Продолжение статьи "Статья третья. Функция минимизации потерь и её апостолы"

Из цикла статей "Демократия: Ребёнок на водительском сиденье"

Третья статья этого цикла описала механизм предиктивного динамически адаптируемого противодействия – способность капитализма перерабатывать любое сопротивление в энергию собственного расширения. Грамши показал, как гегемония ограничивает пространство мыслимых альтернатив. Маркузе – как толерантность нейтрализует критику, одновременно легитимируя систему. Болтански и Кьяпелло – как рекуперация превращает бунт в корпоративный слоган. Кляйн – как шок перескакивает стадии общественного согласия. Фишер зафиксировал результат: невозможность даже вообразить альтернативу.

Но третья статья оставила вопрос открытым: что происходит, когда рекуперация становится настолько эффективной, что несъеденный остаток – те реальные, необратимые завоевания, которые система не смогла переварить – стремится к нулю?

Ответ: наступает тупик. Состояние, которое легко спутать со стабильностью, но которое является её противоположностью. Тупик – не заморозка. Тупик – деградация без альтернативы. Система продолжает генерировать кризисы, но кризисы перестают трансформировать, потому что инфраструктура трансформации – способность общества к анализу, к организации, к формулированию альтернативы – разрушена той же системой, которая кризисы производит.

Кризис как единственный механизм трансформации

Начнём с наблюдения, которое проходит через все предыдущие статьи красной нитью, но до сих пор не было проговорено в полном объёме.

Ни одно масштабное институциональное изменение в истории не было результатом осознания его необходимости. Каждое – результат кризиса, сделавшего удержание прежнего порядка невозможным.

Вестфальский мир (1648) – не результат просвещения, а результат тридцатилетнего истощения, уничтожившего треть населения Центральной Европы. Стороны договорились не потому, что поумнели, а потому, что физически не могли продолжать. Фабричные законы XIX века – не результат морального прозрения фабрикантов, а результат угрозы революции: рабочие бунтовали, армия стреляла, и стоимость подавления начала превышать стоимость уступок. Социальное государство XX века – «Новый курс» Рузвельта (New Deal), Национальная служба здравоохранения Великобритании (NHS), европейские системы социального страхования – не результат доброй воли элит, а результат двух мировых войн и Великой депрессии, которые сделали невозможным возврат к принципу невмешательства (laissez-faire) без риска социалистической революции.

Паттерн устойчив: трансформация происходит, когда цена удержания прежнего порядка превышает цену изменений. Не раньше.

Но этот механизм работает при одном условии, которое до недавнего времени выполнялось автоматически: после кризиса должны остаться люди, институты и коммуникационные каналы, достаточные для выработки новой договорённости. Вестфальский мир был возможен, потому что выжившие были достаточно измотаны, чтобы пойти на компромисс, но достаточно организованы, чтобы его оформить. Рузвельт смог реализовать «Новый курс», потому что к 1933 году существовали профсоюзы, прогрессивное крыло Демократической партии с наработанной программой – наследие Прогрессивной эры (Progressive Era) начала XX века – и политическая машина для её реализации.

Вопрос, который определяет содержание этой статьи: что происходит, когда кризис наступает, а инфраструктуры трансформации больше нет?

Поликризис: когда системы ломаются одновременно

Термин «поликризис», популяризированный историком Адамом Тузом и подхваченный Всемирным экономическим форумом в Докладе о глобальных рисках (Global Risks Report) 2023 года, описывает ситуацию, в которой множественные кризисы взаимодействуют, усиливая друг друга непредсказуемым образом. Климат, финансы, пандемии, геополитика, технологические риски – каждый из них серьёзен сам по себе, но их каузальное переплетение производит последствия, превышающие сумму отдельных кризисов.

Лоуренс, Янцвуд и Гомер-Диксон из Каскадного института (Cascade Institute, 2022) дали формальное определение: глобальный поликризис возникает, когда кризисы в множественных системах оказываются каузально переплетены настолько, что значительно ухудшают перспективы человечества. Ричард Хайнберг (журнал World Literature Today, 2024) формулирует жёстче: «Столько новых серьёзных угроз появляется и так быстро, что было введено слово для описания этой беспрецедентной конвергенции рисков».

Дэвид Манхейм (ScienceDirect, 2020) в статье «Гипотеза хрупкого мира» (The Fragile World Hypothesis) предложил концепцию, прямо релевантную для нашего анализа: простое накопление технологических возможностей может само по себе вести к хрупкости цивилизации и, без сильных контрсил, к её коллапсу по умолчанию. Не «чёрный лебедь» – не единичная катастрофа, – а системная хрупкость, нарастающая с каждым слоем сложности. Экономические стимулы к эффективности систематически подрывают устойчивость: производство «точно в срок» (just-in-time) дешевле, но уязвимее; глобальные цепочки поставок оптимальны по издержкам, но одно звено ломается – и встаёт весь конвейер. Пандемия COVID-19 продемонстрировала это с хрестоматийной наглядностью: мировая экономика, оптимизированная под максимальную эффективность, оказалась не способна справиться с перебоем в производстве медицинских масок – простейшего изделия, которое технологически ничего не стоит, но которое негде было производить, потому что производство было сосредоточено в одном регионе.

Корпорация RAND в 2024 году опубликовала «Оценку глобальных катастрофических рисков» (Global Catastrophic Risk Assessment) – отчёт, подготовленный по заказу Министерства внутренней безопасности США в соответствии с Законом об управлении глобальными катастрофическими рисками (Global Catastrophic Risk Management Act, 2022). Оценивались шесть категорий угроз: искусственный интеллект, астероиды, биологические угрозы, извержения супервулканов, ядерные риски и климатические изменения. Отчёт констатировал: мир сталкивается с рисками, способными нанести серьёзный ущерб цивилизации в глобальном масштабе или привести к вымиранию человечества.

Для нашего анализа поликризис важен не как каталог угроз – катастрофических сценариев хватает – а как структурная характеристика среды, в которой должна происходить трансформация. Каждый предыдущий трансформирующий кризис – Тридцатилетняя война, Великая депрессия, мировые войны – был, при всей разрушительности, относительно изолированным: военный, экономический, социальный. Общество могло мобилизовать незатронутые ресурсы для ответа. Поликризис – состояние, в котором все системы деградируют одновременно, и ресурсы для ответа на один кризис изымаются из ответа на другой. Неравенство обостряет поляризацию, поляризация блокирует климатическую политику, климатические изменения порождают миграцию, миграция усиливает поляризацию – и петля затягивается. Ответ на каждый отдельный вызов требует ресурсов, которые отбираются у ответа на все остальные.

Демократический откат: восьмой год подряд

На фоне нарастающей системной хрупкости демократические институты – тот самый механизм, который в предыдущие столетия обеспечивал хотя бы минимальную обратную связь между обществом и властью – деградируют с ускорением.

