа и тоже старательно засаживал свой участок деревьями и кустами.
Как всегда, злые языки не преминули возвести на графа обвинения, что он устраивается за счёт царского имения, и потому за его владением утвердилось ходячее название – "Маленькой Ливадии". Впоследствии барон Лодэ продал городу сперва одну половину своего владения, сколько помнится, за 40000 рублей, а затем другую за 30000 рублей.

Между тем было время, когда моему отцу весь участок от Полицейского моста до Ливадийского, иначе говоря, всё пространство, занятое теперь Набережной и Виноградной улицами, предлагали купить за 500 рублей. У отца не было тогда этих денег, и сделка не состоялась».

Из путеводителя 1852 года: «Всех домов считается восемьдесят;но если исключить шесть или семь простых татарских саклей, где живут евреи, домов десять, занятые таможней, почтою и разными присутственными местами,то собственно для жителей и для приезжих останется немного помещения; тем более, что все нижние этажи домов заняты лавками с красным товаром, бакалеей и лабазами; а хлебные магазины занимают даже целые двухэтажные дома. Таким образом для приезжих остается много-много что квартир двадцать. Что мудреного, что летом, во время съезда, помещения там дорожают… Кроме Мордвиновского сада, который для публики не открыт, в городе нет ни бульвара, ни садов- везде кругом голо. Город и долина окружены высоким и двойным кряжем; ближайший покрыт отчасти сосновым лесом,а другой,простирающийся до Алупки, состоит из почти обнаженных скал. Пристани настоящей,где могли бы приставать корабли и пароходы, нет. Они останавливаются далеко на якоре,а выгрузка товаров и пассажиров делается баркасами, для причала которых устроен на берегу, в одном только месте, небольшой помост. Построек для склада выгруженных товаров нет никаких; гулять можно только по берегу моря, по жаркому солнцу, без тени. На пристани есть фонтан довольно красивой постройки; жаль только,что вода в нем течет не всегда, и тогда жители должны черпать воду из речки, в которой вода хотя чиста и прозрачна, но жителями-христианами употребляется неохотно...

Базар не имеет особенного помещения; привезенные товары продают на главной улице; татары приносят только кур, яйца , виноград и разные фрукты,а также доставляют и дрова на вьюках. Из Массандры тамошние русские женщины носят молоко, свежее масло и зелень; все это расстилается на платочках, на земле. Бакалейные лавки были в это время снабжены порядочно недавно привезенными товарами. Приезжие начинали уже разъезжаться, и цены на съестные припасы были немногим выше симферопольских.

Сказать еще что-нибудь об Ялте нам пока нечего. .. теперь же взглянем на его окрестности и находящиеся здесь дачи и деревни.
Кроме четырех дач, Понятовского, Задонского, Софонова и Эшлимана в состав Ялтинской долины входит четыре деревни, две по сю, а две по ту сторону Ялты, и еще несколько маленьких дач. Там, где речка входит в Мордвиновский сад, сделана плотная преграда из камней, для того, чтобы в сад проходила только чистая вода, а отнюдь не валуны, которые здесь накопляются и разносятся по целому ложу речки так, что ни пройти, ни проехать нельзя иначе, как по чрезвычайно узенькой тропинке, ведущей к татарским саклям и к дер. Дерекою, разбросанной на склоне пригорка. В этой деревне, отстоящей не более версты от города,есть несколько домов каменных с черепичными крышами, которые отдаются внаймы владельцами-татарами.
Далее Дерекоя есть еще глубокое ущелье, окруженное с трех сторон горами,где помещается дача г.Ермолова. Домик красивый, но ущелье слишком дикое. Та же дорога чрез эту дачу ведет в другую татарскую деревню-Ай-Василь, известную тощим своим водопадом.

Высоты, ограничивающие Ялтинскую долину с западной ея стороны, не дойдя с полверсты до моря, вдруг как-будто отвесно оборвались, треснули и образовали боковую долину на запад от Ялты. Здесь, среди дикой и вместе с тем прелестной местности, пригнездились две полугреческие, полутатарские деревни-Верхняя и Нижняя Аутка. В последней есть часовня и прекрасивый дом для священника; через всю деревню бежит обильный ключ свежей, прозрачной воды. Здесь выламывают гранит для набережной, строящейся в Ялте. Множество народа, все русские, занимается рваньем и откалываньем гранитных плит, которые потом татары на волах привозят к пристани уже в обделанных штуках. Между Ауткой и морем есть одна большая дача г.Корсакова. В нашу бытность там она еще не отделывалась;но часть ея была уже занята приезжими. Миновав эту дачу, недалеко от моря, дорога поднимается в гору и на четвертой версте открывается парк и поместье гр. Потоцкого- Левадия. Здесь местность делается почти ровною;с правой стороны-шоссе, несколько больших строений приятной архитектуры и тут же зеленый ровный лужок, усеянный большими ивами с висящими до земли ветвями. Налево выходят на шоссе красивые ворота, ведущие среди цветов и великолепных растений к подъезду дома, или скорей дворца самого владельца. Построек для пользы и удовольствия множество, и все держится в отличном порядке.

Рядом с Левадией начинаются земли Императорской Ореанды. Прекрасная дорога ведет в нее с шоссе налево; спуск так отлог, что можно проехать в каком угодно экипаже; эта же дорога выходит опять некрутым подъемом на шоссе там, где оканчиваются Ореандские земли. У обоих въездов поставлены красивые двухэтажные башни: самый дворец стоит недалеко от моря на небольшой ровной площадке, окруженной с востока и севера огромными скалами разных форм, совершенно обнаженными и серо-желтого цвета. Красивый цветник, в виде нескольких богатых ковров, разостланных по гладкому морскому песку, окружает дворец со всех сторон. Здание это ,составляющее большой сомкнутый четырехугольник ,построено из белого камня, без штукатурки; архитектуры красивой и легкой. Парк с западной стороны расположен по крутой и неровной местности, где прогулки пешком слишком утомительны даже для здоровых; но сад чрезвычайно густ и множество цветов и редких растений доставляют немало удовольствия любителям природы. Само собою разумеется, что все содержится в удивительном порядке. Нельзя того же сказать о Верхней или Велико-Княжеской Ореанде, смежной с Императорскою. Кроме обширных виноградников все имение это представляет вид необыкновенно дикой природы, не лишенной ,однако ж, своей красоты. Тут много леса, и самое шоссе проходит разными поворотами посреди густой рощи, где в разных местах мелькают строения довольно ветхой наружности.

Далее, за Верхней Ореандой расстилается татарская деревня Гаспра, расположенная живописно по обеим сторонам шоссе. Заметьте,что это первая деревня от Аутки на пространстве десяти верст. Прежде всего здесь встречается небольшое,но красивое имение князя Мещерского. Тотчас за ним вас поражает огромная постройка; это-не дом, не дворец,а что-то в роде обширного средневекового замка с зубчатыми башнями по углам и домашнею церковью. Плоская крыша и разные другие особенности делают это здание особенно замечательным. Это Гаспра-Александрия князя Голицына. По своей огромности это строение может считаться четвертым после Алупки, Императорской Ореанды и Ливадии.

За Александрией-татарская деревня по правую сторону шоссе,а по левую- поместье Харакс баронессы Берхкгейм...почтовая станция, а тотчас за нею, на пространстве двух верст к шоссе примыкают с левой стороны земли поместья г-жи Нарышкиной-Мисхоры. Отлогая, извилистая дорога ведет через довольно густой парк к прекрасному дому; есть там и обширные виноградники и оливковые рощи и много разных других затей. Здесь море почти доступно; небольшое возвышение, на котором стоит дом,не слишком круто и от моря недалеко.Алупка,которую русские мужички иначе не называют, как Голубкой,а иногда Голубицей, смежна с Мисхорами.К ней проведено от самой почтовой станции на протяжении четырех верст особенное шоссе, которое отделяется от почтового также влево. Здесь, на обе стороны-уже княжеские земли; бесконечные виноградники расположены уступами, подпертыми каменными стенами. Дворец скоро показывается во всем своем громадном величии.Жаль,что в такой местности,где и без того серый цвет преобладает,серо-зеленая наружность здания, построенного из гринштейна без штукатурки, далеко не производит того эффекта, какого можно бы достигнуть белыми зданиями. В теперешнем виде Алупкинский дворец показался мне красивым, массивным и более похожим на крепость, чем на богатый дворец.

Возле Алупки лежит деревня Ай-Петра, с красивой мечетью, выстроенною князем Воронцовым за дозволение татар добывать на их землях гринштейн на возведение дворца. Татары этой деревни по большей части зажиточные; некоторые имеют сакли с окнами, но без рам и стекол; окна эти, или скорее дыры, запираются на ночь ставнями.
Алупкой оканчивается все, что есть лучшего на Южном Берегу. Далее есть еще несколько имений, но уж природа там как-то беднее, больше дикости, меньше возделанных мест. Вернемся лучше к дачам по другую сторону Ялты, к Алуште, направим путь по проселочной дороге, которая через полверсты приведет нас к Массандровскому имению, заключающему в себе 800 десятин земли-страшное количество для имений Южного Берега! Как Алупка устроена для пребывания владельца, так Массандра отличается хозяйственными заведениями. Здесь и фруктовые сады и оранжереи, обширные огороды, огромные виноградники, большая каменоломня, которая доставляет не только весь нужный материал для построек и починок в имениях, но и для сбыта его в город.

За Массандрой начинается тотчас Магарач, бывший казенный участок, розданный частным лицам с обязанностью развести виноградники. В нем заключается около 40 имений различной величины; из них лучшие принадлежат князю Голицыну и господам Яковлевым. Надо заметить, что весь Магарач очень беден водою; есть дачи, в которых не достает ея для домашнего употребления, не только для орошения растения.
К Магарачу примыкает деревня Никита у шоссе, а за деревней, к морю, в большой отлогой ложбине и по скату расположен казенный Никитский сад со всеми строениями, прекрасным домом для смотрителя, бесчисленными питомниками и т.п., прекрасно защищенный от восточных ветров невысоким хребтом, отделяющимся от главной цепи к морю. По ту сторону Никитского сада лежит урочище Мартиан, которое с обширною Ай-Данильской экономиею составляет еще имение кн.Воронцова. От шоссе, через земли Ай-Даниля и других дач, ведет порядочная проселочная дорога к поместью и к небольшой деревне Гурзуф.
Поместье простирается от моря до шоссе и выше, по другую его сторону, и заключает в себе до 100 десятин земли, в числе которых есть и сенокосные и пахотные. Дом и все пристройки расположены на совершенно низменном берегу в нескольких саженях от моря. Дом огромный, двухэтажный, пустой и мрачный; он построен еще герцогом Ришелье и теперь пришел в ветхость. Сад густой, виноградников множество, внаймы не отдают здесь ничего, даже на несколько дней, хотя охотников, по близости моря, нашлось бы много».

Из «Воспоминаний о Крыме» княгини Е. Горчаковой (1881):

«Эти богатые долины примыкают к самому морю, около которого красуется миниатюрная Ялта, с своей церковью на уступ довольно высокой горы. Она чрезвычайно красивой архитектуры, с высокой башней посредине и четырьмя поменьше по углам, окружена кипарисами и другими хвойными деревьями и господствует над Ялтой и всей окрестностью. В Ялт пять гостиниц, из коих «Россия» замечательна своей обширностью и прекрасным устройством; она помещается в большом, хорошо построенном здании, с открытым видом на море и своим палисадником граничит с большим, прекрасным садом графа Мордвинова, доступным для публики. В гостинице Россия 100 номеров и особые залы: концертная, бильярдная, читальня и ресторан. Она имеет свое газовое освещение, свой водопровод, свои ванны и прочие удобства лучших европейских гостиниц. Цены на номера разные и меняются, смотря по сезону и приливу приезжающих, от 1 р. 50 к. до 18 руб. в сутки. Город расположен амфитеатром, над самым заливом и тянется в верх к отлогостям горного хребта; внизу ближе к морю пристань, бульвар обнесенный решеткой и лучшие строения города; повыше, во внутренности города, помещаются: базар, кофейни, лавки, второстепенные гостиницы и домики обывателей; за ними, ближе к горам, тонут в зелени кипарисных и лавровых рощей красивые и многочисленные дачи, с пестрыми цветниками и гирляндами вьющихся роз и плющей.

