Если в будущем делать маточный участок для размножения растений, нужна земля.
Земля вокруг нашего участка есть. Причём много. Но просто потому, что она выглядит заброшенной, ничьей она не становится.
Поиск в интернете предложил много вариантов, как выяснить судьбу соседних участков. Но самый очевидный оказался самым правильным и простым — сходить в администрацию посёлка и попробовать найти прежних владельцев, их родственников, наследников или правопреемников.
В прошлый приезд я как раз сходила туда и оставила этот вопрос.
7 сентября пришла узнать результат. В администрации подняли старую карту посёлка.
И вот она оказалась очень интересной. На ней — дома, участки, границы. Видно, что когда-то здесь было гораздо больше хозяйств. По сути, на одном листе остался кусок прежней жизни посёлка.
А если посмотреть на современную кадастровую карту — местами почти пустыня.
Заодно решился ещё один земельный вопрос уже по нашему участку.
Пока меня не было, приезжал кадастровый специалист и вынес границы участка в натуру. На земле появились колышки — теперь наконец можно глазами увидеть, где именно заканчивается наше.
И это важно не только ради документов. Теперь понятно, где можно ставить забор.
А дальше будем разбираться с землёй за ним.
Потому что для мятного эксперимента 59 сортов — это ещё грядка.
А для нормального маточного участка земли понадобится уже значительно больше.
В последнем посте про свои банки с растениями писала, что многие растения будто бы путают позднюю осень с весной. В конце октября они снова цветут, как в начале лета. В том числе и злаковая трава в моей лесной банке))
Сегодня по дороге на работу нафотографировала октябрьских цветов: ромашки, клевер, цикорий, тысячелистник, мышиный горошек и многие другие. Цветут, несмотря на начинающиеся ночные заморозки))
Мышиных горошков сегодня больше двух видов видела - растут все, но яркие цветы только у двух были, их и сфотографировала. А вообще, про мышиные горошки у меня пост был: Зоопарк мышиных горошков
А вот одуванчики готовятся к зиме. Молодые листья уже не доросли до "взрослого" размера, и вся розетка прижалась к земле.
Если вокруг мало травы, то такой уснувший на зиму одуванчик похож на большую зелёную звезду.
1/5
Фото зелёных звёздочек листаются)
Вот так вот: клёны у нас уже облетели, золотая осень подошла к концу, а цветов стало будто бы больше, чем месяц назад) Делитесь своими фотографиями позднеосенних цветов))
В пятьдесят шестом году отец повёз мальчишку в Москву, на сельскохозяйственную выставку. В павильоне цветоводства цвели георгины, и мальчик пошёл спросить у женщин, где такие берут. Ему ответили: в сентябре будем выкапывать, приезжай, что останется — отдадим. Осенью они с отцом приехали, и им отдали остатки, двенадцать сортов.
Мальчишку звали Олег Дороганов. Родился он в войну, в холодном декабре сорок третьего, вдали от всякого сада: отца, из русских немцев, сослали на поселение, мать поехала за ним. Потом родителей реабилитировали и разрешили построить дом под Тулой. С тех двенадцати сортов и пошла его коллекция.
Олег Дороганов, фото - Александра Шулепова.
Георгины он уже не бросал никогда. Отслужил четыре года на флоте, выучился, женился, вырастил четверых детей и почти сорок лет учил химии и биологии в вечерней школе. Первые собственные сорта вывел в семидесятые — и с тех пор только этим по-настоящему и жил.
Как вообще выводят новый георгин, какого ещё нет ни у кого? Сеют семена. Вот только из семечка георгин почти никогда не повторяет родительский куст: соберёшь семена с любимого цветка, а вырастет что-то совсем другое.
Причина — в его природе. У человека два набора хромосом, а у садового георгина целых восемь, и при каждом скрещивании они тасуются заново. Оттого георгин и бывает почти любого цвета — кроме голубого, голубым он быть не умеет. А каким выйдет на этот раз, заранее не скажет никто.
Бывают и такие георгины.
Однажды у Дороганова так вышел жёлтый цветок, будто его обрызгали красной краской. Он счёл это браком и без раздумий от цветка избавился. А вскоре оказалось, что пёстрые георгины как раз вошли в Европе в моду. Родительские кусты уцелели, и четыре года ушло, чтобы вывести такой же заново. Так появилась «Готика».
Георгин Готика.
Поэтому в деле он берёт числом и бывает беспощаден. «Я человек добрый, — говорит про себя Дороганов, — а в своём деле диктатор». Из тысячи сеянцев первого года он оставляет полсотни, потом семнадцать, а до имени и места в саду доходят от силы пять.
Каждое лето, по его словам, он ходит беременный. Георгины распускаются ночью, и на заре он бежит в сад смотреть, что за ночь родилось. Участок у него размечен, как людская жизнь: вот роддом — родительские кусты, вот загс — папка, куда вписывают имя новому сорту, а вот штрафная рота, дальний угол для тех, кто капризничает и не хочет расти.
Удачный же сеянец семенами не повторишь — выйдет снова лотерея. Сберечь его можно только живым: клубнем или срезанным с него черенком. Почки у георгина сидят на корневой шейке, у основания стебля, и клубень с кусочком этой шейки повторит цветок в точности. Такие клубни-сеянцы у Дороганова помечены красными треугольничками.
Клубни георгинов.