Международный институт демократии и содействия выборам (International IDEA, Стокгольм) в докладе «Состояние глобальной демократии 2024» констатировал: 2023 год стал седьмым подряд годом, в котором страны с чистым демократическим снижением превосходили числом страны с прогрессом – самая длительная полоса устойчивого снижения за всё время наблюдений с 1975 года. К 2024 году полоса продолжилась – и стала восьмой. 82 страны – почти половина из 173 охваченных – испытали снижение хотя бы по одному ключевому показателю. Доклад описал глобальную демократическую ситуацию как «состояние устойчивого снижения без признаков немедленного восстановления».

Институт «Разновидности демократии» (V-Dem, Университет Гётеборга) фиксирует третью волну автократизации, продолжающуюся с 2010 года – с момента, когда число либеральных демократий достигло исторического максимума. Более половины всех эпизодов автократизации за период 1900–2023 годов имеют U-образную форму: за снижением следует частичное восстановление. Но текущая волна пока не показывает признаков разворота.

Бенно Торглер (Квинслендский технологический университет, 2025) в динамической модели демократического отката, опубликованной в виде рабочего документа, интегрировал три переменные: целостность институтов, электоральный баланс и поляризацию. Его ключевой вывод: в некоторых системах могут возникать точки невозврата, когда поляризация достигает уровней, необратимо разрушающих электоральный баланс. Модель показывает, что даже в зрелых демократиях «высокоэффективная электоральная система более уязвима к дестабилизации, когда поляризация растёт» – парадокс, в котором качество механизма усиливает его хрупкость. Чем точнее настроена демократическая машина, тем сильнее по ней бьёт поляризация – потому что в хорошо работающей системе больше точек, куда можно вставить клин.

Стивен Левицки и Дэниел Зиблатт в книге «Как умирают демократии» (How Democracies Die, 2018) идентифицировали два негласных правила, на которых держится демократия: взаимную толерантность (признание оппонента легитимным участником процесса, а не экзистенциальным врагом) и институциональную сдержанность (отказ от использования формально легальных, но разрушительных для системы полномочий). Оба правила систематически разрушаются – и не только в «молодых демократиях», но и в старейших.

Фонд Карнеги за международный мир (Carnegie Endowment for International Peace) в сравнительном анализе (2025) отметил: администрация Трампа «сжала в первые недели открытого неповиновения и институционального разрушения то, на что ушли месяцы в Венгрии Орбана и годы в Польше при партии PiS». Скорость эрозии нарастает. И это не свойство конкретного лидера, а свойство самой среды: общества, в котором фрагментация мышления снизила порог сопротивления настолько, что действия, ранее немыслимые, воспринимаются как очередной эпизод в ленте новостей.

Петля фрагментации: когда обратная связь разрушена

В третьей статье была обозначена петля положительной обратной связи: фрагментация мышления → снижение порога шока → более частое открытие окна Овертона → реализация пакетов реформ → дезориентация → усиление фрагментации. Здесь эту петлю необходимо развернуть до полного анализа, потому что именно она объясняет переход от рекуперации к тупику.

Храповик, описанный в третьей статье, работал на памяти. Рабство не вернётся – потому что общество помнит, почему оно было отменено. Детский труд не станет нормой – потому что живо знание о том, почему он был запрещён. Каждый «несъеденный остаток» сдвигал базовую линию, от которой отсчитывался следующий цикл.

Но память – не данность. Она не существует сама по себе – она поддерживается институтами: образованием, которое передаёт контекст; медиа, которые обеспечивают аналитику; общественными организациями, которые хранят традицию борьбы; семьями, в которых старшие рассказывают, как было «до». Когда эти институты разрушены или коммерциализированы – память эродирует. Не мгновенно, не катастрофически – а постепенно, незаметно, как вода подтачивает камень.

Что происходит на практике: восьмичасовой рабочий день не отменён юридически, но де-факто не действует для миллионов людей в так называемой «экономике заказов» (гиг-экономике). Курьер Deliveroo работает 12–14 часов – формально он «независимый подрядчик», а не наёмный работник, и трудовое законодательство к нему не применяется. Таксист Uber не имеет больничного и пенсии – но он «предприниматель». Суть завоевания сохранена в законе – но механизм его обхода встроен в новую экономическую модель. Рекуперация работает через переименование: не «эксплуатация», а «гибкость»; не «бесправие», а «свобода».

Трудовые права не уничтожены – они обойдены. Экологические нормы не отменены – они размыты. Социальное государство не демонтировано – оно «оптимизировано». Храповик формально на месте, но зубцы стёсаны: обратный ход не требует формальной отмены завоеваний – достаточно выхолащивания их содержания при сохранении формы. Слово осталось – смысл ушёл.

Фрагментация мышления гарантирует, что этот процесс остаётся невидимым. Человек, неспособный выстроить каузальную цепочку «экономика заказов → отсутствие трудовых прав → ухудшение условий жизни → рост неравенства → политическая радикализация», видит каждый элемент по отдельности, но не связывает их в систему. Он знает, что «всё плохо», но не может объяснить почему – и не может сформулировать альтернативу, потому что для формулирования альтернативы нужно сначала диагностировать проблему. А для диагностики нужна способность к последовательному анализу – та самая способность, которую информационная среда систематически разрушает.

Общество, утратившее способность к каузальному анализу, не может ни диагностировать проблему, ни сформулировать альтернативу, ни организовать сопротивление. Оно может только реагировать – эмоционально, фрагментарно, в формате, который немедленно монетизируется платформами. Пост в социальной сети, набравший тысячу «лайков», создаёт иллюзию действия – и рассеивает энергию, которая могла бы быть направлена на реальное изменение.

Евросоюз: лаборатория тупика

Все описанные процессы – поликризис, демократический откат, фрагментация, эрозия завоеваний – присутствуют повсюду. Но существует система, в которой они проявились с особенной наглядностью, потому что стартовая позиция казалась идеальной. Евросоюз – витрина демократического проекта: наднациональное управление, верховенство права, социальное государство, мирное объединение бывших врагов. Показать механику тупика на примере витрины – значит показать, что тупик не следствие «плохого управления» конкретной страны, а свойство системы.

Каузальная цепочка состоит из шести звеньев, каждое из которых документировано.

Звено первое: дешёвая энергия как основа иллюзии (1991–2008).

Распад Советского Союза создал для Европы одновременно три потока. Первый – дешёвое сырьё: к 2021 году 40% газа, 27% нефти и 46% угля, потребляемых ЕС, поступали из России. Германия зависела от российского газа более чем на 60%. Энергия была дешёвой, стабильной и, казалось, бесконечной. Немецкая промышленность – автомобили, химия, машиностроение – строила свою конкурентоспособность на дешёвом газе, как когда-то британская промышленность строила свою – на дешёвом угле. Как отмечает исследование, опубликованное в Springer (Перович, 2024), ключевая фаза зависимости пришлась не на Холодную войну, а именно на 1990–2000-е годы, когда либерализация газового рынка ЕС парадоксально усилила позиции «Газпрома»: компания получила возможность выходить на розничные рынки европейских стран, создавать совместные предприятия, инвестировать в хранилища и распределительные сети.