Среди них, разбросаны там и сям, скатившиеся когда то с Яйлы, гранитные утесы, увитые виноградом, плющем, страстоцветом и другими ползучими растениями. У пристани небольшой павильон и дом агентства русского общества пароходства и торговли. Это место самое оживленное в Ялте и набережная, засаженная деревьями, бывает всегда полна гуляющими. Магазины и лавки хороши и в них можно достать все необходимое. Биржевые экипажи, фаэтоны, коляски, большие дрожки с соломенной крышей в виде зонтика, прекрасны и не особенно дороги; для них, как и для верховых лошадей, ялтинской городской управой установлена довольно умеренная такса. В обыкновенное время, пароходы приходят в Ялту и выходят из нее два раза в неделю летом и один раз зимой; но во время пребывания в Ливадии императорской фамилии, они приходят каждые четыре дня, а иногда и чаще. Когда бывает сильное морское волнение, пароходы не заходят в Ялту. На берегу моря устроены общественные купальни, но купаться в них неприятно, морское дно каменисто и вода в море бывает часто нечиста. Климат в Ялте и ее окрестностях равномернее и нежнее, чем в других местностях Крыма.

Защищенная от севера высоким хребтом Яйлы, ялтинская долина отличается короткими зимами и ранними веснами, летом же ее освежают восточные ветры и умеряют действие солнечных лучей. В последние годы, Ялта стала быстро расти и украшаться, но она все таки довольно неопрятна, особенно в той части города, где находятся бойни и трактиры и где продаются: мясо, рыба, зелень, фрукты и проч. Все эти продукты, при сильной жаре, распространяют зловоние и заражают воздух, тем более, что все нечистоты из города спускаются в море, где при сильном прибое, он долго задерживаются в воде у берега и еще более заражают уже испорченную атмосферу.

За то, если подняться в греческую деревню Аутку, расположенную всего в одной версте от Ялты, можно вполне насладиться чистым, морским воздухом, соединенным с живительным воздухом гор, которые все покрыты разными породами хвойных дерев; из них крымская сосна Pinus Taurica самая обыкновенная. У подножия гор растут: фиговые деревья, крымская рябина, дающая чрезвычайно приятные плоды, в виде маленьких яблок, хурма, или дикие финики, гранаты, мушмола, маслины, скипидарное дерево и самые лучшие виноградные лозы».

В конце 19 века Ялта стала популярным курортом. Из «Воспоминании о Крыме. 1897—1920» М.М. Боборыкина: «Из года в год в течение 4-х лет аккуратно, в одно и то же время в конце июня месяца мы уезжаем в Крым, в Ялту и так же аккуратно через месяц, в первых числах августа, возвращаемся обратно в Барвенково. Облюбовал я это время потому, что оно совпадает с усиленными полевыми работами по уборке хлеба, а эти последние, в свою очередь, создают полное затишье в нотариальных делах. Кроме того, для морских купаний и лечения воздухом и солнцем июль является самым лучшим временем во весь летний сезон…

Несмотря на прошлогодние неприятности, имевшие место на даче Вербицкой, в последующем 1911 году мы все-таки наняли комнату не в гостинице, а на частной даче у Эмира Бухарского, в одном дворцовых флигелей по Ливадийской улице. Как это вышло, положительно не помню: не то нас прямо с пристани повезли на дачу, не то при помощи комиссионера мы устроились так быстро — не могу определенно сказать. Заплатили 60 рублей за комнату с 2-мя самоварами. К стыду дворцовой администрации, в кроватях и матрацах оказалось великое множество клопов, что напомнило мне дачу "Вилла Роз" Замайской, на которой мы жили в 1903 году и на которой клопы чуть не съели нашу харьковскую знакомую, приезжавшую к нам в Ялту в гости. Заведующая комнатами всю вину за клопов, конечно, свалила на нечистоплотность, присущую восточным народам вообще и в частности бухарцам, а между тем сама, вместо того чтобы следить за чистотой, большую часть времени проводила в разговорах и мечтах о своем отсутствующем повелителе и наличном — управителе дачами, так называемом "эффенди". Этот "эффенди" оказался большим любителем музыки, и его часто она влекла в городской сад, а также и большим плутом, о чем я совершенно случайно узнал от одного офицера, ехавшего со мной в одном вагоне в Харьков. Он был прикомандирован к Эмиру Бухарскому, когда тот приезжал в Ялту, и был, что называется, в курсе дела. Плутовство "эффенди" заключалось в подмене лошадей лучших на худшие после того, как первые уже самим Эмиром были осмотрены и одобрены. Да и другая история с кражей серебра, в которой были заподозрены публичные девицы, приглашенные эффенди и Гвоздевичем под именем порядочных дам на бал к Эмиру, кажется, была делом рук того же эффенди. Впрочем, официальным порядком дело это не велось, хотя Гвоздевич и гонялся за означенными девицами в Севастополь и Симферополь. Ну так до клопов ли было эффенди!»

Другие города цикла:

Астрахань

Баку

Барнаул

Батум

Брянск

Бузулук

Владикавказ

Владимир

Воронеж

Дербент

Екатеринбург

Иркутск

Казань

Киев

Кострома

Минск

Нижний Новгород

Одесса

Орёл

Оренбург

Пенза

Пермь

Петровск (Махачкала)

Пятигорск

Рыбинск

Самара

Саратов

Симбирск

Смоленск

Ставрополь

Ставрополь на Волге (Тольятти)

Таганрог

Тамбов

Тверь

Тифлис

Томск

Тула

Царицын (Волгоград)

Челябинск

Ярославль

Аркадий Самойлович Шайхет считается классиком советской фотографии. Даже те, кто о нём не слышал, точно видели минимум два его снимка – «Лампочка Ильича» и «Здравствуйте, родные!»

Аркадий Самойлович Шайхет (при рождении Абрам Шмулевич Шайхет) родился в 1898 году в Николаеве Херсонской губернии. Отец, херсонский мещанин Шмуль Эльевич Шайхет, торговал бочковым пивом, мать Рухля Шайхет держала небольшую белошвейную мастерскую. В семье было четверо детей. Шайхет окончил 4 класса начальной школы, затем начал работать подручным слесаря на Николаевском судостроительном заводе. В Гражданскую войну служил в Красной Армии в духовом оркестре. Во время службы перенёс тяжёлый сыпной тиф с осложнением на сердце. После демобилизации в 1922 году он отправился в Москву, где поселился у тёти по материнской линии.

В 1922-1924 годах работал ретушёром в частной фотографии «Рембрандт» в Москве, располагавшемся на Сретенке. Тогда журналист «Рабочей газеты» и ответственный секретарь РОСТА Дмитрий Бразуль-Брешковский посоветовал ему серьёзно заняться фотографией, особенно жанром фоторепортажа. Бразуль-Брешковский  был мужем тёти Аркадия Шайхета. Вскоре первые фотографии Шайхета появились в «Рабочей газете» (иллюстрированное приложение «Экран»). Летом 1923 года Шайхета пригласили в редакцию еженедельного журнала «Московский пролетарий», и в течение нескольких последующих лет его фотографии украшали обложку и центральный разворот этого издания. С 1924 года он сотрудничал с журналами «Огонёк», «СССР на стройке» и «Наши достижения». Знакомство с главным редактором журнала «Огонёк» Михаилом Кольцовым стало для молодого фотографа судьбоносным.

Весной 1926 года Шайхет участвовал в первой выставке фоторепортажа, организованной Ассоциацией московских фоторепортёров. 24 июня 1927 года он был арестован по ложному доносу, содержался в Бутырской тюрьме. В ОГПУ на допросе ему предъявили обвинение в том, что он «изобличается в передаче за вознаграждение польской дипмиссии фотографий, не подлежащих оглашению за границей», но благодаря вмешательству М. Кольцова был освобождён.

В 1928 году Шайхет участвовал в грандиозной всесоюзной фотовыставке «Советская фотография за 10 лет», экспонировавшейся в залах бывшего Охотничьего клуба на Воздвиженке, где был удостоен диплома I степени, а в январе 1930 года была открыта выставка фотографов «Огонька», в том числе и Шайхета (в том же году показана в Лондоне). С 1930 года начал сотрудничать с журналом «СССР на стройке», главным редактором которого являлся Максим Горький.

В 1925 году Шайхет в «Огоньке» публикует серию снимков, посвящённых завершению строительства Шатурской ТЭЦ. Среди них самыми известными были «Лампочка Ильича» и «Открытие Шатурской электростанции». Словосочетание лампочка ильича появилось после поездки В. И. Ленина в деревню Кашино в 1920 году по случаю запуска местной электростанции.

Шатурская ГЭС, находящаяся в 140 км от Москвы, на тот момент являлась крупнейшей в СССР торфяной электростанцией. На открытии присутствовали руководитель строительства А . В. Винтер , член Политбюро ЦК Л. Д. Троцкий, председатель Государственной комиссии по электрификации России (ГОЭЛРО) Г. М. Кржижановский.

Летом 1931 года Общество друзей СССР в Австрии решило устроить экспозицию фотографий, отражающих ход социалистического строительства в СССР. Специальный раздел составила серия «День московской рабочей семьи». Работу по съёмке рабочей семьи металлиста Филиппова выполнила бригада в составе фотографов А. Шайхета, М. Альперта, С. Тулеса и руководителя-редактора Л. Межеричера. После выставки немецкий еженедельник «Arbeiter-Illustrierte-Zeitung» посвятил материалу отдельный номер под названием «24 часа из жизни московской рабочей семьи». Полумиллионный тираж еженедельника быстро разошёлся, и его отпечатали вторично.

В апреле 1934 года Шайхет снимал встречу челюскинцев для газеты «Правда». Был одним из 23 участников выставки мастеров советского фотоискусства, состоявшейся в Москве летом 1935 года. С 1938 года работал в «Иллюстрированной газете».

Во время Великой Отечественной войны Шайхет был корреспондентом газеты «Фронтовая иллюстрация». Фотографии Шайхета публиковались в газетах «Правда», «Красная звезда», «Комсомольская правда». Фотографировал военные действия на разных фронтах, в том числе под Москвой, под Сталинградом, на Курской Дуге, при взятии Берлина. В 1944 году за подвиг под Кёнигсбергом удостоен боевого ордена Красного Знамени: на редакционной машине, оборудованной под фотолабораторию, вместе с шофёром Аркадий Шайхет вывез с поля боя пятнадцать раненых солдат.

В августе 1943 года в рамках Орловской наступательной операции «Кутузов» Аркадий Шайхет вместе с советскими войсками участвовал в освобождении города Карачева, который был захвачен немцами ещё в 1941 году. Тогда же был сделан этот известный снимок. Его история широко известна. 15 августа Красная армия вошла в Карачев. Рядовой Александр Широбоков был местным жителем. Он родился в 1921 году в селе Нарышкино Орловской области, расположенном в 50 километрах от города Карачева, служил слесарем автомастерской 1267-го зенитного артиллерийского полка 17-й зенитной артиллерийской дивизии. Он хотел навестить своих родных, однако оказалось, что его родной дом разрушен, а про семью ничего не известно. Позже фотокорреспондент Шайхет вместе с рядовым Широбоковым отправляется на митинг, где героя снимка увидели двоюродная сестра Валентина Дмитриевна Кадрилёва (Галицына) и тётя. Так появился знаменитый кадр «Здравствуйте, родные!» На следующий день Александр отыскал мать с братом и сестрой. Ефрейтор Александр Широбоков прошел всю войну. Был награжден Орденом Красной Звезды (4 сентября 1945 г.), медалями «За боевые заслуги» (1 мая 1944 года и 8 июня 1945 года), «За победу над Германией» (9 мая 1945 года), «За победу над Японией» (30 сентября 1945 года).

После войны Шайхет вернулся в «Огонек», сотрудничал с «Музгизом», «Семьей и школой», оформлял книги. Из воспоминаний Анатолия Шайхета об отце: «Снимки лежали повсюду. Ванная комната была прежде всего фотолабораторией, а уже потом ванной. Здесь, сидя в темноте рядом с отцом, я видел, как он печатает большие фотографии со стекла или пленки, сушит и ретуширует с ногтя, натертого китайской тушью.

