Серия «Исповедь перебежчика»

Нам предложили пересчитать стоимость. Шлак в сметах был учтен по коммерческому предложению, а надо было взять подходящую цену из сметной базы. Пересчитали. На следующем круге выяснилось, что теперь материал, наоборот, стоит слишком дешево. В смете оказался доменный шлак, а имелся в виду другой материал, который фактически стоил примерно втрое дороже.

— Вы в прошлый раз переборщили в одну сторону, теперь — в другую. А как мы его по такой цене купим?

Я полез в переписку и ответил, что ранее нам как раз писали использовать не щебень из шлака, а шлаковую смесь, и отдельно указывали доменный шлак. По этой причине он в смете и появился.

Это, конечно, не делало неподходящую расценку подходящей. Ее все равно надо было менять. Но мне уже очень хотелось, чтобы у этого материала наконец появилось одно устойчивое название, одинаковое и в задании, и в расчете, и в замечаниях к расчету.

К маю дошли до очередного пересчета. Представитель генподрядчика объяснил, что стоимость материала надо взять ближе к реальной. При этом сразу предупредил: после замены цены вариант со шлаком может снова оказаться дороже.

И добавил, что хорошо бы все-таки сохранить нужные варианты рекомендуемыми.

То есть на выходе у нас должно было получиться сравнение нескольких решений. Но желательно, чтобы выиграло вполне определенное.

Дальше обсуждали уже, откуда везти обычный щебень, какой карьер принимать для сравнения, как учитывать доставку. И я прекрасно видел, что это не просто игра цифрами: материал действительно надо купить, привезти и уложить. Генпроектировщик имел полное право проверять, что мы насчитали. Неприятно было другое — расчет постоянно возвращался к нам с новыми вводными, а срок его выдачи каждый раз выглядел так, будто мы почему-то до сих пор не закончили одну и ту же небольшую задачу.

В середине мая наши специалисты снова написали, что по текущему расчету шлаковые материалы дороже обычного щебня. Летом продолжали уточнять поставщиков, марки и способ определения стоимости. Еще в августе в переписке появлялись новые указания, по каким данным учитывать цену.

После этого я уже довольно осторожно относился к словам «осталось только сравнить два варианта». Потому что нарисовать два столбика в таблице несложно. Гораздо сложнее закончить сравнение, если результат все время хочется получить какой-нибудь другой.

Часть 29. Здесь строить нельзя

Ближе к лету мы разбирали с авиабазой очередной список критических вопросов. Это были уже не какие-то замечания к оформлению чертежей. Без решения части этих вопросов мы могли вообще не получить положительное заключение.

Одной из проблем оказалась санитарно-защитная зона соседнего учреждения. Она попадала на нашу территорию, а в градостроительных документах были указаны ограничения. По словам наших специалистов, действовавшее региональное постановление запрещало там строительные и земляные работы, а также вырубку.

То есть на части территории, где мы собирались работать, делать то, что мы собирались делать, было нельзя.

На совещании объяснили, что вопрос поднимали еще зимой. Получить отдельное согласование — хорошо, но у эксперта перед глазами все равно будет градостроительный план, в котором написано ограничение. И наш проект, в котором предусмотрены работы внутри этой зоны.

Заказчик не спорил, что проблема есть. Он объяснял, почему ее не так просто исправить. Постановление принималось давно, полномочия с тех пор изменились. Область уже не могла просто взять и поправить все тем же способом. Можно было разбираться через суд, но времени на это у проекта не было.

Начали обсуждать варианты. Попробовать изменить границы зоны. Убрать спорную часть работ из подготовительного этапа и решать в основном. Только во втором случае мы ничего не устраняем, а переносим проблему на месяц-полтора вперед.

— Надо писать губернатору, — предложил заказчик.

— Мы уже писали. И на совещаниях говорили.

— Тогда продублируйте. Надо еще раз обозначить, что положительного заключения не будет. Более жестко сформулировать.

Я не могу сказать, что человек просто от нас отмахивался. По разговору было понятно, что у него самого куча вопросов, которые он решает почти в одиночку. Он звонил, договаривался, искал, кому это передать. И в конце честно попросил прислать подробный протокол, потому что от всего происходящего у него уже голова кругом.

Но нас это ставило в довольно странное положение. Проектирование давно идет. Сроки определены. На совещаниях требуют ускориться. А мы все еще выясняем, каким образом получить право выполнить часть работ на выбранной территории.