Второй поток – деньги российских олигархов. Лондон – «Лондонград», как его стали называть журналисты и исследователи, – превратился в крупнейший хаб для капитала, выведенного из постсоветской экономики. По данным организации Transparency International, не менее £1,5 миллиарда в британской недвижимости принадлежит россиянам, связанным с Кремлём или подозреваемым в финансовых преступлениях; реальная цифра, по оценкам агентства Bloomberg, многократно выше из-за использования офшорных компаний и подставных структур. Программа так называемых «золотых виз» (Tier 1 Investor Visa), введённая правительством Джона Мейджора в 1994 году, привлекла тысячи состоятельных россиян: одна пятая всех виз с 2008 года была выдана российским гражданам. Совместный доклад Министерства внутренних дел и Казначейства Великобритании (2020) констатировал: программа была «эксплуатирована», а «значительный объём российских или связанных с Россией незаконных финансов проходит через экономику Великобритании» и вкладывается в «элитную недвижимость, частные школы, предметы роскоши и пожертвования культурным институциям». Аналогичные потоки шли через Кипр, Мальту, Монако, Лазурный Берег – формируя по всей Европе прослойку, заинтересованную в сохранении статус-кво.

Третий поток – рынки сбыта: сотни миллионов постсоветских потребителей, жаждущих западных товаров, от автомобилей до бытовой техники и одежды.

Совокупный эффект трёх потоков: видимость процветания, которое казалось заслуженным – результатом «европейской модели», европейских ценностей, европейской эффективности. На деле значительная часть этого процветания представляла собой геополитическую ренту от чужого распада. Институт Брукингса (Brookings Institution, март 2025) отмечает, что последующий отказ от российской энергии обошёлся Европе «тяжёлыми ударами по энергоёмким отраслям, спорными субсидиями, политикой "разори соседа" и обострением политических напряжений внутри и между европейскими странами». Цена зависимости стала видна лишь тогда, когда зависимость пришлось разрывать. А до того – она выглядела как успех.

Звено второе: евро как катализатор пузырей.

Создание Европейского валютного союза и введение единой валюты произвели побочный эффект, который экономисты впоследствии описали как «финансовое ресурсное проклятие» (термин из рецензируемой статьи в журнале Review of International Political Economy, 2021). Европейский центральный банк установил единую процентную ставку для всей еврозоны. Ставка была рассчитана на медленно растущее ядро – прежде всего Германию. Для периферийных экономик – Испании, Ирландии, Греции, Португалии – эта ставка оказалась слишком низкой: реальные процентные ставки (с поправкой на инфляцию) были отрицательными на протяжении большей части 2000-х годов.

Результат описан в энциклопедии Britannica Money: финансовые рынки стали воспринимать риск кредитования Греции как почти равный риску кредитования Германии – хотя структура экономик, фискальная дисциплина и производительность различались кардинально. Периферийные страны получили доступ к дешёвым кредитам, рассчитанным на немецкую экономику – и начали заимствовать так, будто они Германия. Деньги хлынули в недвижимость: в Испании строилось больше жилья, чем во Франции, Германии и Великобритании вместе взятых. В Ирландии цены на жильё выросли втрое за десятилетие. Как показали исследователи (Review of International Political Economy, 2021), дешёвый кредит стал аналогом природного ресурса: его изобилие превратилось в проклятие – «парадокс изобилия, при котором актив становится пассивом».

Периферийные страны, как отмечается в исследовании из ResearchGate, «получили высокие кредитные рейтинги благодаря вступлению в валютный союз и использовали чрезвычайно низкие процентные ставки для финансирования растущего государственного сектора и щедрых систем социального обеспечения вместо принятия более строгой фискальной дисциплины». Маастрихтский договор ограничивал дефицит бюджета тремя процентами ВВП, а госдолг – шестьюдесятью процентами. Греция нарушала оба критерия каждый год с момента вступления в еврозону в 2001-м – но никакого реального механизма принуждения не существовало.

Звено третье: эйфория и ослабление бдительности.

На фоне потоков дешёвой энергии, олигархических денег и кредитного пузыря в Европе сформировалась политическая эйфория. Расширение ЕС на восток (2004 – десять новых членов, 2007 – Болгария и Румыния) воспринималось как триумф: «история закончилась, мы победили». Параллельно – расширение НАТО: Польша, Чехия, Венгрия (1999), балтийские государства, Румыния, Болгария (2004).

Здесь необходимо затронуть тему, которая остаётся дискуссионной в академическом сообществе, но игнорировать которую значило бы обеднять анализ. В феврале 1990 года, в контексте переговоров об объединении Германии, госсекретарь США Джеймс Бейкер трижды использовал формулировку «ни дюйма на восток» в разговоре с Горбачёвым – это зафиксировано в рассекреченных документах, опубликованных Архивом национальной безопасности при Университете Джорджа Вашингтона. Историк Мэри Элиз Саротт (Йельский университет) в фундаментальном исследовании «Ни дюйма» (Not One Inch, 2021) показала: заверения были даны устно, юридически не оформлены, и администрация Буша-старшего быстро отошла от них. Саротт заключает: «ни Горбачёв, ни Бейкер не были полностью честны о том, что было сказано и что это значило». Сам Горбачёв давал противоречивые показания: в одних интервью подтверждал существование обещания, в других (Kommersant, 2014) заявлял: «Тема расширения НАТО вообще не обсуждалась, она не поднималась в те годы».

Для нашего анализа важно не юридическое содержание обещания, а политическая реальность: расширение, проведённое на фоне эйфории, было воспринято Россией как нарушение духа договорённостей – со всеми последствиями, которые проявились позже. Эйфория позволяла не думать о том, как эти последствия могут выглядеть.

Стратегическое мышление подменялось инерцией успеха. Зачем пересматривать курс, если всё и так работает? Зачем задаваться вопросом о долгосрочных рисках, если краткосрочные показатели великолепны? Высокие доходы амортизировали ошибки: когда денег много, плохие решения не видны – их последствия покрываются ростом. И к власти на этом фоне приходили политики, чьим главным навыком была не стратегическая компетенция, а медийная привлекательность – потому что в системе, которая «работает сама», стратег не нужен, нужно лицо для камеры.

Звено четвёртое: 2008 – конец иллюзии.

Мировой финансовый кризис обнажил всё. Пузыри лопнули. Испания обнаружила, что её банковская система завязана на строительный сектор, который рухнул: банку Bankia потребовался бейлаут в 19 миллиардов евро, поверх уже вложенных 4,5 миллиардов. Ирландия – что банки выдали кредитов на суммы, многократно превышающие ВВП страны: долг правительства подскочил с 25% ВВП в 2007-м до 79% к 2010-му исключительно за счёт спасения банковской системы. Греция – что десятилетие фискальной нечестности (систематическая фальсификация статистики, зафиксированная докладом Европарламента 2014 года: «проблематичная ситуация Греции была в том числе следствием статистического мошенничества в годы, предшествовавшие программе») привело к долгу, который невозможно обслуживать.