Накатка фото была доверена матери, к ретуши допущен я. Как участник процесса, могу подтвердить, что сделать выставочную фотографию в обычной ванной комнате очень просто. Прежде всего делаешь два фанерных щита с войлоком по контуру (чтобы не проникал свет): один для окна, другой на половину ванны.

В зависимости от негатива модернизируешь увеличители (удлиняешь штангу на 1 метр для пленки или сдвигаешь до стены увеличитель пластинок). Печатаешь как обычно, проявляешь и закрепляешь в больших кюветах, а промываешь в той же ванне, наполнив ее водой.

Сушишь – на бельевых веревках в кухне или комнате. Потом - ретушь. Вот и все. Кстати, составляя проявитель - отец это делал всегда сам, - он не пользовался весами, а составлял на глаз и, по-моему, даже пробовал на вкус». Сын Аркадия Шайхета Анатолий тоже сотрудничал с журналами, а также стал успешным архитектором.

Некоторые другие работы фотографа:

Приемная Калинина находилась по адресу: Москва, ул. Воздвиженка 4/22. В неё ежегодно обращались не менее 120 тысяч граждан . При этом чаще всего обращались крестьяне. На них приходилось 54 % всех почтовых обращений и около 40 % всех личных посещений приемной.

Умер знаменитый фотограф 18 ноября 1959 года от 4-го инфаркта миокарда во время съёмки для журнала «Юный техник».

Продолжаю рассказ о жизни городов Российской империи. На очереди Тверь.

Точная дата основания Твери неизвестна. Считается, что в письменных источниках она впервые упоминается ещё в 1135 году. В 1612 году во время Смутного времени Тверь была полностью разорена польско-литовскими войсками и была восстановлена только к концу 17 века. В 18 веке в Твери были построены Церковь Вознесения, Воскресенская церковь в Заволжье, современная Успенская церковь в Отроч-монастыре, Екатеринская церковь в Затверечье. Старейшим зданием в городе считается дом купца Арефьева в Заволжье, в котором сейчас расположен музей тверского быта. В 1763 году сильнейший пожар уничтожил центральную часть Твери, а в 1770-х позже выгорела уже Заволжская сторона. В результате город был перестроен. В 1764—1766 годах для императрицы Екатерины II был построен знаменитый Путевой дворец для остановок по дороге из Петербурга в Москву. Императрица Екатерина II была в Твери 8 раз. В первый раз она приехала сюда в 15 лет в 1744 году вместе с будущим мужем для празднования дня рождения императрицы Елизаветы Петровны. Также она останавливалась здесь по пути на собственную коронацию. Город ей очень нравился.

В мемуарах описания Твери встречаются.

Н.Я. Озерецковский в «Путешествие по России» (1782 – 1783) описывал город так:

«К полудню сего числа въехали мы в Тверь. Сей город в совсем почти выгорел, но 1763-ем по приказанию её императорскаго величества на казенной счет вновь камнем выстроен. Архитектура домов довольно приятная и разпоряжение домов  правильное. В оном городе находится один собор доволно великолепен. Он приведен в такое состояние соизволением её императорскаго величества Екатерины II. Тут есть также кадетский корпус для воспитания благороднаго юношества. Но как за ним весьма малое призрение, то они более в оном портятся, нежели приобретают благородныя чувства. Местоположение сего города весьма приятное, ибо Волга, разделяя оной на две части, принимает в себя при сем месте Тверцу и, смешая воды свои с сею рекою, продолжает путь свой в дальнейшие страны».

«Окрестности сего города весьма приятные, по большой части принадлежат оные богатым помещикам. Сожалительно, что вид сих прекрасных мест затмен был пылью, которая препятствовала нам наслаждатся сим приятным зрелищем. Не доежая верст 5, открывается сей пространный город. Великое количество башен и колоколен, которыми он усеян, заставляет иметь большее мнение о его зданиях, нежели они в самом деле есть. На сем же расстоянии от Москвы построен великолепной готической архитектуры дворец, в котором ея императорское величество останавливается прежде, нежели въехать в Москву (прим. имеется ввиду Петровский подъездной дворец (ныне Военно-воздушная академия им. Н. Е Жуковского), построенный в 1775 — 1782 гг. по проекту русского архитектора М. Ф. Казакова). В сей день, увидевшись с прежде бывшим своим товарищем Андреем Александровичем Соловьевым, ездили в Кремль смотреть Ивана Великого колокол, которой как своею величиною, так и работою достоин внимания. Он заключает в себе весу 12000 пуд.

Перьвое, которое кинулось мне в глаза, было великая набожность обитателей сего города, включая великого множества церквей, которых считают около 1700. Нет площади, нет ворот, где бы не стоял какой ни есть чудотворной образ, которому прохожие становят свечи и молятся, есть даже такия, что никто не смеет пройти мимо оных, не сняв шляпы, кто бы он таков ни был, хотя б он сидел в карете или ехал верхом. Кучера сами и филенторы (прим. имеется ввиду форейтор — верховой, сидящий на передней лошади при запряжке цугом) должны следовать сему узаконению. За не имением в оном городе хорошева трактира князь Николай Александрыч Хованской, бывшей наш товарищ, пригласил нас стать у него в доме, где и ночевали».

«Прислан был к нам от Николая Петровича по утру подполковник Александр Сергеич Нарышкин, которой возил нас показать достопамятные вещи сего города, как-то Успенский собор и все принадлежащий к оному богатства: сосуды, ризницу и прочая; в оном же соборе примечания достойно серебрено поникадило весом в 70 пуд, данное вклад боярином Морозовым; Патриаршия палаты и их ризницу; библиотеку, в которой особенно примечания достойны хранящияся два письма Петра Перваго, которыя он писал к тогдашнему патриарху о победе цесарцов над турками из Амстердама (прим. письма написаны патриарху Адриану, и в них сообщалось о крупной победе австрийских войск во главе с Евгением Савойским над турецкой армией в битве под Зентой 11 сентября 1697 г.); Казенную палату, иначе терем со всеми находящимися тамо сокровищами.

Заходили в Грановитую палату столь знаменитую, что ни один государь не принял престол, не став наперед на оной в сей палате. Она квадратна и заключает в себе около 100 квадратных сажень, покрывается четырью сводами, которые сходятся четвероугольной столб, окруженной полочками, на которые становятся различные сосуды и убранства, обита красным бархатом без дальнего украшения. У одной из сторон стоит трон, на котором принимают государи чужестранных послов. Был в сенате, а наконец, и в Оружейной палате».

«В 5 часов пополудни ездили в знаменитое и полезное учреждение, так называемое сиропитательный дом (прим. по инициативе Екатерины II в Москве в 1764 г. был открыт воспитательный дом, как учреждение для приема и воспитания подкидышей и незаконнорожденных детей). На устройство этого “сиропитального дома" П. А. Демидов пожертвовал 1 миллион 107000. Здание сие снаружи великолепное, внутри дальнего украшения не находится, но все содержится в великой чистоте. В разсуждении великого множества малолетних, которые в оном воспитываются, в сие время считали до 3200 и несколько человек как мужского, так и женского полу, в котором числе женский пол превосходит мужеский 100 человек. План сего строения малая лишь только еще часть выстроена, а о другой только что начали еще помышлять. К сему дому принадлежат также разные фабрики, в которых работают взросшие уже воспитанники».

Из воспоминаний купчихи Светогоровой (имя не сохранилось): «В 1808 г. в Тверь приехала на житье великая княгиня Екатерина Павловна с принцем супругом, которого государь Александр Павлович назначил генерал-губернатором над тремя губерниями: Тверскою, Ярославскою и Новгородскою. Поселились они в Тверском дворце. Великая княгиня была из себя красавица: темноволосая, с темно-синими глазами, белая и скоро говорила. Ее очень все любили за обходительный нрав. Часто она давала балы во дворце и одинаково приветливо принимала и дворянина, и купца, и даже молоденького офицера. Просила, чтобы все Павловича, и он нередко гащивал у ней в Твери недели по три. При нем особенно веселились. В Пасху было заведено, чтобы после обедни все шли во дворец. Великая княгиня христосовалась с каждым и каждому яйцо давала. По-русски говорила она отлично. В ту пору губернаторша была Ушакова, 42 та как-то и скажи в обществе: "Странно, право, слышать, как великая княгиня хорошо русским языком владеет". А у княгини-то была любимая фрейлина Арсеньева, она и передай ей слова Ушаковой. На первом же выходе княгиня подошла к ней и говорит: "Удивляюсь, Варвара Петровна, что вы странного нашли, что я, русская, говорю хорошо по-русски?"»

Насыщенная светская жизнь в Твери помимо прочего привела к тому, что в городе было множество модных ателье, портних, шляпниц. Модницы часто приезжали сюда за обновками и развлечениями, что привело к появлению соответствующей пословицы.

Из повести Федора Достоевского «Дядюшкин сон»:

«– Друг мой! – вскричал князь, обращаясь к Мозглякову, – да ведь это тот самый, помнишь, давеча еще в рифму выхо-дило. Как бишь это? Муж в дверь, а жена… ну да, в какой-то город и жена тоже по-е-хала…

– Ах, князь, да это, верно, «Муж в дверь, а жена в Тверь», тот самый водевиль, который у нас прошлого года актеры играли, – подхватила Фелисата Михайловна».

Из книги Теофиля Готье «Путешествие по России»:

«С балкона моей комнаты была видна главная площадь Твери, откуда звездой расходились лучи улиц. В одном углу виднелась яркая вывеска балагана бродячих артистов. Оттуда доносилась резкая, пронзительная музыка, перед которой зеваки не в силах устоять в России, так же как и в любой другой стране. Вдали, над городом, на фоне неба прямо перед моими глазами вырисовывался церковный купол и луковицеобразные маковки с золотыми крестами и цепями. По обе стороны от церкви выстроились фасады красивых домов, проносились запряженные породистыми лошадьми мастерски слаженные дрожки, экипажи стояли на площади, а мужики, еще одетые в тулупы, устраивались поспать на нижних ступенях лестниц.

Уже прошла пора длинных дней, когда, почти смешивая вечернюю и утреннюю зори, солнце исчезает и мгновение спустя появляется вновь, но темнота все-таки не наступала раньше десяти-одиннадцати вечера. На западе вряд ли могут себе представить тона, окрашивающие небо во время этих долгих сумерек…

Я спустился к площади, направляясь в сторону реки без проводника и не спрашивая, куда идти, полагаясь на свое инстинктивное знание планировки города, которое редко обманывает опытных путешественников. Я пошел по улице, перпендикулярно пересекавшей красивую Тверскую, и скоро вышел к берегу Волги. Если большая улица выглядела претенциозным подражанием санкт-петербургскому проспекту, то эта, менее шумная и удаленная от центра, имела типично русский вид. Деревянные дома, выкрашенные в разные цвета, зеленые крыши и крашеные дощатые заборы тянулись вдоль улиц. Из-за оград виднелись верхушки деревьев в ярко-зеленой листве. Сквозь низкие квадраты окон смотрели на улицу комнатные растения, которые здесь разводят во множестве для того, чтобы люди у себя дома иногда могли забыться и не чувствовать, что на дворе шесть месяцев подряд стоит снежная зима. Несколько женщин босиком возвращались с реки с узлами белья на голове, крестьяне, стоя во весь рост на телегах, погоняли косматых лошадей, тащивших дрова с береговых складов.

У весьма крутого берега, где дрожки и повозки носились со стремительностью, способной напугать парижских кучеров и лошадей, возвышались трубы маленьких пароходов флотилии, принадлежавшей компании «Самолет». Еще неглубокая река в этой части не пропускает больших пароходов. Я купил билет, так как пароход мой должен был отправляться ранним утром следующего дня, и продолжил прогулку по берегу реки. Темная вода, словно черное зеркало, отражала великолепие сумерек, еще более сгущая их волшебную темень. Противоположный берег, окутанный надвигающимися сумерками, выступал, будто длинный мыс в океане света, и трудно было отличить небо от воды.