А после первых морозов у него начинается то же, что у всякого дачника с георгинами, только иного размаха. Почерневшую ботву скашивают, тысячи клубней выкапывают, моют, просушивают и уносят в подвал. И ни один из сотен сортов при этом нельзя перепутать.
Клубни он рассылает почтой, и георгины его растут по всей стране, от Калининграда до Сахалина. А каждый сентябрь, в день рождения Толстого, он везёт цветы в Ясную Поляну, на могилу писателя. Среди них — золотой сорт, который он так и назвал: «Граф Лев Толстой».
Георгин Граф Лев Толстой.
Однажды Дороганова везли на скорой, и он уже решил про себя, что это конец. Тут на телефон позвонили из Парижа: просили прислать на выставку новый сорт. «Нельзя мне помирать, доктор, дело появилось», — сказал он. Доктор засмеялся. На ту выставку улетело «Поле Куликово».
А те двенадцать сортов, что ему когда-то отдали «что, мол, останется», он помнит до сих пор.
После первого заморозка двор у подъезда будто выключили. Бархатцы почернели за одну ночь, настурция повисла на решётке мокрыми тряпочками, от циннии остались поникшие головы на голых стеблях.
И только дубки стоят как ни в чём не бывало — те самые мелкие садовые хризантемы, жёлтые и сиреневые пуговки над резным, похожим на дубовый, листом. За эти листья их и прозвали дубками.
Хризантемятся.
А один куст, крайний, у самого фонаря, зелёный. Ни цветка, ни бутона, будто лето для него ещё не кончилось. Цветут дубки и так позже всех в саду, но этот отбился совсем: соседи давно отгорели, а он всё тянет. Пройдёшь мимо — подумаешь: пересортица, достался слабый кустик. А кустик самый обыкновенный. Всё дело в фонаре над ним.
Дубок, видите ли, целое лето чего-то ждёт, и ждёт не тепла — тепла к осени как раз всё меньше. Ждёт он длинной ночи. Пока ночи стоят короткие, он копит силы и молчит.
А желуди где?
А ночи, если приглядеться, растут с самого разгара лета: после Иванова дня они начинают прибывать, сперва на минуты, потом всё заметнее. И вот к концу лета темнота дорастает до той черты, за которой куст наконец решается: пора.
Решится — и примется закладывать бутоны, а им ещё наливаться и раскрываться недели три. Оттого дубки и зацветают, когда вокруг всё давно отцвело. У каждого сорта черта своя: кому хватает ночи покороче, тот распускается ещё в августе, а поздним подавай глухую осеннюю темень.
Странные грибы у вас уродились.
И вот что занятно: считает ночи вовсе не макушка, где потом вспыхнут цветы. Считает их лист. Это он где-то в своих тканях ведёт счёт темноте и, когда её наберётся вдоволь, посылает к верхушке весть: можно. Весть идёт по живым жилкам, от листа к спящей почке, и почка трогается.
Тут-то и подводит фонарь. Листу мало, чтобы ночь была просто долгой, — ему нужно, чтобы она была целой, без единой засветки посреди. А фонарь горит до рассвета. Нам его свет кажется пустяшным, под ним и газету не разберёшь.
Да только листу хватает с лихвой: однажды в опыте дикой хризантеме посреди ночи зажгли красную лампу всего на десять минут — и она так и не зацвела. Лист видит, что темнота прохудилась, сбивается со счёта и вести не шлёт.
А с этими что случилось.
Та же беда и под лампой у крыльца, и там, где над клумбой всю ночь горит окно.
Докопался до этого в тридцатые годы московский учёный Михаил Чайлахян. Оранжерею его института занимали опыты с хризантемой и другими растениями короткого дня, и по вечерам, после солнца, в ней дотемна жгли электрические лампы. На хризантемах он и показал, что приказ зацвести рождается не в цветке, а в листе и уже оттуда идёт по стеблю к почке.
Институт физиологии растений имени К. А. Тимирязева.
Сам этот приказ он считал особым веществом. Разглядеть его удалось лишь много лет спустя, когда Чайлахяна давно не было на свете: оказалось — крохотный белок, что снимается с листа и по жилкам доходит до почки.
На той же причуде хризантемы держится, между прочим, целый промысел. Срезанную хризантему у нас продают в любой месяц — к Восьмому марта, в июльскую жару, под самый Новый год. А ведь по природе ей положен один-единственный срок.
Хитрость простая: в теплице с хризантемой делают ровнёхонько то же, что фонарь творит во дворе, только нарочно. Ночами жгут над ней лампы, чтобы длинной ночи не вышло и куст не торопился цвести. А придёт пора срезать к празднику — ей устраивают ночь: гасят свет или накрывают грядку плотной чёрной тканью.
В Японии этот фокус поставлен на такую ногу, что его видно из окна поезда. Есть там тёплый полуостров Ацуми, где хризантем растят больше, чем в любом другом уголке страны. Осенью тамошние теплицы по ночам горят красным, не давая цветам сосчитать темноту, — чтобы те не спешили и попали на прилавок к зиме, когда и цена выше. Это зарево так и зовут — город, не знающий ночи.
А над нашим подъездом фонарь всё так же загорается в сумерки и гаснет под утро. Под ним зеленеет один-единственный куст без единого цветка. А шагах в трёх от него, куда свет не достаёт, такой же дубок стоит весь в жёлтых пуговках.