Каждая из стран группы PIGS (Португалия, Италия, Греция, Испания – аббревиатура, придуманная финансовыми аналитиками с жестокостью, типичной для индустрии) пришла к кризису по-своему, но механизм был общим: дешёвый кредит + слабый контроль + эйфория = катастрофа.

Как отметил Федеральный резервный банк Сент-Луиса в анализе: «Финансовые рынки недооценили два типа риска: масштаб проблемы суверенного долга и значительную подверженность европейской банковской системы этому долгу».

Звено пятое: жёсткая экономия как шоковая терапия.

И вот здесь включился механизм, описанный в третьей статье: доктрина шока в чистом виде.

Тройка – Еврокомиссия, Европейский центральный банк, Международный валютный фонд – навязала кризисным странам программы жёсткой экономии (austerity). Греция приняла четырнадцать пакетов мер между 2010 и 2017 годами: сокращение пенсий, урезание здравоохранения, снижение минимальной зарплаты, увеличение пенсионного возраста, приватизация государственных активов. Программы, которые в нормальных условиях не прошли бы ни через один парламент, были проведены под давлением кредиторов в момент шока – когда альтернативой было суверенное банкротство.

Леви-институт экономики при Бард-колледже (Levy Economics Institute of Bard College) описал происходящее прямым текстом: «Греческая экономика и общество подвергаются шоковой терапии того типа, который описан Наоми Кляйн в "Доктрине шока", с явной целью институционализации экстремального неолиберального порядка. Зарплаты неуклонно снижаются до уровня 1970-х... права работников практически исчезли... социальные службы демонтируются».

Нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц заключил: Тройка «использовала плохие модели и прогнозы», а программа помощи была «помощью не стране, а западным банкам, которые не провели должную проверку рисков». Деньги, полученные Грецией от кредиторов, в значительной части возвращались тем же кредиторам – в виде процентов и погашения долга. Как писал Якобидес в Harvard Business Review: «Тройка одолжила деньги Греции, чтобы та заплатила банкам, которые должны были нести убытки сами – потому что хрупкость французских и немецких банков делала другие варианты невозможными».

Кульминация – референдум 5 июля 2015 года. 61% греков при явке 62,5% проголосовали против условий Тройки. Правительство Алексиса Ципраса – избранное на платформе отказа от жёсткой экономии – подчинилось Тройке через две недели после референдума. Голосование состоялось. Голос был услышан. Голос был проигнорирован. Демо-версия из второй статьи – в действии, буквально и без метафор: граждане потыкали кнопки, а решение приняли другие люди, в другой комнате, на другом этаже.

Исследователь Цесмелис (Athens Journal of Law, 2021) подвёл итог: «Институции Европы непреклонны в приоритизации ордолиберальной идеологии единого рынка над концепциями государства благосостояния отдельных стран-членов». Ордолиберализм – немецкая экономическая доктрина, утверждающая, что государство должно гарантировать рыночный порядок, но не вмешиваться в распределение – стала неписаной конституцией еврозоны. Как отметил немецкий экономист Юрген Старк, бывший член правления ЕЦБ: «Различия в экономических взглядах проистекают из исторического опыта и культурных особенностей» – и под «культурными особенностями» он прямо указывал на немецкую ценность индивидуальной ответственности как определяющий фактор.

Звено шестое: радикализация как результат.

Каузальная цепочка – иллюзия процветания → скрытые ошибки → шок → шоковая терапия в интересах кредиторов → отчуждение граждан – завершилась предсказуемым результатом: радикализацией.

По данным Института Атлас по международным делам (Atlas Institute for International Affairs, 2025), «Альтернатива для Германии» (AfD) удвоила поддержку: с 11,28% на федеральных выборах 2021 года до 20,8% на федеральных выборах февраля 2025-го. «Национальное объединение» (Rassemblement National) Марин Ле Пен набрало 37% голосов – совместно с партией «Отвоевание» (Reconquête) Эрика Земмура – на европейских выборах 2024 года, что стало историческим рекордом. «Братья Италии» (Fratelli d'Italia) Джорджи Мелони – партия с неофашистскими корнями – возглавила правительство Италии с 2022 года, набрав более 28% на тех же евровыборах. Партия свободы (PVV) Герта Вилдерса вошла в правительство Нидерландов. По данным Международной ассоциации юристов (International Bar Association, 2024), семь стран ЕС – Хорватия, Чехия, Финляндия, Венгрия, Италия, Нидерланды и Словакия – имеют правые и ультраправые партии в правительстве.

Институт Атлас фиксирует причины: «идеальный шторм» из экономического недовольства, миграционных тревог, политического недоверия и евроскептицизма. Издание The Conversation (2024) отмечает обратную реакцию против Европейского зелёного курса (European Green Deal), где «экстремистские группы атакуют экологический переход как "карательный"». Издание Outside The Case (2025) констатирует: «К 2026 году правые перешли от "протестного голоса" к жизнеспособной управляющей силе»; «санитарный кордон» (cordon sanitaire) – практика отказа от коалиций с ультраправыми – ослабел; центристские партии вынуждены принимать более жёсткие позиции, чтобы конкурировать. Весь политический спектр сместился вправо.

Евросоюз – не несостоявшееся государство. Он – лаборатория тупика: система, которая начала с лучших стартовых условий в истории – мир, процветание, институты, верховенство права – и пришла к деградации без альтернативы. Дешёвая энергия маскировала структурные проблемы. Пузыри раздувались на эйфории. Кризис 2008 года обнажил хрупкость. Шоковая терапия перераспределила ресурсы вверх. Граждане, утратившие влияние, радикализировались. Но радикализация не создала альтернативу – она создала реакцию. Не «как изменить систему», а «кто виноват» – мигранты, Брюссель, «элиты». Фрагментация мышления не позволяет выстроить каузальную цепочку – а без каузального анализа невозможна ни диагностика, ни альтернатива. Только гнев. Гнев без адреса.

Тупик как состояние: деградация без альтернативы

Теперь можно определить тупик точно.

Тупик – не замороженное состояние. Он динамичен. Система продолжает генерировать кризисы – потому что кризис является эмерджентным свойством системы, как было показано в третьей статье. Кризисы продолжают перерабатываться рекуперацией. Но каждый цикл оставляет чуть меньше несъеденного остатка, чуть сильнее фрагментирует мышление, чуть глубже подрывает способность к формулированию альтернативы.

Аналогия из термодинамики здесь работает не как украшение, а как структурное описание. Второе начало термодинамики: энтропия (мера беспорядка) в замкнутой системе не убывает. Локальный порядок – прибыль, рост, технологические инновации – может поддерживаться, но только за счёт увеличения беспорядка в окружении: экологическая деградация, разрушение социальных связей, истощение когнитивных ресурсов населения, эрозия демократических институтов. Каждая единица порядка внутри системы производит больше единиц беспорядка снаружи. Тупик наступает, когда цена поддержания локального порядка превышает ресурсы, доступные в окружении. Система продолжает функционировать – но среда, в которой она функционирует, деградирует быстрее, чем система успевает её эксплуатировать.