Две-три лодочки, взмахивая веслами, как насекомые, погружающие в воду свои членистые лапки, чертили там и сям по темно-светлому зеркалу. Они плыли, словно в неясном, жидком воздухе, и время от времени казалось, что вот-вот они опрокинутся, натолкнувшись на перевернутое вверх ногами отражение купола или дома.

Дальше будто темная перекладина перерезала реку у самой воды. Подойдя ближе, я увидел длинный паром, служивший сообщением между двумя берегами. Часть его по желанию раздвигалась, оставляя проход лодкам. Это был мост в его простейшем виде. Морозы, паводки, ледоходы создают трудность для наведения постоянных мостов на реках России. Их почти всегда сносит. На пароме женщины стирали белье. Не довольствуясь силой рук, они мяли белье ногами, как это делают арабы. Эта занятная деталь заставила меня сделать мысленный прыжок к мавританским баням Алжира, где я наблюдал, как молодые yaouled — "яулет" танцевали в мыльной пене на банных полотенцах, которые они стирали.

Набережная, откуда открывается превосходный вид, служит местом для прогулок. Такие же широкие, как на Итальянском бульваре, кринолины выглядели роскошно, и девочки в коротеньких пышных платьицах, похожих на костюмы танцовщиц времен Людовика XIV в форме перехваченного бочонка, шли на четыре шага позади своих матерей, так как ширина юбок не позволяла приблизиться на меньшее расстояние. Когда рядом с этими роскошными туалетами идет мужик в грубошерстном кафтане, в лаптях на босу ногу, он выглядит здесь примерно как дунайский крестьянин перед римским Сенатом, и такому несоответствию, конечно, поражаешься. Нигде крайняя цивилизованность и примитивное варварство не достигают такого разительного контраста, как здесь».

В 1839 году в городе начали выходить «Тверские губернские ведомости». В 1860-х годах открыты публичная библиотека и музей (сегодня Тверской объединённый историко-архитектурный и литературный музей). В 1851 году началось движение по Николаевской железной дороге, соединившей Тверь с Санкт-Петербургом и Москвой. Во второй половине XIX века в Твери открываются пароходное общество, ткацкая мануфактура, мануфактура бумажных изделий, механический завод по изготовлению деталей к текстильным машинам, лесопильные заводы и другие предприятия. В 1850—1860 годы в Твери основаны три текстильные фабрики, открыты духовная семинария, Тверская женская учительская школа, епархиальное женское училище, женское коммерческое училище и другие. В 1900 году в городе наконец был возведён постоянный мост через Волгу по проекту чешского инженера Л. Машека (до этого был понтонный мост).В 1901 году в Твери был пущен электрический трамвай и начато освещение улиц, в 1904 году открылся кинематограф.

В 1787 году в городе было 15100 жителей, в 1811 году – 17 500, затем численность населения стала снижаться. В 1840 году жителей было 12 900, затем население стало снова активно расти. В 1863 году в городе было 28 500 жителей, в 1897 году – 54 000, в 1913 году 63 00, в 1917 году – 107 600.

Продолжаю цикл рассказов о жизни городов Российской империи. На очереди Кострома. Считается, что Кострома основана Юрием Долгоруким в 1152 году.  В результате реформ Петра I Кострома в 1708 году стала провинциальным городом Московской губернии, в 1744 году учреждена Костромская епархия. В 1767 году Екатерина II утвердила герб Костромы с изображением галеры «Тверь», на которой она прибыла в Кострому. После пожара 1773 года были значительно перестроены кремль и близлежащие кварталы, построен новый гостиный двор. К концу века была закончена соборная колокольня, которая стала архитектурной доминантой. С 1778 года Кострома стала центром Костромского наместничества. В 1781 году Екатерина II утвердила генеральный план застройки Костромы, по которому были засыпаны оборонительные рвы, срыты земляные валы, началась застройка города торговыми рядами и гражданскими зданиями. В 1796 году появилась Костромская губерния.

В 1835 году город посетил Николай I. После его визита площадь Екатеринославскую площадь переименовали в Сусанинскую. В 1838 году появилось первое городское периодическое издание – еженедельная газета «Костромские губернские ведомости».  В 1858 году в Кострому приезжает император Александр II и императрица Мария Александровна, а летом 1881 года – император Александр III с императрицей Марией Фёдоровной и наследником Николаем. В 1870 году в Костроме построен первый водопровод, в 1880 почтово-телеграфная контора, в 1891 году открылся музей древностей.

Как ни странно, воспоминаний о жизни Кострому в дореволюционные времена дошло не так уж много, особенно по меркам губернского города. Но кое-что нашлось.

Из «Путевых заметок» Погодина (1841): «Тысячи судов по обеим сторонам моста, с распущенными флагами, стоят так плотно, что воды не видать между ними; какой-то город чудесный вырос вдруг из воды. А эти мачты, на коих висят миллионы верёвок и составляют одну прозрачную сеть, колеблемую ветром. Суда пришли из Оки и Волги, Камы и Шексны, из Сибири и с Низу, с Севера и Юга, с железом, хлебом, пенькою, солью… И какой народ чудной живет на этих судах: свободный, расторопный, остроумный, искрений, веселый; нет нашей униженности, нет нашей скрытности, осторожности и прочих порочных добродетелей стареющего общества. Все живо и радостно. Какмило обходятся хозяева с приказчиками, приказчики с помощниками! Рабочие вытаскивают цибики на берег, и складывают их в поленницы». Далее, описывая разгрузку судов, принесших «железо из недр Уральских гор по водам Чусовой, Камы, Волги», автор отмечает: «Мордвины в шитых рубашках, Татары и Русские бурлаки, в поте лица, перетаскивают и на спинах, согнувшись под тяжестью. Тяжело достается денежка бедному народу! Приказчики сидят спесиво за своими опрятными прилавками, под фирмами Яковлевых, Всеволожских, Голицыных, и прочих славных имен горного производства»

Из воспоминаний Л. А. Колгушкина о Костроме начала 20 века: «Зимой и летом мы очень много гуляли с няней по Набережной. Против нашего дома, на горке, стоял целый ряд деревянных торговых полков со всевозможными продовольственными товарами. Тут продавались различные сладости, фрукты, красивые шоколадные бомбы и разные шоколадные фигурки, монпансье в металлических коробочках, копчёная вобла, колбасы, сыры, селёдки, сдобные булочки, баранки, бутерброды и пр. Особенно привлекателен был запах смеси фруктов, копчёностей и ещё чего-то, страшно аппетитного… Мы очень любили гулять по самому берегу Волги, заходить на пристани и любоваться пароходами, которых в то время было очень много, и все они отличались чрезвычайно громкими свистками, по которым можно было определить даже название парохода. По берегу стояло не менее восьми пристаней, причём каждая из них отличалась от другой цветом своей окраски, в соответствующий цвет были окрашены и пароходы. Так, об-ва "По Волге" были белые, самолётские — розовые, об-ва "Русь" — оливковые и т.д.

Больше всего нас, детей, интересовали, так называемые, американские пароходы об-ва "Зевеке". Эти были большие, белые, с деревянным корпусом пароходы, с двумя высокими трубами и огромным задним колесом. Помню некоторые их названия, как-то: "Амазонка", "Миссисипи", "Алабама", "Миссури". Несколько позднее появились уже более усовершенствованные, с одной трубой, но также с задним колесом. Названия их соответствовали драгоценным камням: "Алмаз", "Изумруд", "Топаз", "Бирюза" и пр. Все эти пароходы отличались тем, что были самые тихоходные и самые дешёвые. Они были товаро-пассажирские. Груз помещался в трюмах, а на нижней палубе возили скот. Это-то нас, детей, и влекло к ним. Мы любовались огромными быками, коровами, телятами, овцами и особенно лошадьми. Рогатый скот в основном возили для убоя, а лошадей — для продажи на конных ярмарках.

Затихала летняя суета на Волге. Пристани уводились в затон реки Костромы, пароходы уходили куда-то вниз по Волге — вероятно в Нижний Новгород, — издавая печальные, продолжительные прощальные свистки, торговые полки закрывались, за исключением двух-трёх. Река покрывалась прочным ледяным покровом. Все скрывалось под белым снежным пологом.

Первые годы настоящего столетия отличались очень суровыми зимами. Морозы временами доходили до 40-45° по Реомюру. Нередки были случаи, когда птицы мёрзли на лету.

Мы и зимой находили себе развлечения: катались на санках с берега прямо на лёд, во дворе делали снежных баб и крепости…

Перед большими праздниками город оживлялся за неделю и даже раньше. Магазины заполнялись праздничными товарами, часы торговли увеличивались. Перед Рождеством оконные витрины красиво оформлялись разнаряженными елками, Дедами Морозами, Снегурочками, масками и различными украшениями. Этим выделялись аптекарские, галантерейные, игрушечные и парфюмерные магазины. Все лучшие мануфактурные и обувные магазины выставляли последний «крик моды». Колониально-гастрономические рекламировали на окнах и прилавках десятки сортов колбас, сыров, окороков ветчины, балыков рыб, икру и всевозможные консервы. Булочные и кондитерские украшали окна большими сахарными баранками, ромовыми бабами, баумкухенами, тортами, пирожными и красивым фигурным шоколадом. Спускаясь к мясному ряду, можно было видеть в рыбном ряду горы мороженой рыбы, которую сваливали на брезент прямо у дверей магазинов…

После занятий в школе у меня было много свободного времени, которое мы с братом и соседями-сверстниками проводили на воздухе, играя во дворе, а чаще всего — на Муравьёвке. В то время Муравьёвка была совсем не такая, как в настоящее время. Во-первых, аллея была в два раза уже, во-вторых, Муравьевка на углу Гимназического переулка (ул. Лермонтова) наискось рассекалась проездом к Нижней Дебре, делясь на "большую" и "маленькую". К проезду с той и другой спускались лестницы. На большой Муравьевке выдавались вперед к Волге три больших площадки, которые назывались бастионами. На них, на деревянных бревенчатых стойках, стояли пушки времен Бориса Годунова. Всего их там было не менее двадцати. Мы всегда играли на этих бастионах и, сидя верхом на пушках, воображали себя всадниками.

На маленькой Муравьевке, по инициативе губернатора Леонтьева, в конце XIX века была открыта детская площадка с игротекой, где всем детям, приходящим туда со взрослыми, совершенно бесплатно давали поиграть всевозможные игрушки: мячи, кегли, крокеты, деревянные обручи для катания, кубики, деревянные чашечки для песка и даже детские велосипеды и деревянных красивых коней. Туда мы ходили только с мамой или няней, а на большую Муравьевку бегали самостоятельно. Как весело и привольно было организовывать подвижные игры на зеленых нижних площадках, кувыркаться по горам и прятаться от солнца под густыми кронами тополей.

Из воспоминаний Е. Е. Голубинского (1834 – 1912) о местной семинарии:

«Семинария в наше время находилась в соборном доме, стоящем на углу к бульвару. Переведена она сюда из Богоявленского монастыря после пожара в 1847 году, происшедшего во время поджогов, бывших в Костроме.

В семинарию мы поступили вслед за тем, как в ней истреблены были последние следы бурсацкого рыцарства: пьянство и дебоши. Пьянство и дебоши, по рассказам очевидцев, бывали грандиозные: разбивали будто бы трактиры, кабаки; для усмирения буянов приглашали, как говорили, солдат, которые и угощали семинаров прикладами. Исправление нашей семинарии произвел ректор Агафангел (Соловьев), умерший Волынским архиепископом. Будучи ректором Харьковской семинарии, он был послан ревизором в Костромскую семинарию и сделал о ней отзыв нехороший. Его и послали исправлять нашу семинарию. Он действовал свирепо и без милосердия исключал из всех классов, даже из богословия, и несмотря ни на какое место в списке. Ко времени нашего поступления ему удалось усмирить семинарию, и при нас все было тихо и смирно…

В семинарии в наше время не секли. Но был случай, что Агафангел один раз передрал половину богословского класса… Тот же Агафангел переодел семинарию, что было на моих глазах, когда я учился в реторике. Помню, он пришел в класс и осматривал наши тулупы; на тех тулупах, которые он забраковывал, он ставил мелом крест. Тулупы наши были покрыты нанкой; ректор потребовал, чтобы были сшиты шинели, а если кто не имеет средств, чтобы покрыли тулупы сукном. Потребовал также, чтобы халаты заменены были сюртуками. И все это с угрозой исключения в случае неисполнения приказа. Переодев семинарию, ректор демонстрировал ее городу, посылал нас из соборного дома, где мы учились, молиться в Богоявленский монастырь, где на месте прежней семинарии возобновлена была церковь, в которой мы молились, по крайней мере избранные, лучше одетые. Устанавливали нас парами (пар двадцать пять), и мы должны были проходить чрез центральную торговую часть города, по которой лежала дорога от собора в Богоявленский монастырь.