Следом перешли к вырубке на чужих участках. Потом к тому, куда деть полученную древесину. Ее много, просто утилизировать жалко и дорого, а желающих принять пока нет. Потом — к воде на период строительства. Воду подать можно, а принять рассчитанный объем стоков заказчик не может, у него нет центральной канализации. Надо искать организацию, которая согласится их вывозить и принимать.

И это все были нормальные, реальные вопросы, которыми надо заниматься. Они только совершенно не помещались в удобную формулировку «проектировщик задерживает документацию».

К концу совещания мы договорились подготовить письма, уточнить формулировки, собрать сведения и снова вынести самые тяжелые вопросы на следующий уровень. Готового решения по зоне у нас в этот момент не появилось. Зато появилась очередная задача — объяснить эту проблему еще раз, со схемой и более убедительным текстом.

Такие письма я к тому времени уже научился писать довольно хорошо. Только с каждым новым письмом все меньше понимал, кому его надо адресовать, чтобы наконец получить решение по этой зоне.

Для меня сначала было не очень понятно, почему мы вообще настолько долго спорим. Если вода там есть и у специалистов есть основания ее учитывать, то надо учитывать. Но на одном из совещаний позицию другой стороны объяснили довольно прямо: у проектировщика задача разработать проект, а у строительного подрядчика — построить объект и заработать. Изменение решения меняло и его экономику.

То есть спорили мы уже не только о воде.

— На учете этот объект не стоит, — говорили нам.

— Это не означает, что его нет.

— А зачем нам добавлять туда дополнительный водный объект?

— Потому что он там есть.

Мне кажется, последняя реплика довольно хорошо передавала настроение наших экологов. Но для завершения разговора ее оказалось недостаточно. В конце апреля нам предложили оставить прежние материалы и дать экспертизе самой решить, нужен ей этот водный объект или не нужен. Если эксперт заметит и выдаст замечание — тогда все поправим. Готовое новое решение у нас уже будет, достанем и предъявим.

Специалисты объясняли, что такая последовательность может стоить времени. Сначала эксперты посмотрят один вариант, потом мы поменяем существенную часть документации, потом они будут смотреть второй. Плюс согласования, которые тоже не делаются за один день. Получалось, что часть срока экспертизы мы заранее собираемся потратить на рассмотрение решения, которое сами считаем спорным.

Но и на это был ответ: риски надо оценивать, далеко не все из них реализуются. На других объектах тоже говорили, что ничего не получится, а потом все проходило нормально.

На одном из этих совещаний дошло до угроз штрафами. Если мы оставляем водный объект и из-за этого меняется стоимость, с нас попробуют взыскать потери. В разговоре называли десятки миллионов. Как именно это собирались делать и чем обосновывать, еще предстояло подумать. Но довести до нас недовольство получилось уже сейчас.

Я к тому моменту успел поработать с разными заказчиками, но здесь ситуация была особенно неприятной. Мы сидели с техническим вопросом, а обсуждение постепенно свелось к тому, сколько денег с нас можно потребовать, если ответ окажется неудобным.

Но вернемся к старой работе, ведь Абакан все еще был у Димы. И в середине апреля он снова напомнил мне про него.

- Как меня твой Абакан заебал, кстати. Что за объект уёбищный, это ужас.

Все что я мог это пожать плечами и посочувствовать Диме.

- Надо тебе погоняло дать «Магнит». – сказал он, имея в виду, что я как магнитом притягиваю дерьмовые объекты. К этому моменту этот объект действительно уже можно было считать моим не только по документам, несмотря на то что я им не занимался уже почти год. Кстати, помнишь Уральский объект Егора? Мне дали его доводить. Короче, там оказывается вся «фантастическая четверка» работает – Вадим «допник», Настя «хайкер», Андрей «Франкенштейн» и Миша «пиздабол».

- Пиздец я тебе сочувствую. Ну удачи с ними сдать проект.

Но вернемся к непосредственно моей работе. В мае разговор по оврагу повторился. Снова гидрология, снова признаки водного объекта, снова почему нельзя просто оставить первую редакцию. После того как специалисты высказались, наше руководство предложило уже организационный вариант: мы готовы пойти навстречу и принять на себя дополнительную работу в экспертизе, но хотим, чтобы нам подписали акты за выполненные работы.

Дальше долго обсуждали цепочку договоров. Кто сначала подпишет кому, какие этапы можно закрыть, какие гарантии даст институт. Заодно проговорили, что дальнейшие доработки и часть дополнительных решений должны выполняться без увеличения договорной стоимости.