Это не абстракция. Конкретно: промышленность генерирует прибыль, но разрушает климат. Цифровые платформы генерируют вовлечённость, но разрушают способность к анализу. Финансовые рынки генерируют доходность, но разрушают стабильность. Каждый из этих процессов рационален по отдельности – и иррационален в совокупности.

Капиталистический реализм Фишера в этой рамке приобретает ещё более тревожное звучание. Он описывал состояние, в котором «альтернатива немыслима». Тупик – терминальная фаза этого состояния: немыслим не только выход, но и сам диагноз. Человек не просто не видит выхода – он не видит, что заперт. Он не может сформулировать проблему, потому что для формулирования проблемы нужны когнитивные ресурсы, которые фрагментированная информационная среда систематически истощает. Рыба не знает, что живёт в воде – потому что вода – всё, что она знает.

Парадокс кризиса: почему выход через катастрофу больше не работает

Вернёмся к началу статьи: кризис – единственный проверенный механизм трансформации. Но механизм работает при четырёх условиях, каждое из которых сегодня подорвано.

Первое: общество сохраняет способность к организации. В XIX–XX веках существовали профсоюзы, партии, церкви, общинные структуры – горизонтальные связи, позволявшие координировать ответ на кризис. Рабочие могли не просто протестовать – они могли организовать забастовку, остановить производство, принудить к переговорам. Сегодня профсоюзы ослаблены (в частном секторе многих стран – маргинальны), политические партии превратились в медийные машины по сбору голосов, церкви утратили общественное влияние, а цифровые «сообщества» не обладают организационной плотностью для координированного действия в реальном мире. «Группа в социальной сети» – не профсоюз: она может собрать подписи, но не может остановить конвейер.

Второе: существуют артикулированные альтернативы. В 1930-х, когда Рузвельт запускал «Новый курс», существовала наработанная программа – наследие Прогрессивной эры. Кейнсианство предлагало связную альтернативу политике невмешательства. Социал-демократия европейского образца демонстрировала модель, доказавшую жизнеспособность. Сегодня – капиталистический реализм Фишера: альтернативные экономические модели либо дискредитированы (советский опыт используется как аргумент против любой альтернативы), либо не артикулированы до уровня реализуемой программы. Лозунг «Мы – 99%» (We are the 99%) – мощный диагноз. Но что дальше? Какова программа? Кто её реализует? Через какие институты?

Третье: коммуникационная инфраструктура не монополизирована. В XX веке существовала рабочая пресса, партийные газеты, независимые радиостанции – каналы, через которые альтернативный взгляд мог достичь массовой аудитории. Сегодня информационная среда контролируется платформами, чья бизнес-модель монетизирует вовлечённость, а не информированность. Алгоритмы продвигают контент, генерирующий эмоцию, – и маргинализируют контент, требующий анализа. Трёхминутный ролик с криком «всё пропало!» наберёт миллион просмотров; тридцатистраничный анализ причин – три тысячи.

Четвёртое: когнитивные ресурсы населения не истощены. Избиратель 1930-х годов мог не иметь образования – но он не подвергался непрерывной бомбардировке фрагментированной информацией, разрушающей способность к последовательному мышлению. Его когнитивные ресурсы были ограничены – но не истощены. Между «мало знать» и «не мочь думать» – пропасть. Первое исправляется образованием. Второе – нет, потому что среда, разрушающая мышление, продолжает действовать и после того, как знания получены.

Все четыре условия подорваны одновременно. Кризис, который мог бы стать точкой трансформации, проходит как фоновый шум – или перерабатывается рекуперацией быстрее, чем общество успевает его осмыслить.

Пандемия COVID-19 – наглядная демонстрация. Глобальный шок беспрецедентного масштаба. Мировая экономика остановилась. Цепочки поставок оборвались. Миллионы умерли. Хрупкость системы была продемонстрирована каждому жителю планеты – лично, на собственном опыте. Казалось бы – идеальный момент для переосмысления.

Что произошло на деле? Триллионы долларов были перераспределены – вверх: крупнейшие корпорации и миллиардеры нарастили состояния на фоне карантинов, малый бизнес массово банкротился, государственная помощь в значительной части досталась тем, кто в ней нуждался меньше всего. Через два года – как будто ничего не было. Ни системной реформы. Ни пересмотра модели. Ни альтернативы. Ни даже устойчивой рефлексии. Шок произошёл, рекуперация его переработала, система вернулась к прежней конфигурации – с ещё большим неравенством, ещё более ослабленными институтами и ещё более фрагментированным мышлением.

Это тупик. Не потому что кризисы прекратились – а потому что кризисы перестали трансформировать. Система продолжает генерировать шоки – но шоки кормят систему, а не ломают её. Функция минимизации потерь из третьей статьи работает с нарастающей эффективностью: каждое отклонение обрабатывается, параметры подстраиваются, оптимум восстанавливается. Но «оптимум» – для системы накопления, не для общества. Общество деградирует – а система процветает.

Локальный минимум

В терминологии машинного обучения – а метафора функции минимизации потерь из третьей статьи здесь работает с технической точностью – система застряла в локальном минимуме.

Функция потерь (loss function) нашла точку, в которой потери для системы накопления минимальны при данных ограничениях. Но эта точка – не глобальный оптимум. Она – впадина на ландшафте возможностей. Глобальный оптимум – устойчивая, экологически жизнеспособная, социально справедливая система – находится за перевалом: чтобы до него добраться, нужно сначала увеличить потери. Пройти через трансформацию, через временное ухудшение, через демонтаж привычных структур и строительство новых. Это требует энергии, ресурсов и – критически – способности общества к координированному действию.

Система этого избегает – потому что функция оптимизирована на короткий горизонт. Она великолепно минимизирует текущие потери – и тем самым делает неизбежными катастрофические варианты будущего. Каждое мгновенное решение рационально; совокупность мгновенных решений – иррациональна. Каждый шаг – вниз по склону текущей впадины; совокупный результат – застревание во впадине, из которой нет выхода без подъёма. Но подъём – это увеличение потерь в краткосрочной перспективе, а краткосрочная перспектива – единственная, которую система «видит».

Апостолы функции, описанные в третьей статье, – Рокфеллер, Фридман, Heritage Foundation, братья Кох – калибруют систему, удерживая её в этом локальном минимуме. Их готовые программы реформ активируются при каждом шоке, возвращая систему в прежнюю конфигурацию – или в конфигурацию, ещё глубже погружающую её в текущую впадину. Они не злодеи – они инженеры, искренне верящие, что текущий минимум и есть оптимум, что рынок и есть лучший из возможных миров, что любая альтернатива – хуже. Их вера – часть механизма. Искренность апостола – лучшая защита функции.