Так как бурса сгорела, то все семинаристы, не исключая казенно-коштных, жили на квартирах. Пьянства в наше время открытого не было. Но в трактир большая часть из нас бегали для питья чая, которого на квартирах большинство не пило. Кроме чая требовали себе, если позволяли средства, подовые пироги и трубку Жукова табаку (чубуки у этих трубок были длинные, почти саженные).

Было у нас в большом ходу обыкновение для добывания денег закладывать одежду, вещи и книги – исключительно казенную Библию издания Библейского общества. Были специальные закладчики, принимавшие семинарские вещи и дравшие жидовские проценты помесячно, а между семинаристами были комиссионеры, которые тоже брали за комиссию деньги или угощение…

На квартирах одни семинаристы жили на всем хозяйском, уплачивая рублей 11 или несколько побольше. Но это немногие: большинству такой способ содержания был не по средствам… Но большинство семинаристов нанимали только квартиру, и хозяйка принимала на себя обязательство готовить кушанье из их материала. Кажется, она должна была доставлять для стола лишь свою капусту. Стол вообще был не роскошен: щи и каша, щи и каша, а иногда и одни щи. В скоромные дни для щей покупалась говядина, но, конечно, семинарская…

За квартирами надзирали четыре помощника инспектора, под которыми были главные старшие по одному у каждого, а под ними старшие, те и другие из богословов. Я был главным старшим – обходил, впрочем, очень редко (реже, чем раз в месяц) и расписывался в журнале, что был и все нашел благополучно. Вообще эта должность не доставляла никаких хлопот и авторитета никакого не давала».

Из статьи В.В. Розанова «Кострома и костромичи» (1909): «В Костроме теперь большой праздник; она открывает у себя Романовский музей, где будут храниться говорящие камни старины, и уже похожие на камень какие-нибудь харатейные (пергаменные) свитки и всякие письменные и печатные драгоценности.

Это хорошо. Желательно, чтобы богачи-магнаты, каких, кажется, в Костроме нет, а по России их много, приняли участие средствами в этом Романовском музее. Впрочем, сорок лет назад в Костроме, уже за городом, были богатые фабрики Шилова, Мухина и, кажется, Зотова. Живы ли они теперь? Они стояли за городом. В их черных трубах, неизмеримо огромных корпусах, а особенно в страшно сильных кулаках «фабричных» костромичи видели что-то пугающее, страшное, неодолимое. Я сам помню, как меня, мальчиком, стал колотить подросток с фабрики, — без всякой причины, встретив на улице. Я наклонил голову и спину: «Только бы не по лицу, — остальное не важно. И только бы не убил». О сопротивлении не было и мысли.

Костромичи народ тихий и мокрый от постоянных дождей. Есть поговорка, сложенная ими о себе:

Кострома

Такая-то сторона.

Вместо «такая-то» вставлено другое слово, не очень печатное. Как я узнал уже взрослым, «Кострома» есть имя языческого божества, должно быть женского или бабьего, которое перешло в название города. Но, конечно, сами костромичи об этом не знают; это им должны теперь внушить археологи.

Сам город представляет собою смесь огромных и красивых, все новых, казенных зданий и небогатых обывательских домов, которые к окраине переходят в рухлядь. Я жил в рухляди. Как за уголок завернуть, выходила улица в поле; и немножко еще пойти — открывались мельницы, с их огромными фантастическими крыльями. А там и леса, с грибами. Тут, на всполье, стояла старая-старая береза, уже без листьев, помнится. Верно, теперь ее срубили "для благоустройства". По березе этой узнавалось, что "уже близко дом". А "дом" — это было царство небесное для усталого до последнего изнеможения собирателя грибов. В страшный лес я, конечно, ходил с большими. У больших большой шаг: за ними бежишь, бежишь, и никак они не остановятся. Не обращают никакого внимания.

Леса еловые. Сосен я не помню, должно быть, оттого, что на сосну надо поднимать голову кверху, а ель вся перед глазами, и ее невозможно не заметить, даже маленькому. Грибов было множество. Однако полные верхом корзины несли только какие-то «знающие места бабы», должно быть колдуньи. Они были старые и всегда серьезные, уходили в лес с рассветом. А когда мы шли в лес, часов в семь утра, они уже возвращались назад. Мы собирали корзины до половины. Грибы — боровики. Ягод не помню, кроме нашей домашней «садовой малины», кислых яблок и как "объеденья" — вишен и крыжовника.

Костромичи все "акают". Говор их прелестен по мягкости, благозвучию и некоторой гортанности. Говорят "бываат", а не "бывает".

Из лесу приезжали к нам угольщики продавать на базар уголь, так как мы жили около «Сенной площади», со всяким громоздким товаром. Приезжали с вечера и ночевали, а рано утром везли уголь на базар. Когда они садились «хлебать» (ужинать), всегда я сидел перед ними и смотрел им в рты. Очень вкусно казалось, оттого, должно быть, что они ели с аппетитом. Руки и лица их были черные от угля (от налета), а души, должно быть, белые. За ужином неумолкаемо шел говор, смех и прибаутки. Такого веселого народа я потом не видал: горожане много угрюмее, печальнее. "Ну, чадо мое, гороховое"… так это и звучит в ухе. Особенные же весельчаки были старики. Молодежь была серьезнее.

После грибов самое большое удовольствие была ловля раков. Для этого отправлялись «в ночное» на реку Кострому, сливающуюся тут же с Волгою. Река Кострома несравненно глубже Волги: так глубже, что уже за 2 сажени от берега имеет сажени две глубины, и дальше — многосаженная глубина. Зависит, конечно, от крутых берегов, падающих прямо вниз в этом месте: мне же от глубины ее, а может быть, и оттого, что Волгу я знал только «теоретически», Кострома казалась уважительнее и грознее Волги.

"Чуть оступился с плота и упал в воду — спасенья нет". В Волге же смерть не была так близка и неизбежна. Ловили сетками из мочала, сплетенными крест-накрест на обруче от испорченной кадки, кладя на нее камень (груз) и приманку. Раки были черные и огромные или красные небольшие. Наслаждение видеть, как 2-3, иногда 4 рака расползаются от приманки в сторону, к краям сетки, но еще не доползли до края, и вот быстрым движением выхватываешь сетку из воды и хватаешь раков! Это наслаждение ни с чем не сравнимо. Из воспоминаний о классической гимназии ловля раков единственно отрадное в моей памяти.

Ночью зажигали костер и пекли раков поменьше. Побольше берегли домой. Холодно. Пронизывающая сырость. Чуть-чуть дремота, не могущая перейти в сон. Но вот толчок в бок старшего: показалась утренняя зорька. Торопливо спускаемся вниз, перешагиваем (осторожно) с плота на плот и подымаем с вечера закинутые сетки: первый улов всегда хороший.

Осенью, с сентября, начинались дожди. Они были ужасны: с утра моросит, вечером моросит, всегда моросит. Дождь косой, неприятный, в лицо. Стоишь на крыльце, поутру: опять дождь, безнадежный. Ни выйти, ни поиграть. Сиди дома. А дома одно удовольствие: география Корнеля со своими проклятыми островами и полуостровами, да 90-й псалом царя Давида.

Безнадежно! И я плакал.

Имя Сусанина все знают в Костроме, грамотные и неграмотные. Сусанин — слава Костромы, гордость Костромы. От Сусанина все костромичи — патриоты. Умереть за царя, уморить ляхов (имя «поляков» в низшем классе неизвестно) — мечта, кажется, с детства. Непонятна маленькая неделикатность: отчего бы раз в год не командировать московскую оперу в Кострому для представления там "Жизни за Царя" Глинки? Это так дешево, костромичи своим прекрасным духом так заслужили этого, серьезная благодарность к Сусанину, естественно, внушает эту мысль, а плоды непременно были бы так хороши. Воспитанники гимназии, семинарии, Григоровской женской гимназии и городских училищ непременно должны бы видеть в картинах и звуках величайшее событие своего города. Но наши министры просвещения, все такие «патриоты», не догадались выпросить этого простого и легкого распоряжения.

Памятник Сусанину — хорош. Он "губернский", скромный, не столичная краса: но закруглен в мысли и форме. На круглой колонне бюст Михаила Феодоровича в шапке Мономаха; у подножия колонны — молящийся Сусанин, прижав руки к груди, стоит на коленях. Все это — на кубическом постаменте, одна сторона которого покрыта барельефом, изображающим, помнится, сцену убийства в лесу Сусанина «ляхами».

Единственная политическая тема, занимавшая в то время и низы, заключалась в вопросе: «Кто выше, губернатор или архиерей». Ибо их было по одному в каждом городе. Соглашались, что «может быть, губернатор выше архиерея, но зато московский митрополит выше губернатора». Последнее почему-то составляло утешение.

Из церквей помню Козьмы и Дамиана, ближайшую; Алексея Божия человека — в сторонке; Покрова Богородицы — много подальше, но зато великолепную.

Директор гимназии Шафранов, инспектор Рогозинников, батюшка Виноградов, учитель русского языка — Мусин, французского — Морен, были прекрасные люди и педагоги. Потом были классики, но уже сухие и страшные. Из чехов. По моему дурному учению это была terra incognita, может, поэтому и страшная.

И хоть там были эти ужасные дожди, а все-таки хочется сказать, что это — благословенный край. Такой добрый, тихий и провинциальный!»

В мемуарах князя В. А. Друцкого-Соколинского, который приехал в Кострому по работе в 1907 году, город выглядит симпатичнее. «В течение всей моей службы в провинции я нигде не видел кругом себя более веселой и широкой жизни, как в Костроме…» Эта жизнь была «не только не утомительна, не скучна и не мертвяща, но, напротив того, это была действительно жизнь и, притом, интересная и разнообразная, полная впечатлений…»

Обед в местном ресторане гостиницы «Кострома» князь описывает так: «Тут была и зернистая икра с зеленым луком, и копченая стерлядь, и налим с грибами, и раки, вареные в пиве, и грузди соленые со сметаной, и пирожки с молоками, и редька в сметане, и еще Бог ведает какие прелести. Все было чрезвычайно вкусно, в большинстве ново для меня, а главное, что меня подкупило, это какое-то гостеприимство, не ресторанная угодливость, а именно хозяйское хлебосольство, точно я был в частном доме, точно я не платил за свой завтрак». Автору очень понравился местный квас, в который добавляли хрен. Также он отмечает, что местные обыватели для застолий любили замораживать шампанское до полутвердого состояния и называли это «шампанское в иголочку».

В 1811 году в Костроме 10100 жителей, в 1825 году – 16874, в 1833 уменьшилось до 12149, в 1840 – 13490, в 1840 – 11 874. Затем численность населения снова стала расти. В 1867 году в городе было 23453 жителей, в 1897 – 41336, в 1911 году – 45286, в 1915 – 49008.

P.S. Воспоминания Е. Е. Голубинского и Л. А. Колгушкина я взяла на сайте https://kostromka.ru

Другие города цикла:

Астрахань

Баку

Барнаул

Батум

Брянск

Бузулук

Владикавказ

Владимир

Воронеж

Дербент

Екатеринбург

Иркутск

Казань

Киев

Минск

Нижний Новгород

Одесса

Орёл

Оренбург

Пенза

Пермь

Петровск (Махачкала)

Пятигорск

Самара

Саратов

Симбирск

Смоленск

Ставрополь

Ставрополь на Волге (Тольятти)

Таганрог

Тамбов

Тифлис

Томск

Тула

Царицын (Волгоград)

Челябинск

Ярославль

Продолжаю рассказ о жизни городов Российской империи. На очереди Нижний Новгород. Основан он был, по некоторым оценкам, ещё в 1221 году.

