mynicknameis.El

Это была уютная трешка с большой кухней-студией с огромными панорамными окнами и шикарным видом на закат.
Одним скучным вечером зашел на кухню сделать пару бутербродов с чаем За столом сидела девушка с кучей книг, в руке был карандаш, волосы собраны в неаккуратный хвостик, более походивший на пучок, на её лице красовалась задумчивость. Мне показалось, что она делала уроки. Уроки?! На вид ей было 26-27 лет, сколько и мне. Какие уроки могут быть в таком возрасте? Я был заинтересован до глубины души. Знаний английского языка мне хватало для непринужденной беседы.
— Учишься? — спросил у неё на английском, так как уже знал от соседки, что она немка.
— Рууусский — ответила она, выдыхая и слегка опуская голову. Было видно, что она немного устала.
— Юра — тут же представился, чтобы немного перевести тему и попытаться расслабить её.
— Эмма — ответила она, слегка улыбнувшись.
Я предложил ей чаю, и она согласилась. Оказалось, что она приехала в Россию на практику от Берлинского института, в котором изучает славянскую культуру. На тот момент я уже бывал в Южной и Северной Америке, во всей Европе, и в планах маячила Азия. И поэтому всегда испытывал уважение и интерес к путешественникам. Она одна, в чужой стране, изучает культуру моих предков и при этом, как оказалось, объездила почти весь континент Евразия.
Она одна автостопом ездила в Азию.
Нам однозначно было о чем поговорить!
Через пару часов мы пили мартини и смеялись, рассказывая друг другу истории со всего света.

И вот мы уже сидим на полу. Кухня погрузилась в теплый полумрак, за окном догорал закат неописуемой красоты. Он был наполнен облаками, похожими на ртуть, и багровыми реками. Всё это переливалось и искрилось в одном прекрасном ансамбле. Бутылка мартини сиротливо стояла у ножки стула, а дольки лимона давно потеряли всякий смысл. Я придвинулся ближе. Совсем близко. Наши голоса стали тише, обволакивающие, с какой-то новой, бархатной хрипотцой, которая появляется только глубокой ночью, когда город за окном затихает. Её неаккуратный пучок окончательно развалился и волосы лежали на плечах, она поправляла прядь волос, а я смотрел на её губы и чувствовал, как воздух между нами электризуется и густеет. Всё шло к тому самому, неизбежному и прекрасному первому поцелую.

— Давай сходим завтра в парк? — мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем я рассчитывал. — В стране праздник.

Она удивленно вскинула бровь, на секунду выныривая из этого пьяного, уютного тумана.

— Какой праздник?

— Двенадцатое апреля, — я пожал плечами, ожидая понимания или хотя бы узнавания.

Эмма нахмурилась, смешно сморщила нос, перебирая в голове календарь католических пасх или немецких выходных.

— Что за праздник? — переспросила она с искренним любопытством ребенка, который пытается выучить сложное слово.

— Ну... Гагарин.

Повисла пауза. Не та волшебная пауза перед поцелуем, а глухая, звенящая пустота, в которую со свистом улетучилось всё тепло из комнаты. Она посмотрела на меня своими большими, всё понимающими глазами, и осторожно, почти по слогам, произнесла:

— Who is Gagarin?

«Who is Gagarin?» — спросила она, и потонула вся магия вечера. Не стало ни мартини, ни близости. Осталась только кухня, пахнущая мартини с лимоном.

Я аккуратно убрал свою руку с её колена. Словно закрыл книгу, которую уже не хочу читать дальше.

— Первый человек в космосе

А потом я просто ушел, оставив её сидеть на полу с этой кучей книг о великой и необъятной славянской культуре, которую она, кажется, понимала сейчас глубже, чем я сам.