Что дальше

Тупик описан. Механика – понятна. Система генерирует кризисы, но кризисы перестали трансформировать. Четыре условия трансформации – организованность, артикулированная альтернатива, независимые каналы коммуникации, когнитивные ресурсы – подорваны одновременно. Фрагментация разрушает память. Евросоюз – витрина демократии – демонстрирует деградацию в реальном времени. Локальный минимум удерживается апостолами и их готовыми программами.

Остаётся один вопрос, который эта статья поставила, но на который не может ответить.

Если классический кризис больше не трансформирует – что может? Есть ли механизм выхода из локального минимума, отличный от катастрофы? Или тупик – терминален?

И – параллельно – в механизм рекуперации встраивается инструмент принципиально нового типа. Инструмент, который говорит твоим языком, понимает твои аргументы и способен подвести тебя к выводам, которые ты примешь как свои собственные. Инструмент, масштабирующий рекуперацию до уровня, немыслимого для всех предыдущих поколений.

Ответ – в пятой статье.

19 марта 1956 года родился Егор Гайдар, человек, без которого невозможно описать девяностые. Практически ни один реформатор в нашей стране не вызывал такого однозначно негативного отношения.

Внук двух советских писателей, сын военного контр-адмирала, Егор Гайдар «добрался» до власти в тот момент, когда эта власть практически никакой роли не играла: советская экономическая система к тому моменту фактически распалась, страна столкнулась со страшным дефицитом товаров, разрывом хозяйственных и финансовых связей. В этих условиях команда «младореформаторов» сделала ставку на быстрый переход к рыночной экономике, либерализацию цен и приватизацию.

«Шоковая терапия» оказалась по-настоящему шоковой: да, дефицит исчез. Страну наполнили товарами. Но гиперинфляция, резкое обесценивание сбережений, резкое падение уровня жизни оказались гораздо более значимым фактором для жителей России.

Егор Гайдар настаивал: по-другому поступить к этому моменту было уже нельзя. Проблемы накапливались десятилетиями, и реформаторы вынуждены были пойти на резкие меры. Но для большинства жителей страны сама фигура Гайдара остаётся символом разрушения привычной жизни. Травма ранних девяностых оказалась такой устойчивой, что имя Гайдара добрым словом вспоминают очень редко.

Источник данных для материала:

https://www.vedomosti.ru/economics/galleries/2026/03/19/1183...

Начну с того, что, к сожалению, не могу порекомендовать эту книгу никому. Она написана эмоционально, но при этом довольно скучно. Постоянно звучат обвинения оппонентов в некомпетентности и безответственности (а себя и весь финансово-экономический блок правительства автор так же регулярно хвалит за профессионализм). В книге много раз повторяются одни и те же идеи, очень мало статистики и ссылок на документы . Чем же она тогда интересна? Она позволяет получить представление о альтернативной программе реформ от человека, во-первых, обладавшего соответствующими полномочиями, а во-вторых, представлявшего взгляды целой влиятельной группы советских управленцев. Сразу скажу, эта программа не была попыткой оставить все как есть и надеяться, что все само собой наладится (сторонники "шоковой терапии" часто приписывают такие взгляды своим оппонентам). Сам Павлов говорит о ней так:

наша программа отвергала шоковую терапию, сопряженную с резким ухудшением жизненного уровня, а предполагала эволюционный переход к многоукладной рыночной экономике.

Этот переход не был для авторов программы самоцелью. Советские функционеры еще в начале 60-х годов отмечали проблемы в экономике страны. Рост замедлялся несмотря на постоянное увеличение капиталовложений; ресурсоемкость производства была очень высокой, что создавало дополнительную нагрузку на добывающие отрасли и логистику; потребность промышленности в труде не снижалась, хотя в теории развитие технологий должно было повышать производительность и механизацию труда . Причины этого видели в отсутствии мотивации: и у работников, и у руководства предприятий. Зарплатная шкала была достаточно плоской, к тому же в продаже часто не было товаров, выходящих за рамки базового минимума. То есть система мало что могла предложить в качестве вознаграждения за хорошую работу или оптимизационные предложения. На уровне предприятий недостаток мотивации проистекал из ориентированности на выполнение валового плана (в штуках, тоннах продукции и пр). Сокращение издержек выполнению плана не помогало (а могло даже помешать: например во время модернизации производственные линии простаивали, грозя недовыполнением), а рост выпуска впоследствии приводил просто к повышению планов, не давая предприятиям преимуществ, но создавая дополнительные проблемы. В итоге самой экономически рациональной стратегией становилась инертность, что в масштабах всей страны приводило к замедлению роста. Конечно, я упрощаю, но в целом эти особенности плановой системы видели советские экономисты брежневской эпохи и пытались решить с помощью внедрения в неё рыночных элементов.

Рыночная экономика должна была создать стимулы к повышению производительности и внедрению новых технологий для работников и предприятий. Создать условия, в которых будет выгодно экономить сырье, заменять устаревшее оборудование и сокращать долю ручного труда на предприятиях; работать над ассортиментом выпускаемой продукции и её качеством. Для мотивации работников нужно было создать более дифференцированную систему зарплат и премий и насытить рынок потребительскими товарами. Для предприятий нужно было переориентировать планы с выполнения вала на показатели, учитывающие и производство, и издержки (а в идеале - прибыль), привязать ресурсы предприятия к его эффективности и дать возможность выбирать поставщиков с более качественной и дешевой продукцией.

Преобразования предполагалось проводить в несколько этапов:

1. Изменение ценообразования. Предшествовавшая ценовая политика создавала очень серьезный перекос экономики в сторону машиностроения и делала практически невозможным органический рост доходов населения и производство товаров потребления (подробнее об этом будет ниже). Требовалось одновременно увеличить цены базовых потребительских товаров (в первую очередь еды и одежды) и зарплаты работников. Но политически сделать это было очень сложно.

2. Предоставление предприятиям права распоряжаться частью заработанного. Руководство всегда было заинтересовано в увеличении премиального и социального фондов для привлечения и удержания квалифицированных сотрудников (и себя самих, как самых ценных и квалифицированных, разумеется). Поэтому идея не забирать всю прибыль предприятия в бюджет страны звучала и раньше. На ней базировалась Косыгинская реформа конца 60-х годов, но без реформы цен она усиливала преимущества тяжелой промышленности в ущерб остальной экономике, поэтому её свернули.

3. Переход от централизованного управления и распределения продукции к договорам между организациями. В существовавшей системе предприятия взаимодействовали в первую очередь с центральными органами: профильными министерствами, Госпланом и Госснабом. Их задачами в этом взаимодействии было "выбить" нужные ресурсы и выполнить плановое задание. Контроль качества или сокращение себестоимости были далеко не в приоритете. Горизонтальная система, при которой предприятия могут сами договариваться с поставщиками и заказчиками с одной стороны позволяла бы отказываться от поставщиков некачественной или слишком дорогой продукции, а с другой - стимулировала выпускать более востребованную продукцию для повышения доходов. Благодаря возможности оставить часть прибыли себе (п.2) руководители предприятий реально становились бы в этом заинтересованы. Попытка уйти от централизованного управления экономикой также предпринималась ранее: при Хрущеве была запущена совнархозная реформа, давшая неоднозначные результаты и свернутая после его отставки.