В результате административно-территориальных реформ Петра I, в 1708 году Нижегородский уезд вошёл в состав Казанской губернии. В 1714 году появилась Нижегородская губерния. В 1720-е годы в городе создаются Букварная, Славяно-Российская и Эллино-Греческая школы, а в 1721 году архиепископ Питирим открывает Нижегородскую Духовную семинарию. Долгое время она была единственным учебным заведением города. 12 марта 1808 года на базе Главного народного училища открывается первая в городе мужская гимназия. Это учебное заведение было всесословным. В 1733 году в городе начала работу полиция.

В 1817 году в Нижний Новгород была перенесена Макарьевская ярмарка, ранее проводившаяся близ Желтоводского Макариева монастыря. За год до этого на старой ярмарке сразу после окончания торгов произошёл грандиозный пожар, и ущерб составил примерно 2 млн рублей – невиданные деньги по тем временам. Строительство длилось 4 года. Впервые ярмарка открылась в 1822 году. Ежегодно это мероприятие длилось больше месяца. Флаги поднимались 15 (27) июля и опускались 25 августа (6 сентября). Самая бойкая торговля начиналась с августа и продолжалась до начала сентября.

В 1896 году в городе прошла Всероссийская художественно-промышленная выставка, к которой было приурочено появление в России трамваев.

В 1845 году была написана книга В. А. Соллогуба «Тарантас. Путевые впечатления». Нижний Новгород описывается там так: «Сперва все бытие ваше как будто расширится, и существование ваше станет вам яснее от одного взгляда на роскошную картину приволжского берега. Налево у ног ваших, под ужасною крутизною вы увидите широкую реку-матушку, любимую народом прославленную песнями и поверьями; гордо играет она и блесчет серебряной чешуей и плавно, и величественно тянется в сизую даль. Направо, на скате горы, громоздятся дружною кучею между кустов и деревьев живописные хаты, а над ними, на обрыве, вдавшемся в реку, вы увидите белую лепту монастырской ограды, среди которой возвышаются купола церквей и келии иноков… С другой стороны на гористом береге возвышается древний Кремль, и чешуйчатые колокольни высоко обозначаются в голубом небе, и весь город наклоняется и тянется к приволжскому скату. С другой, луговой стороны взор объемлет необозримое пространство, усеянное селами и орошенное могучими течениями Оки и Волги, которые смешивают свои разноцветные воды у самого подножия города и, смешиваясь образуют мыс, на котором кипит и бушует всему миру известная ярмарка: на этом месте Азия сталкивается с Европой, Восток с Западом… Тут суда всех наименований, со всех концов России, с изделиями далекого Китая, с собственным обильным хлебом, с полным грузом, ожидающие только размена, чтобы идти или в Каспийское море, или в ненасытный Петербург. Какая картина и какая противоположность!»

В 1858 году по России путешествовал французский писатель Александр Дюма. Позже он описал свои впечатления в двух книгах. В книге Александра Дюма «Из Парижа в Астрахань»: описание города не слишком подробное, писатель пробыл здесь всего три дня. «За четверть часа с набережной Нижнего Базара мы продвинулись в гуще той же толпы на ту часть переправы, которая соединяет ярмарку с островом, образованным двумя рукавами Оки. Там очутились среди нагромождения лавок, ставленных на сваях. В частности, в этих лавках находились товары для народа: сапоги, варежки, шапки, тулупы и т.д. Наконец, мы ступили на твердую землю и оказались у подъема, который ведет в город. Эта дорога, что называется съездом св. Георгия, ― отличное шоссе с версту длиной. Оно стоило более миллиона и даровано Нижнему императором Николаем.

Справа, примерно на трети подъема, оставили Строгановскую церковь, основанную купцами Строгановыми, которую не надо путать с аристократами Строгановыми. И вот мы въехали на площадь Фонтана, и нам открылась почти на версту великолепная авеню, что начинается за церковью и тянется, теряясь из виду…

Я стоял на самой высоте над местом слияния притока и реки ― Оки и Волги, внизу лежало поле ярмарки, то есть примерно два квадратных лье территории, покрытой бараками, между которыми гулял типаж всяких народов ― русских, татар, персов, китайцев, калмыков; да что я знаю? По виду сверху, с террасы "Меркурия", ярмарка делилась на четыре города. Один ― на острове, между двух рукавов Оки. Другой ― между Баранцевым озером и первым каналом от Мещерского озера. Третий ― между двумя каналами, что наполняют это самое озеро. Наконец, четвертый ― по другую сторону второго канала, между каналом и лесом. Его населяют только женщины. Попросту, город куртизанок; в нем 7-8 тысяч жительниц, которые съехались туда со всех концов европейской и даже азиатской части России ради шести недель ярмарки, с намерениями самыми филантропическими… (про целый остров жриц любви автор, явно придумал, но на это мероприятие действительно стекались жрицы любви со всей страны, при том как дорогие, так и самые дешёвые, в том числе крестьянки и солдатки)

Я сказал, каким образом попадали в авангардную часть ярмарки, то есть на остров на Оке, соединенный с нижним городом мостом поверх лодок длиною полверсты. Поскольку каждый год в таянье снегов Волга выходила из берегов и разливалась над местом базара, решили поднять участок земли на высоту 7-8 метров, что было уже красивой работой; цели достигли, отрыв с трех сторон участка, который хотели поднять, канал, сообщающийся с Волгой через Мещерское озеро. Огромного количества вынутого грунта хватило, чтобы поднять остров на нужную отметку. После устроили свайное основание, на нем ― 2,5 тысячи лавок, отдаваемые внаем за 400 тысяч рублей, то есть за 1 миллион 600 тысяч франков. Добираются до всех этих лавок, крытых листовым железом и опоясанных широкой галереей, по каналу, который судоходен.

Церковь св. Макария, покровителя ярмарки, господствует над всем этим множеством строений, находясь в соседстве с армянской церковью, справа, и магометанской мечетью, слева. Перед св. Макарием ― два поперечных ряда лавок, резервируемых для китайцев, которые покрывают их украшениями, какие, по фантастичности и исполнению, не снятся другим народам. Это зеленые, красные, голубые и желтые вымпелы, стяги и штандарты, разрисованные змеями, драконами и птицами, полощутся на ветру над крышами, изогнутыми, как у пагоды, и расцвеченными теми же, кричащими отовсюду красками, что под их руками и кистями обретают гармонию. В частности, там продается чай; к нашему приезду продали уже 32 тысячи ящиков чая.

Представление о коммерческом разнообразии ярмарки даст упоминание, что там продаются драгоценные камни ― на 3 миллиона и орехи ― на 400 тысяч франков. Набирается циновок на 1,5 миллиона, икры ― на 2 миллиона, шелковых тканей ― на 8 миллионов франков. Одни русские товары (условимся, что берем в среднем) по стоимости достигают 90 миллионов. Остаток европейских тянет на 18 миллионов. Наконец, азиатские товары из Китая, товары бухарцев, киргизов, армян и персов представлены на 17 миллионов франков.

Вы понимаете, что было бы невозможно осмотреть такую экспозицию. Ограничимся общим обзором, особо отмечая, что все сделки совершаются под слово, без единого письменного контракта, без единого листка гербовой бумаги».

Примерно в то же время по России путешествовал французский писатель Теофиль Готье. Его книга вышла в 1861 году. Он описывал город и ярмарку подробнее. «Нижний Новгород стоит на возвышенности, которая после бесконечной вереницы равнин, проплывших мимо нас, создает впечатление настоящей горы. Откос крутыми склонами спускается к украшенной зеленью набережной, резкие зигзаги неровностей почвы повторяют кирпичные стены укреплений, кое-где еще покрытые остатками штукатурки. Эти зубчатые стены огораживают город, или, употребим местное выражение, Кремль. Посередине возвышается большая квадратная башня, и луковицеобразные купола с золотыми крестами виднеются поверх стен, свидетельствуя о наличии церкви в крепости.

Ниже располагаются деревянные дома, а на самой набережной красуются симметричными линиями большие красные здания с белыми оконными переплетами. Яркие тона придают веселый и бодрый вид первому плану города, и четкая, правильная его архитектура не надоедает глазу.

У самой пристани целая стая дрожек и телег. Возницы перехватывают друг у друга пассажиров…Надо сказать, что Нижний Новгород делится глубоким оврагом на две части, как некогда, до того как военным гением не была уничтожена его живописная пропасть, город Оран. Крепостные стены Кремля и аллеи для прогулок под ними венчают левый холм, а по правому его склону, один над другим, идут несколько домов, но вскоре они словно устают взбираться на гору, откуда, как кажется, они вот-вот сорвутся вниз. После подъема, значительно ускорившегося благодаря неудержимой прыткости русских лошадей, которые просто не могут идти шагом, мы достигли вершины плато, где ширилась площадь. Центр ее занимала церковь с зелеными куполами и золотыми крестами и довольно дурного стиля фонтан посреди чугунного водоема.

Дрожки и телеги проезжали по площади, накатывая глубокие колеи и отбрасывая пешеходов к краю дороги. Иногда дрожки поизящнее уносили двух раскрашенных и напудренных, точно идолы, женщин в ярких одеждах, в выставленных напоказ кринолинах. Они улыбались, показывая зубы, и поглядывали направо и налево хищными взглядами куртизанок, как бы расставляя сети дляулова по возможности всех устремленных на них вожделенных взглядов. Ярмарка в Нижнем Новгороде привлекает этих птиц-грабительниц из всех дурных мест России, да еще и из более отдаленных мест. Пароходы привозят их целыми стаями, им предоставляется специальный квартал. Ненасытный разврат желает своей добычи — более или менее свежего мяса.

Один из случайных контрастов, этих блестящих выдумщиков антитез, — нередко такой вот быстрый экипаж скользит рядом с мирной повозкой, запряженной косматой лошаденкой, прядающей головой под разноцветной дугой, которая везет патриархальное семейство — деда, отца и мать, кормящую грудью младенца.

Все более уплотняющаяся густая толпа задержала меня на время перед красивой церковью, в которой самым удивительным образом сочетались элементы немецкого рококо с византийским стилем. На красном фоне белым цветом выделялись орнаменты: яйцеобразные выступы, завитки, цветы, капустными листьями заворачивающиеся карнизы, консоли в форме салфеток, декоративные вазы и другие блистательные изобретения фантазии, а над всем этим возвышались совершенно восточного вида луковицеобразные купола. Выглядело это сооружение совсем как крыша мечети, водруженная над иезуитской церковью.

Среди полной неразберихи карет и людей, получая толчки со всех сторон, как вечером во время фейерверков на Елисейских полях, я наконец через какое-то время добрался до моста, ведшего прямо к ярмарке. Протиснуться на мост было и трудно и опасно. К счастью, настоящие путешественники, как и опытные капитаны, всюду умеют пройти если не со знаменем, то с лорнеткой в руках.

У моста возвышались мачты с разноцветными флажками, весьма похожими на венецианские штандарты, которые вывешивают у нас во время праздников. На каждом из флажков был изображен причудливый герб. На каких-то из них старательный живописец с явно ничтожным успехом пытался изобразить императора и императрицу, на других красовались двуглавые орлы, святой Георгий, потрясающий мечом, китайские драконы, леопарды, единороги, грифоны — одним словом, целый зверинец химер. Легкий ветерок развевал флаги, и в случайных складках материи все эти изображения самым неожиданным образом изменяли свой вид.

По обеим сторонам моста через Оку, вымощенного, как палуба парохода, брусьями, тянулись дощатые тротуары. Здесь текли толпы людей, а по проезжей части неслись повозки со скоростью, которая в России ничем не сдерживается. Но благодаря изумительной ловкости кучеров и удивительному послушанию пешеходов несчастных случаев не происходило. Река исчезла под огромным скоплением судов, в запутанном хаосе снастей. Поверх дрожек, телег, всякого рода повозок и пешеходов сразу бросались в глаза длинные казачьи пики. На казаков были возложены обязанности ярмарочной полиции, и они важно проезжали, сидя в высоких седлах на низкорослых лошадях. Шум стоял в общем сносный. В любом другом месте от такого стечения народа исходил бы невообразимый гомон, похожий на грохот морского прибоя. Обычно над таким огромным сборищем людей стоит словно туман шума, но толпа русских молчалива.