Я слушал это и думал, что где-то в начале разговора у нас был овраг. Теперь у нас были акты, гарантии, деньги и риск не уложиться в экспертизу. Сам овраг никуда, естественно, не делся. Через неделю обсуждение вернулось в рабочий чат уже со стороны изыскателей. Им поступили указания убрать водный объект из томов. Они потребовали официальное письмо и предупредили, что указания в обычной переписке для этого недостаточно.

Их спросили, какие риски они видят, если оставить водный объект.

— Для меня нет рисков, если все остается как есть. Отчеты выполнены и переданы. Но тогда проектные решения не устраивают генподрядчика.

Вот на этом месте я их очень хорошо понимал. Пока обсуждение идет на совещании, мы все коллеги, ищем компромисс и идем друг другу навстречу. Но под отчетом потом будет стоять вполне конкретная подпись. И человек хотел, чтобы просьба изменить этот отчет тоже существовала в виде документа.

К концу мая строительный подрядчик уже был на площадке, и в чат пришел следующий вопрос: укажите, где в районе оврагов пока не стоит начинать работы, потому что проектные решения еще могут измениться.

В июле по тому же переходу все еще ждали окончательной позиции экспертизы. Так что обсуждение про то, какой вариант позволит нам быстрее двигаться, затянулось на несколько месяцев. Я за это время про этот овраг узнал, наверное, больше, чем про некоторые свои прежние объекты целиком.

На собеседовании в НИИ мне говорили, что переработки у них оплачиваются, но обычно их почти не бывает. Я тогда отдельно переспросил, потому что из ПСК уходил в том числе из-за постоянных поздних вечеров.

Со временем выяснилось, что «обычно» — довольно удобное слово. Иногда я собирался домой, а заместитель главного инженера писал, чтобы мы с Антоном зашли к нему через полчаса. В итоге садились разговаривать часов в восемь вечера. Причём это ещё не означало, что через десять минут мы закончим, обычно совещания подобные длились еще час. А потом следовали поручения, которые надо было сделать срочно.

Однажды он позвонил Антону:

— Слушай, зайди ко мне минут через пять.

— Я уже домой уехал.

— А, понял. Хорошо, не проблема. Тогда через полчаса заходи.

Антон уехал с работы примерно в восемь вечера. Заместитель главного инженера это услышал и просто прибавил к назначенному времени двадцать пять минут. Видимо, за них Антон должен был доехать до дома, передумать и вернуться.

Я не знаю, чем закончился именно тот разговор. Но после него перестал удивляться совещаниям, которые у нас начинались тогда, когда я рассчитывал уже быть дома.

Хорошо. Переносить обычно приятнее, чем сносить. Осталось уточнить одну мелочь.

— На какое место?

— К своему домику перенесут.

— А можете указать это место?

— Мы дадим им указание, откуда убрать. Они и будут переносить.

Со стороны это, наверное, выглядит как проектировщики доебались до ерунды. Стоят вагончики, людям сказали их убрать. Зачем еще полсовещания тратить? Но у нас в документации должно быть какое-то внятное решение. Если мы рисуем перенос, то хочется понимать хотя бы, откуда и куда. Иначе это не перенос, а пожелание, чтобы здесь ничего не стояло.

Обсуждение продолжилось. Может, вообще не будем их показывать? Не получится, они мешают. Может, напишем, что их переносит ведомство? Лучше написать «силами заказчика», а с ведомствами он уже сам разберется.

На этой формулировке наконец и остановились. Вагончики оставались на том же месте, но хотя бы вопрос о том, кто должен их оттуда убрать, мы записали.

Через несколько месяцев возникла похожая проблема уже со сносом зданий. Только теперь все было серьезнее: экспертизе требовалось согласие собственника на демонтаж. Заказчик объяснил, что для этого надо списать имущество. А для списания ему, в свою очередь, нужно положительное заключение экспертизы по проекту, в котором этот демонтаж предусмотрен.

То есть нам для экспертизы нужно его разрешение, а ему для разрешения нужна наша экспертиза.

Можно было попробовать признать здания непригодными и снести по этому основанию, но мы-то сносили их вовсе не потому, что они обязательно разваливались. Они мешали новым сооружениям. Обследовать их специально для того, чтобы обосновать другой повод сноса, выглядело довольно странно.

В итоге придумали нормальную формулировку: собственник согласен на демонтаж в рамках проекта после получения положительного заключения. Мы подготовим текст, заказчик попробует обеспечить письмо.

Вот это мне уже нравилось. Не требовать еще раз ту же самую бумагу, которую человек не может выдать, а сесть и понять, что именно в ней должно быть написано. Только жаль, что до такого разговора мы обычно добирались после нескольких кругов переписки.