4. Финальный этап: переход к рыночной конкуренции. Реализация предыдущих этапов давала руководству предприятий экономическую мотивацию и инструменты для сокращения издержек и улучшения выпускаемой продукции. В таких условиях можно было запускать конкуренцию между ними, позволяя более успешным получать больше ресурсов, а менее успешным - закрываться. Реформаторы понимали, что заводы, недавно обновившие оборудование за счет бюджета, получат в такой системе преимущество, которое компенсировалось бы вводом дополнительных платежей в бюджет за проведенную модернизацию. Только на этом этапе предполагалось расширить возможности экспортно-импортных операций для хозяйствующих субъектов, да и то с сохранением государственного надзора за ними. На этом этапе предполагалось ввести компании, находящиеся в частной собственности, чтобы они могли конкурировать с государственными. Особенно актуальным это виделось для торговли и оказания услуг населению. Масштабная приватизация при этом не планировалась. Роль центрального правительства и Госплана в этой системе менялась от непосредственного управления и координации к долгосрочному планированию и выделению финансовых ресурсов приоритетным направлениям.

Основная идея такого поступательного внедрения изменений была в управлении рисками, создававшимися переходом к рынку. Предполагалось шаг за шагом давать новые рыночные инструменты, в ручном режиме сглаживая возникавшие проблемы, и переходить к новому шагу только после того, как система адаптируется к предыдущему. Сами рыночные отношения, конкуренцию, свободный выбор поставщиков, закрытие неэффективных предприятий предполагалось вводить на заключительном этапе, когда экономика будет подготовлена к этому.

Эту программу разработала рабочая группа, готовившая в 1986 в Волынском материалы к пленуму ЦК КПСС следующего года. Подбирал группу замзав отдела ЦК В.П. Можин, заказчиком её работы выступал ближайший соратник Горбачева секретарь ЦК А.Н. Яковлев, а Павлов (в тот момент сотрудник Госплана) был её рядовым членом. По составу и уровню участников группы можно понять, что идеи именно такого вектора развития экономики СССР были тогда широко распространены среди экспертов и руководства страны. На преобразования авторы программы отводили 5-6 лет, предполагая принять её на пленуме ЦК. Но предположение не оправдалось, старт не был дан ни в 1987, ни в следующие годы. Когда Павлов встал во главе правительства в начале 1991, он попытался запустить её реализацию в рамках своих полномочий, но одних их было недостаточно. В же чем причина такой нерешительности властей страны? Дело в том, что первый этап требовал повышения цен базовых потребительских товаров, производство которых субсидировалось государством. Политическому руководству было очевидно, что население воспримет такой шаг крайне негативно: рост цен означает снижение уровня жизни, что обесценит все разговоры в СМИ о успехах Перестройки.

Вот и пришло время подробнее поговорить о ценообразовании. Подход к нему сформировался еще в период индустриализации. Тогда требовалось максимизировать ресурсы, получаемые в тяжелой промышленностью, и формирование цен в экономике было подчинено этой задаче. Цены на продукцию машиностроителей завышались, а на сырье и труд - занижались. Это позволило быстро создать мощную индустриальную базу, но держало уровень потребления населения на очень низком уровне, недалеко от порога биологического выживания. В 60-х годах власти СССР несколько подняли уровень жизни населения, но не отказались от существовавших принципов ценообразования, предпочтя росту зарплат увеличение государственных субсидий производителям базовых товаров: в первую очередь еды и простой одежды. Реальный уровень жизни это подняло, но создало долгосрочную проблему - теперь большая часть производства товаров для населения (исключая небольшое число производителей дорогих и качественных товаров, призванных возвращать в бюджет доходы относительно богатых жителей СССР) становилась планово убыточной, выживала только за счет субсидий и не могла органично развиваться. Машиностроители, напротив, чувствовали себя прекрасно и без снижения трудозатрат и ресурсоемкости. Перекос всей экономики в сторону производства средств производства при такой системе только продолжал бы усугубляться. Поэтому пересмотр цен обязательно должен был стать первым шагом реформ.

При СССР серьезного пересмотра так и не случилось, инициировал его в 1992 году министр финансов уже Российской Федерации Е.Т. Гайдар. Притом действовал он конечно не по плану советских экономистов, а по методике "шоковой терапии": разом отменив всё регулирование цен, валютных операций, ограничений на движение рабочей силы и многое другое. Вместе с этим была проведена масштабная приватизация, а предприятия поставлена в условия жесткой конкуренции. Павлов критикует такой подход, утверждает, что из-за него реализовались все риски, которые можно было смягчить при постепенном введении рыночных отношений. Например, рост цен на товары в моменте значительно обогнал рост зарплат, что вместе с массовыми увольнениями привело к шоку спроса: предприятия, выпускавшие даже пользующуюся спросом продукцию, не могли её распродать обедневшему населению. За время, когда рыночные силы привели экономику в более равновесное положение, многие предприятия уже обанкротились. Рост наличной денежной массы не поспевал за ростом цен, поэтому она стала недостаточной для нормального функционирования экономики, это стало одной из причин кризиса неплатежей 90-х. Приватизацию Павлов критикует еще сильнее: в его концепции рыночной экономики государственные предприятия должны были такими и оставаться, а частный бизнес появляться как дополнение. Поэтому переход предприятий в частные руки он трактует чуть ли не как расхищение народной собственности. Все это привело к значительному сокращению совокупного выпуска, которого можно было бы избежать при постепенном введении рыночных отношений. То есть, по Павлову, обе программы через 5 лет пришли бы к рынку, но "шоковая терапия" в дополнение к нему нанесла огромный удар по экономике. Достается и либерализации международной торговли. Коммерсанты ввозят в страну импортную одежду (которая в СССР продавалась по завышенным ценам), продают, закупают промышленное сырье (как мы помним, цены на него были занижены) и уже по рыночным ценам и продают на Запад. В этой выгодной схеме Павлов видит расхищение народного добра. В позднесоветское время, примерно по ней СССР закрывал часть бюджетных потребностей: продавал на мировых рынках нефть и газ, на вырученную валюту закупал в том числе потребительские товары, продавал их на внутреннем рынке и пополнял бюджет. Видимо, с точки зрения государственника такой лайфхак может использовать только правительство, а занимающиеся аналогичным бизнесом частники в лучшем случае аморальны.

На отношении к роли экспорта стоит остановиться отдельно. Автор отмечает продуманную экономическую политику Тайваня и Южной Кореи, что примечательно само по себе. В 80-х и 90-х российские общественники больше интересовались экономическими системами Западной Европы и США, сравнивая их с советской. Будущее показало, что такое сравнение не вполне релевантно. А вот изучение опыта азиатских экономик (Тайваня, Кореи, Китая и отчасти Японии), в середине XX века активно использовавших централизованное планирование и государственное вмешательство, а к концу века активно переводивших экономики на более рыночный путь, было бы, по-моему, очень полезно для советских реформаторов. Павлов упоминает их реформы, но ни слова не говорит о роли экспорта в них, хотя во многом вокруг его стимулирования была построена их экономическая модель. Более того, когда заходит речь об экспорте из СССР, он рассказывает как смог остановить попытки иностранцев вывезти из страны ценные промышленные ресурсы, определив место экспорта в своей картине мира:

Вот если есть избыточные товарные ресурсы, которые уже не находят сбыта в собственной стране, — их-то, пожалуйста, вывозите.