На другом конце моста виднелись вывески бродячих актеров и варварски намалеванные картины, изображавшие удавов, женщин с бородами, великанов, лилипутов, геркулесов, телят о трех головах. Под рисунками шли гигантские надписи русскими буквами, что в моих глазах придавало им еще большую экзотику и своеобразие.

Лавчонки грубых безделиц, мелкой галантереи, дешевеньких образов, пряников и зеленых яблок, кислого молока, пива и кваса тянулись справа и слева вдоль дощатой дороги. Сзади из них торчали балки, которые, видимо, забыли отпилить, что придавало им вид корзин, бока которых еще не были заплетены корзинщиком.

Я остановился перед лавкой, торговавшей сапогами и валенками — товарами специфически местного производства. Особенно привлекли мое внимание женские боты из белого фетра с розовыми или голубыми ленточками по краю, весьма напоминавшие обувь, которую у нас называют «после бала» и которую дамы надевают на свои шелковые туфельки, чтобы дойти до кареты, ожидающей у подъезда. Такие боты пришлись бы впору только Золушке на ее крохотную туфельку.

Ярмарка в Нижнем — это целый город. Ее длинные улицы скрещиваются под прямым углом и выходят на площади, центр которых занимают фонтаны. Деревянные дома вдоль улиц состоят из нижнего этажа, где размещаются лавки и магазины, и верхнего, выступающего со стороны фасада над первым и поддерживаемого сваями. Наверху обычно живет торговец и его служащие. Этот этаж и сваи, на которые он опирается, образуют перед витринами лавок крытую галерею, идущую вдоль всей улицы.

В случае дождя тюки товаров могут временно обрести там кров, а прохожие, оставаясь в безопасности от карет, рискуют лишь получить толчок локтем и могут сколько угодно выбирать товары или просто удовлетворять свое любопытство, разглядывая витрины.

По некоторым улицам можно выйти за город, на равнину, и странно тогда видеть вне территории ярмарки группы распряженных лошадей, стоящих у повозок, и людей, прикорнувших на каком-нибудь куске материи или на грубой шкуре. К сожалению, одежда этих людей больше изношена, чем живописна, хотя и обладает все-таки некоторым дикарским своеобразием: нет ярких тонов, только иногда то там, то сям мелькнет розовая рубаха. Если рисовать все эти лохмотья, из красок вполне хватило бы охры, жженой сиены, кассельской земли и битума. И все же эти кафтаны, тулупы, шнурки, завязанные крест-накрест вокруг ног, лапти, эти лица с желтыми бородами, худые лошаденки, чей умный глаз пристально посматривает на вас сквозь длинные космы всклокоченной гривы, могли бы живо заинтересовать художника. Ивон доказал это своими превосходными рисунками углем, расцвеченными несколькими мазками гуаши.

Такой табор может состоять, например, из сибиряков — торговцев пушниной. Шкуры животных, получившие очень приблизительную выделку, всего лишь необходимую для их сохранения, в беспорядке, мехом внутрь валяются на циновках. Ни о каком стремлении получше выставить товар говорить не приходится. Несведущий человек вполне мог принять его за обыкновенные кроличьи шкурки. Сами торговцы выглядят не лучше, а между тем здесь сосредоточены огромные суммы денег. Бобры, куницы, соболя, голубые сибирские лисы стоят фантастических сумм, перед которыми меркнет западная роскошь. Шуба из голубой лисы стоит 10 000 рублей (40 000 франков), воротник из спинки нещипаного бобра — 1000 рублей. У меня есть маленькая шапочка из бобра, за которую в Париже не дали бы и 15 франков, но которая снискала мне некоторое уважение в России, где ценят людей, одетых в меха. Она стоила 75 рублей серебром. Тысяча мельчайших подробностей, ускользающих от моего глаза, увеличивает или уменьшает стоимость пушнины…

На ярмарке в Нижнем Новгороде продавались во множестве так называемые предметы парижской роскоши. Это льстило моему патриотическому чувству, но скучновато все же было мне смотреть на такие товары, вместо того чтобы наслаждаться живописностью товаров местного производства. Разнообразные парижские пустячки вызывали ажиотаж, но по существу не они составляли серьезную торговлю на ярмарке. Здесь заключались огромные сделки: например, шел торг тысячами тюков чая, которые находились на пароходах на реке, а вовсе не на ярмарке, или продавались пять-шесть барок зерна стоимостью в миллион рублей, или поставлялась пушнина по таким-то ценам и вовсе при этом не была выставлена на ярмарке.

Таким образом, крупные сделки здесь невидимы для стороннего глаза. Местом для деловых свиданий служат чайные, которые обычно как бы прячутся за фонтанами для омовений, устроенными на мусульманский лад… Несмотря на принадлежность к разным национальностям и на разные языки собеседников, русский — единственный язык, на котором здесь изъясняются и заключают сделки. Сквозь невнятное бормотание общего разговора время от времени вдруг возникают понятные даже иностранцу сакраментальные слова «рубль серебром!».

Разные типы людей в толпе возбуждали во мне гораздо большее любопытство, чем вид лавок. Буквально наводняли ярмарку скуластые татары с прищуренными глазами и вздернутыми носами, какие обычно рисуют на профиле луны, толстогубые, желтолицые, с зеленоватыми тенями на выбритых висках, в ситцевых стеганых тюбетейках на макушке и коричневых кафтанах, перехваченных поясами с металлической отделкой». Также автор заметил значительное число иранцев, армян, но, к своей досаде, не обнаружил ни одного китайца.

Также француз был приятно удивлён общественными туалетами. «Теперь даже не знаю, каким бы воспользоваться переходом, чтобы рассказать кое-что еще: если совсем опустить эту подробность, картина ярмарки не будет полной. Не имея ни малейшего представления об их назначении, я давно уже замечал то здесь, то там на своем пути побеленные известью башенки, в которых были сделаны забранные в решетку или с резной дверцей глазки. В нижней их части в раскрытую настежь дверь виднелась уходящая под землю винтовая лестница. Были ли это караульные помещения, или подземные склады, или сокращающие дорогу переходы? Догадаться было невозможно. Наконец я попытался сойти вниз по одной из таких лестниц, и никто мне в этом не воспрепятствовал. Спустившись до конца по спирали лестницы, я увидел вымощенный плитами бесконечный коридор. Его своды терялись где-то в глубине. По одной стороне коридора шел ряд кабин без дверей.

В некоторых из них, видимо предназначавшихся для мусульман, были подвешены сосуды для омовений. Воздух и свет проходили через уже описанные мною глазки. Каждую ночь поднимались затворы и эти помещения промывались сильной струей речной воды. Это гигантское и необычное сооружение, может быть единственное в своем роде во всем мире, благодаря такой ассенизационной системе много раз изгоняло из этих мест холеру и чуму, а ведь в течение шести недель в году им пользуются более четырехсот тысяч человек. Построил эти помещения французский инженер господин де Бетанкур».

Также писатель посетовал, что на ярмарке запрещено курить, при этом на горящие перед иконами лампады правила противопожарной безопасности не расправлялись.

Следующий день я посвятил посещению верхней части Нижнего Новгорода. Из бельведера на внешнем углу Кремля, возвышавшегося над прекрасным публичным садом и выходившего на холм, покрытый массивами свежей зелени и извилистыми аллеями, посыпанными желтым песком, я открыл безграничную панораму, великолепнейший вид: по слегка волнистым равнинам, окрашенным в далях сиреневыми, перламутрово-серыми и голубовато-стальными тонами, широкими кольцами извивалась Волга, то темная, то светлая, отражая то лазурное небо, то тень облаков. На берегу реки с моей стороны глаз различал несколько домиков, отсюда они казались еще меньше, чем знаменитые нюрнбергские игрушечные деревни в коробках. Стоящие на якоре у берега суда походили на флот лилипутов. Все терялось, стиралось, таяло в безмятежной лазоревой шири ландшафта, немного печальной и напоминающей морскую безграничность. Это был поистине русский пейзаж.

Из книги А. Л. Катанского «Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год» о нижегородском духовном училище: «В 1847 году поступил я в Нижегородское духовное училище, во II класс, имея от роду 10 лет (поздненько, почему и окончил семинарию 21 года). Тогда духовные училища состояли из четырех классов (I, II, III и IV). Первый был, так сказать, приготовительным, в нем учили только читать и писать и, может быть, самым первым правилам грамматики. Первый и второй класс имели курс годичный, а третий и четвертый – двухгодичный. Первые два класса составляли приходское училище, третий же и четвертый – уездное…

Из лучших учеников IV класса, живших на квартирах, назначали в то время так называемых «старших», которые являлись как бы помощниками инспектора по наблюдению над такими же учениками того же класса, но худшими, а равно и над квартирными учениками других младших классов. Назначались они для надзора, для посещения квартир во время вечерних занятий учеников и для наблюдения за аккуратным посещением ими богослужений и чинного, группами, стояния их в храме. Таких «старших» было немало, человек пять-шесть; определены были районы их деятельности в зависимости от местности, где были их собственные квартиры; обыкновенно соединялось несколько приходов под одно старшинство; у меня, помнится, было четыре прихода, включая и мой (Сергиевский). Эти квартирные старшие в известное время подавали инспектору рапорты о том, все ли обстояло благополучно в их участках. Этого рода обязанности немало поднимали наш дух, льстили нашему маленькому самолюбию, и мы не без важности посещали ученические квартиры и ходили по церквам наших районов.

Но если быть квартирным «старшим» не лишено было приятности, то быть так называемым «нотатором» и, особенно, дежурным в классе положительно не доставляло никакого удовольствия. Несколько льстя самолюбию, то и другое сопряжено было с ответственностью и сопровождалось иногда неприятными последствиями.

«Нотаторы» были во всех классах училища. Они назначались также из лучших учеников и обязаны были перед приходом учителя спрашивать и выслушивать у порученных им учеников (обыкновенно пять-шесть), их же товарищей, ответы на заданный урок и затем отмечать степень их знания в особых листках условными знаками: sc., err., nt., ns. (то есть: знает, с ошибками, не всё, не знает). Нотатор, в свою очередь, подвергался тому же со стороны другого своего товарища. Понятно, как было трудно нотатору быть справедливым в оценке знания своих товарищей, не поддаться чувству дружбы, жалости, а иногда и искушениям в виде маленького подкупа сластями, булками и т. п. А между тем, неверная отметка в «нотате» грозила нотатору наказанием: самое малое – стояньем столбом или на коленях, а то и розгами, судя по строгости и темпераменту учителя.

Но самое неприятное было – дежурить по классу, то есть отвечать за порядок и тишину в классе. Наши училищные классы помещались в нижнем этаже здания семинарии, а в верхнем – были классы семинарии с квартирами ее ректора и инспектора. Когда шумели у нас в классах, слышно было по всему зданию, и по этому поводу к нам заглядывало нередко и семинарское начальство...

Обширный семинарский двор содержался также в порядке. На нем мы резвились, забавлялись играми: в камешки, в «чижа» и в лапту. Во дни рекреаций, – испрашиваемых учениками семинарии у их начальства (и непременно с пением слов: rogamus, rogamus, reverentissime pater Rector, recreationem) и простиравшихся и на нас, учеников училища, – иногда заставляли нас переносить дрова с семинарского двора в сараи. По большей же части мы или уходили отдыхать домой, или отправлялись в поле, близ Печерского монастыря, и туда же являлось и наше начальство и учителя, помнится, даже с некоторым угощением для нас (пряниками, орехами и т. п.).

Нравы и поведение учеников, как казеннокоштных, так и своекоштных, живших на квартирах, хотя и были грубоваты, но далеко не были похожи на те, которые рисуются в известных очерках бурсы Помяловского…

Отношение учителей к ученикам в нашем училище было, по тому времени, очень гуманное. Хотя порядочно нас секли, но жестоких, повальных порок у нас совсем не было. И вот доказательство: я ни разу не был наказан розгами».