Часть 26. Наш маленький секрет

В начале марта мы собирались заходить в экспертизу. К этому моменту я уже знал, что «заходим в экспертизу» — фраза довольно растяжимая. Можно собирать документы. Можно загружать их в личный кабинет. Можно отправить на проверку комплектности. А можно наконец подписать договор, после чего проект действительно начнут рассматривать.

Для людей, которые непосредственно этим не занимаются, все это обычно звучит одинаково: ну вы же уже зашли, почему заключения до сих пор нет?

У нас перед очередной загрузкой возник вопрос со сводным сметным расчетом. Это документ, в котором собирается общая стоимость строительства. Наш ГИП просил субподрядчика его выдать, а тот отвечал, что ему с другой стороны сказали пока ничего не выпускать: надо добавить затраты, поменять организацию работ, учесть новые требования.

Причем официальных замечаний еще не было. По телефону что-то объяснили, что-то попросили переделать, и на этом выдача остановилась.

ГИП позвонил представителю генподрядчика:

— Я у них запрашиваю сводник, а они говорят, что вы им сказали его не доделывать. Мы что в итоге делаем?

Сначала ему предложили относиться к происходящему с некоторой иронией и улыбкой. Мы, мол, еще десять раз все это поправим, посмотрим, передадим. Дальше начали разбираться, можно ли загрузить документы сейчас, а недостающее добавить завтра или послезавтра.

Заодно ГИП спросил, на каком основании нашим субподрядчикам вообще ставят задачи напрямую. Потому что отвечать за выдачу потом все равно будут с нас, а узнаем мы о чужих указаниях уже после того, как нужный документ не получили. С этим даже согласились. Схема взаимодействия получилась кривая, но уж какая есть.

После этого вернулись к личному кабинету. Наш ГИП объяснял, на каком этапе документацию уже нельзя свободно менять, когда начинается проверка, какую кнопку надо нажать. На том конце постепенно уточнили, что нажимать ее прямо сейчас никто и не предлагает.

— Если сегодня не завершать формирование, до завтра можно оставить?

— Можно. Только проверка комплектности не начнется.

— Я понимаю. Но мы заказчику покажем, что уже загрузились. Вот она, документация. А что пока нет сводника, пусть будет наш с вами маленький секрет.

Вот теперь все стало гораздо понятнее.

Технически ничего удивительного в загрузке документов по частям не было. Мы и раньше так делали: сначала собрать, потом проверить, потом отправить. Забавно было, какое значение в этом разговоре приобрел сам факт появления файлов в кабинете. Сводник еще меняется, комплектность не началась, но показать, что мы уже загрузились, можно.

Договорились на следующий день все докорректировать, согласовать и отправить. А я постепенно учился внимательнее слушать глаголы на совещаниях. Потому что между «загрузили», «отправили» и «начали экспертизу» иногда помещалась вся работа, которую от нас еще ждали.

— Ты не хочешь понимать, что инициатива делает с инициатором.

— Я думал, там просто вопрос был.

На тот момент мне казалось, что в институте этим вообще больше никто не занимается. Во всяком случае, вместо того чтобы где-то найти готового специалиста, меня уже хотели забрать у Антона.

Я решил сразу обозначить порядок:

— Своим временем я не распоряжаюсь. Все вопросы по моей аренде — к нему.

В ПСК я постоянно жаловался, что мне добавляют работу, не спрашивая, куда я дену старую. Здесь решил хотя бы попробовать сделать так, чтобы начальство сначала договорилось между собой. Насколько получилось бы придерживаться этого принципа дальше — вопрос отдельный.

Постепенно я начал втягиваться. К декабрю уже запомнил людей, понял, как ходят документы, с кем надо разговаривать и что вообще происходит. До этого у меня еще была мысль вернуться в ПСК, но с Викторией не договорились. Пришлось прекратить мысленно увольняться и все-таки заняться той работой, на которой я уже находился.

И тут мой ГИП уехал на неделю. Я взял его текущие вопросы вместе со своими. Вел совещания, общался с заказчиком, разбирался с тем, что накопилось. Заказчик у нас был вовсе не из тех, кто тихо прислал письмо и ждет, пока до него дойдут руки. Спрашивали жестко, подробно и постоянно. Но неделя прошла, ничего не развалилось. Несколько старых вопросов даже удалось сдвинуть.

В это время Дима как раз переживал, что не понимает какие-то свои разделы и экспертизы. Я его успокаивал, а потом поймал себя на том, что буквально несколько месяцев назад сам сидел примерно с тем же ощущением.