Продавать только ненужное - это скорее Кот Матроскин, чем Азиатский тигр, так что несмотря на осведомленность об азиатских экономических моделях, советская экономическая мысль с ними не сочеталась.

Вниманием в книге обделен не только экспорт, но и темы поважнее: дефицит бюджета и торгового баланса. К концу 80-х СССР столкнулся с резким падением валютных доходов (из из-за снижения цен на нефть), ухудшением условий кредитования (из-за увеличения процентных ставок в мире) и сокращением доходов бюджета (много причин, в том числе антиалкогольная кампания, резко сократившая поступления от акцизов; сокращение возможности перепродажи импортных товаров с наценкой; передача части доход предприятиям, а не бюджету). Государство к 1991 уже не могло в полной мере поддерживать субсидируемое производство, импортировать в нужных объемах сырье и зерно. Дефицит быстро распространялся по экономике, все субъекты понимали, что снабжение будет и дальше ухудшаться, а значит надо покупать и запасать что возможно. А это в свою очередь еще больше обостряло дефицит. Гайдар в книге Гибель империи подробно, с опорой на архивные документы, показывает масштабы нехватки самой разной продукции и во многом именно этой ситуацией оправдывает жесткость примененных им мер. Павлов же вспоминает о дефиците бюджета в одном эпизоде: на встрече с будущем министром финансов РФ он задает ему неудобные вопросы, среди которых "А как вы собираетесь закрывать бюджетный дефицит?" и удовлетворенно (противопоставляя свой многолетний опыт его якобы некомпетентности) отмечает, что вразумительного ответа от коллеги не получил. Правда, как сам он планировал решать ту же проблему в масштабах всего СССР он почему-то не рассказывает. Волынская программа могла быть адекватна ситуации в которой она создавалась - 1986-1987 годам, но к 1991 ситуация значительно ухудшилась. Несмотря на это, Павлов не предлагает существенных изменений своей программы и это, наверное, самое серьезное препятствие для того, чтобы воспринимать её как возможную альтернативу "шоковой терапии" Гайдара.

Но если зафиксировать этот недостаток и, так сказать, отложить в сторону, можно утверждать, что программе "шоковой терапии" противостояла не политика консервации практик "застоя" и бездействие, а содержательная и проработанная программа экономических реформ, которая, как и гайдаровская, ставила целью переход от административного управления экономикой к рынку. Авторы обеих программ видели большую проблему в искусственно установленных ценах. Серьезно различались представления о сроках реформ (Гайдар выступал за скорейшее их проведение, Павлов - за последовательное в течение нескольких лет), о госсобственности (Гайдар - за приватизацию, Павлов - за сосуществование госсобственности и частной). Гайдар смог реализовать свои планы и заслужил уважение своих сторонников и ненависть оппонентов, Павлов - только попытался, но и без воплощения реформаторских планов его место в истории осталось неоднозначным из-за сомнительной денежной реформы (крупные купюры внезапно объявили недействующими с возможностью обмена на купюры нового образца всего за несколько дней) и участии в ГКЧП.

На этом можно было бы и остановиться, но давайте поддадимся соблазну и пофантазируем: а могли ли планировавшиеся реформы советских рыночников прийти к успеху? Как мы уже поняли, на пути было две основные преграды: 1) политические последствия роста цен 2) дефициты бюджета и торгового баланса. Про сложность поднятия цен говорил еще Косыгин за несколько десятилетий до 1991:

Такое делают только один раз в жизни! Меня в это дело не втягивайте.

Его последователи еще лучше понимали, что рост розничных цен обернется недовольством населения и почти неминуемым концом карьеры. В реальности этот удар принял на себя Гайдар, а был ли кто-то в лагере советских рыночников готовый на такой же шаг? Конечно! В мемуарах товарищ Павлов постоянно критикует Горбачева за нерешительность, говорит о необходимости решения проблемы цен и бравирует готовностью уйти в отставку. Так что первый шаг нашего гипотетического сценария найден: Павлов поднимает цены в полном соответствии со своей программой (а не как критикуемый им Гайдар) и делает это как бы в обход Горбачева, чтобы лично принять весь груз ответственности. (За рамками оставим вопрос, а почему же он не сделал этого в реальности). Вторая проблема была куда глубже и не могла решиться одним смелым ходом. Но хорошую возможность можно найти в реалиях 90-х. Как уже говорилось выше, в советской экономике были занижены цены не только на еду и одежду, но и на промышленное сырье. А значит его продажа на внешних рынках могла давать неплохую прибыль. Вот только один нюанс: это сырье было крайне востребовано и внутри страны, в строительстве, ВПК, производстве инвестиционных товаров и многом другом. Часть его помещалась в мобилизационный резерв, нужный для обеспечения военной промышленности на случай угрозы нападения. Лишнего сырья не было! Это перестало быть проблемой в 90-х, когда многие производства закрылись, а предприниматели обнаружили, что экспортировать сырье выгоднее, а главное - быстрее и проще, чем перерабатывать его в России и искать покупателя конечного продукта. Не случайно, что значительная часть будущих бизнес империй была построена на базе именно сырьевых активов: не только нефти, но и алюминия, никеля, стали и удобрений. А ведь подобный маневр могло совершить и правительство СССР: ему даже не надо было для этого банкротить заводы, оно могло сокращать производство на менее актуальных в кризисных условиях предприятиях (например, военных или просто устаревших). Естественно, такое решение вызвало бы волну недовольства, но уже не у населения, а у функционеров и особенно военных. Еще меньше понимания у последних нашла бы распродажа мобилизационного резерва. Да и вряд ли такие идеи могли прийти в голову советским лидерам: все таки они были государственниками, гордились страной и её потенциалом. И остановка с таким трудом построенных в прошлом производств выглядела недопустимой. Так что, можно сказать, в некоем фантастическом варианте команда Павлова вполне могла бы найти возможности для реализации своей программы, если бы смогла целенаправленно провести в "облегченном" формате те действия, которые в будущем произошли стихийно в рыночных условиях. Во что бы это все вылилось? Понятное дело, фантазировать о развитии уже фантастического сценария - дело вдвойне неблагодарное, но сам Павлов видел результатом своих реформ систему государственного капитализма, в котором существуют рыночные отношения, потребление на достаточно высоком уровне, государство контролирует стратегические отрасли, частный бизнес занимается обслуживанием населения и инновациями. И почему-то реализацию таких фантазий о СССР 2.0 сегодня вообразить не так уж сложно.