Из книги британца Джеймса Ридли «Записки о поездке в Россию: Урал и Зауралье в 1897 году»: Восхитительный, производящий глубокое впечатление Нижний Новгород предстал перед нами днем. Рядом с пристанью по левую сторону реки, вплоть до крутых береговых склонов, расположены старинные татарские укрепления, а справа — судостроительные верфи, где на стапелях стоят будущие речные баржи и пароходы.

Плата за проезд по рекам в России на удивление очень низкая. Плавание от Перми до Нижнего Новгорода составляет 1 488 верст, или примерно 880 английских миль, занимает 4 дня и обходится крестьянину всего лишь в 5 шиллингов 2,5 пенса.

Во время плавания по реке мы взяли на борт несколько сотен крестьян с семьями, и провели с ними двое суток. Эти мужчины, женщины и дети сидели на корточках на палубе со своими узлами, неизменными медными самоварами и никуда не перемещались.

Разумеется, все мы с нетерпением хотели попасть в этот знаменитый город, главным образом в связи с ежегодно проходившей там ярмаркой, которая к моменту нашего прибытия уже завершалась. Поднявшись на холм и пройдя через Кремль, мы по широкому плавучему деревянному мосту пришли на место ее проведения.
Раньше мы думали, что она проходит в открытом поле под временными навесами, в балаганах и т. д., и рассчитывали встретить там похожих на цыган торговцев. Но оказалось, что ярмарка размещается на огромнейшем участке земли, состоит из расположенных под прямым углом широких улиц со стационарными магазинами и складами, великолепной православной церковью и прекраснейшей крытой галереей. На ярмарке, снабжающей товарами всю восточную Россию, естественно, можно приобрести все. Здесь торгуют русские, персы, армяне, китайцы, японцы и другие. На наружных дверях у русских магазинов всегда висит икона, а ночью после закрытия заведений она освещается свечами.

Для того, чтобы читатель понял значение этой ярмарки, скажу, что в 1881 году на ней было приобретено товаров на 24 020 000 фунтов стерлингов, хотя сегодня эта цифра вроде бы меньше. Ярмарка проводится с июля по сентябрь, ее ежегодно посещают 200 000 человек. Как повлияет на нее дальнейшее развитие сети железных дорог, можно только гадать.

Побывав на ярмарке и приобретя там сувениры, мы вновь пересекли реку на дрожках и остановились у кромки крутого берега, откуда фуникулер доставил нас к очаровательному ресторану, где мы чуть позже поужинали. До вечера еще оставалось немного времени, и поскольку нам был выделен электрический трамвай, мы решили на нем покататься. Не зная его маршрута, мы на большой скорости понеслись по улицам мимо больших частных домов и построек. Это было предместье, столь же крупное, как в английских городах. Как было бы хорошо в чужом и незнакомом городе залезть на крышу трамвая, ехать и смотреть по сторонам, ведь это самый удобный способ познакомиться с его основными улицами».

Подробное описание деловой жизни Нижнего Новгорода начала 20 века есть в мемуарах банкира Н. П. Полянского. В город он переехал по работе в 1909 году.

«Проводить целое лето в самом городе Нижнем-Новгороде не вполне приятно. Садов общественных нет. Единственно хорошее место прогулок-это Волжская набережная -"Откос". Но к вечеру, когда не так жарко и когда только и хочется погулять, так такая толкотня, а от шмыгающих автомобилей пыль, что противно делается. Публика в большинстве серая, в картузах и больших личных сапогах. Дамы в платочках и косыночках, с переполненными карманами семечек. Вся бульварная дорожка усыпана окурками и шелухой от этих семечек. Кое-где валяются пустые спичечные коробки. Бульвар этот на верхней набережной Волги очень красив. Вид на Волгу и на массу бегающих по ней пароходов, особенно нарядных вечером, когда они освещены электрическим светом с красными и зелеными на бортах фонарями, замечателен. Очень хорош вид и на деревню Бор, с синеющим вдали лесом и огромною площадью озер и лугов, с собранным в копны и стога сеном, запах от которого, если веет с заречной стороны небольшой ветерок, переносится на городскую сторону. Поэтично виднеются, очень только вдали, около и в средине леса, два - три купола заволжских сельских церквей.

Недурна также кленовая и липовая рощица, спускающаяся уклоном к воде почти по всему бульвару, и достаточно тенистая там, где когда-то помещался клубный павильон и где теперь площадка. Боковые дорожки от этой площадки напоминают, очень немного конечно, дорогу к беседке в Ореанде в Крыму. Очень красивое и благодарное это место в Нижнем-Новгороде. Оно так и напрашивается к устройству по склону к Волге дорожек и подсадке нарядных декоративных деревьев, с красивыми просеками в виде панорам на Волгу. Затем недостает большой широкой площадки для симфонического оркестра.. Да и мало ли чего недостает, и что можно было там устроить! Придет время, все будет. А пока, видно, публика Нижегородская в низах своих не ощущает в этом никакой надобности.

Просвещенный человек, Дмитрий Васильевич Сироткин в то время, когда был Городским головой, вздумал было распорядиться посадить вдоль бульвара молодых липок. И что же? Как ни старался он их сохранить, как ни укреплял колышками, как ни обвязывал обручами и поручал оберегать караульщикам - все липки чрез самое короткое время оказались сломанными. Меня удивляет также и то, - неужели из живущих в прекрасных домах, украшающих этот бульвар, не нашлось ни одного человека, который хотя немножко принял бы на себя труда убедиться из своего дома - кто виновник этих хулиганских безобразий? Нет, таких лиц в этих домах не нашлось, между тем они со временем пользовались бы одним из красивейших бульваров по всей Волге.

Одно из главных и любимых Нижегородцами времяпрепровождений - это трактирная жизнь. Само собою разумеется главной причиной этому - Нижегородская Ярмарка, когда каждый нижегородский гражданин и гражданка считают своей непременною обязанностию попользовать наслаждения, посидеть не один вечерок в каком-либо ярмарочном Эльдорадо, а то в одну ночь, переезжая из одного в другой, и во всех. Ресторанов на Ярмарке было много. В каждом из них оркестры, певички, певцы, цыганские и великорусские хоры, танцовщицы, фокусники, рассказчики и т.п. - Везде надо побывать и все посмотреть. Огромные залы ресторанов переполнены приезжей и Нижегородской публикой. Места за столиками берутся с бою.

Между столиками, с трудом лавируя с подносами, тарелками и длинными "меню" и программами артистических исполнений, шныряют с перекинутыми через плечо полотенцами озабоченные зоркие и ловкие половые. Одеты в белые русские рубашки, за исключением метрдотеля, одетого прежде во фрак, а теперь в смокинг, и несколько его главных помощников, точно также одетых в черное, как и он. Во всем видна система и умение вести дело. Публика в трактирах разнообразная, но со стороны трактирной администрации видимо всегда рассортированная. Даже и не такой опытный наблюдатель может это заметить по градусу согбенности спинного хребта метрдотеля и его помощников у того или иного столика.

Огромные стерляди, приготовленные по-русски или паровые с белым, с шампиньонами соусом, плавают на больших блюдах, или небольшие порционные стерлядки красиво лежат кольчиками. Графинчики пузатенькие, а то и с длинными горлышками высокие, скромно потеют от холодной Смирновской, старой Долговской, а также двойной очистки казенной водки. Неизменные "икра и балычок" на столе. Икра, что называется, зернышко к зернышку, подана в высокой, напоминающей перевернутую верхним концом к низу сахарную голову, из толстого белого стекла красивой банке. Разговоры ведутся негромко, так что с одного столика вы никогда не услышите того, что говорят на другом, стоящем рядом с вашим, столике. Поминутно идет чоканье и хлопанье пробок. Иногда, после удачного сальтоморталя хорошо сложенной танцовщицы, шутки юмориста-рассказчика, или после нежно спетого романса хорошенькой певички, разношерстная публика объединяется в своих душевных порывах и зал разражается рядом громких аплодисментов с разными выкриками одобрений.

Свободные певички между своими номерами слоняются в зале между публикою и подсаживаются, если нет возражений, к столикам. Пробочная пальба усиливается. Программы артистических исполнений на открытых сценах составляются так, чтобы чем ближе к концу вечера, тем нумера были бы интереснее. Следовательно, все выдающиеся артистки и артисты выступают к концу. Все это делается в тех расчетах, чтобы публика в ожидании лучших нумеров не торопилась бы к отъезду.

В отдельных кабинетах ярмарочных ресторанов идет своя жизнь. Кабинеты занимаются теми компаниями, которые желают провести время хорошо и приятно, и не на виду. Кутежи в этих кабинетах развертываются еще шире, чем в общих залах. Компания обычно в кабинетах своя, между собой не стесняющаяся. Слушается и смотрится только то, что нравится. Артистки и артисты приглашаются в кабинеты по выбору. Здесь очень и асто в плясовой вместе с танцовщицами участвует и сама публика. Бывают в этих кабинетах и вечера на особых основаниях... Но это для меня лишь по слухам. Ни на одном таком вечере быть мне не приходилось. Я на такого рода вечерах был бы лишним человеком и не на своем месте. Мог бы стеснить других и себя.

На общественных же Ярмарочных обедах бывал не один раз. Приходилось также с компанией перебывать в один вечер в нескольких ресторанах. Что делать, наше дело такое. Нельзя, другой раз, и в трактире не побывать. Только везде такт нужен и умение себя держать требуется. Купец по этой части очень чуток и всегда поймет, с кем дело имеет. Если себя перед ним уронить, то все к Вам уважение пропадет. Эта трактирная жизнь в Нижнем-Новгороде с окончанием Ярмарки продолжает тянуться длинной лентой и до будущей Ярмарки. Те же увлечения трактирными заведениями, но уже местными. Провинциальная жизнь во всех губернских городах создается или административными лицами, занимающими видные служебные положения и любящими общество, или же местным дворянством, сохранившим состояния и связи. Последнего в Нижнем нет, а если и есть несколько человек крупных положений, то эти лица бывают в Нижнем только наездами».

Из других наблюдений автора: «Надо знать исторический характер торгово-промышленной жизни города Нижнего-Новгорода. Как и везде, до проявления в России деятельности банков, существующих в нашей отсталой от всего мира родине всего лишь 60-70 лет, торговля в Нижнем Новгороде велась исключительно "на капитал". Векселей не знали, не знали и банков. Лишь тот мог быть купцом, у кого в сундуках хранились денежки. Всякий вел торговлю в пределах своего оборотного капитала. Кредиты допускались в исключительных случаях между собой и были для торговцев очень тяжелы. Когда же начали открываться банки, то торговать стало легче, но все же и банки на первых порах своей деятельности весьма долгое время были в руках своих распорядителей - крупных капиталистов.

Развитие торгово-промышленной жизни в Нижнем-Новгороде несколько десятков лет находилось в крайне тяжелых условиях, что, конечно, несмотря на все особенно благоприятные условия его экономического и географического положения, как города, находящегося в центре нашей многоводной системы, не могло не отразиться на его росте. После шумных Ярмарок, город для дела торговли "тихо опочивал". Все здесь дело в том, что город Нижний-Новгород много лет находился на трех китах, в лице крупнейших Нижегородских фирм: Николая Александровича Бугрова и двух братьев Башкировых (Яков Емельянович Башкиров и Матвей Емельянович Башкиров).

Все делалось в городе по их указке и с их одобрения. Стоило лишь кому-нибудь из средней руки купечества поднять голову и заговорить в Думе или на Бирже погромче, как сейчас же кто-либо из названных тузов поручал своим доверенным заняться в свое время ретивым молодцом. Ходу, конечно, ему уже нигде не давали. Названные крупные фирмы, ведя конкуренцию между собою в торговых делах, на общественном поприще всегда становились на одну точку. Г. Нижний-Новгород, следовательно, находился под гнетом капиталов крупных волжских фирм и, понятно, культурный рост его тормозился».

Согласно переписи 1897 года население Нижегородской губернии, к которой относился город, составляло 1 584 774 человека.