Я написал ему, что все это вопрос времени и опыта. Каждый новый объект сначала кажется какой-то ебучей дрочью, в которой невозможно разобраться. Потом выясняется, что часть проблем ты уже где-то видел, часть умеешь решать, а по остальным хотя бы знаешь, кого спросить.

Самое смешное, что еще летом на собеседовании я рассуждал, как когда-нибудь стану готовым быть настоящим ГИПом. А в декабре человек, у которого я числился помощником, просто уехал — и пришлось работать. Отдельного момента готовности опять никто не организовал.

Часть 24. Два гектара

К концу года мы довольно плотно занялись геологией. Геодезисты показывают, что находится на земле, а геологи должны выяснить, что под ней. Для этого бурят скважины, берут грунт, отправляют его в лабораторию и потом выдают отчет, по которому уже можно принимать проектные решения.

На нашем объекте часть будущих сооружений попадала в лес. Соответственно, бурить надо было тоже в лесу. И неожиданно выяснилось, что буровая установка между деревьями не проходит.

В ноябре изыскатели прислали схему. Одни скважины можно пробурить обычной машиной, до других можно добраться на вездеходе, а к третьим без вырубки вообще никак. Вездеход появится после новогодних праздников. Где-то не поможет даже он.

К концу декабря у них было готово сто процентов от того, что они могли сделать без вырубки. От общего объема это, правда, составляло чуть больше половины. Цифры обе были верные, просто настроение от них возникало совершенно разное.

Дальше требовалось решить вопрос с лесом.

— Какие проблемы с вырубкой?

Проблемы, если коротко, были в том, что лес просто так рубить нельзя. Часть территории выходила за границы аэропорта, надо было согласовать участки, получить разрешение, определить, кто будет выполнять работу. Само по себе наличие в чате людей, которым очень нужен готовый отчет, никаких прав на деревья не давало.

Нам поставили задачу срочно подготовить план действий. План подготовили: изыскатели согласовывают вырубку, получают разрешение, после этого лес вырубают. Все правильно. Оставалось выполнить эти три пункта.

Перед Новым годом начался очередной круг обсуждения.

— Мы не понимаем, надо рубить в итоге или нет. И кто рубит?

— Вы же говорили, что сами можете подрубить. Главное, чтобы лесники не прихватили.

Изыскатели снова объяснили, что без вырубки получится обойтись только на части территории и только если удастся получить еще один вездеход. А письмо в рабочую группу все равно надо запускать, потому что они не могут приехать на чужую землю и начать там валить деревья.

В какой-то момент появилось прекрасное сообщение:

— Кто уж будет это делать, наверное, надо дождаться решения чуть ли не губернатора. Лесники приедут, вы технику пригоните или мы ножовками будем по ночам подпиливать — можно будет сказать после соответствующего решения.

Я бы хотел сказать, что после этого все наконец друг друга поняли, но нет.

Следующим вопросом стало, почему изыскатели собираются выйти после праздников так поздно. Надо выходить третьего января, найти возможности и ресурсы. И заодно уточнить, смогут ли они сами «подрубить» по месту или нужны сторонние руки.

Ответ пришел довольно быстро. Третьего числа вездеход только уходит на техническое обслуживание. А подрубить требуется два гектара, не два дерева. Два гектара, блять.

Мы обсуждали все это уже в последние дни декабря вечером. В сообщениях были схемы, координаты, даты, объяснения, почему техника не пройдет, кто кому должен написать. А на следующее утро в чате снова спросили, в чьих объемах и ответственности находится вырубка леса для изыскателей. То есть за вечер вопрос все-таки удалось сформулировать.

В январе мы опять составляли графики, в которых появлялись сроки «после согласования лесников» и «при отсутствии изменений генплана». Это были не отговорки: без этих условий люди действительно не могли закончить работу. Но в общей дорожной карте очень хотелось видеть одну конкретную дату. Деревья, к сожалению, эту дорожную карту не читали.

Ещё примерно через полчаса ему наконец прислали адрес. Мы проехали километров десять, свернули на просёлочную дорогу и ещё минут двадцать углублялись в лес. В конце дороги стояли большие ворота с колючей проволокой. Их открыли два охранника с автоматами и спросили, к кому мы приехали. Сопровождающий назвал какую-то фамилию, и нас пропустили.

Нам указали, где оставить машину. Сопровождающего почти сразу куда-то увели, а к нам с коллегой подошли две женщины.

— Пойдёмте, мы покажем вам гостевой домик.

— Зачем нам домик? Мы ненадолго, на совещание приехали.

— Да-да, пойдёмте. Вещи пока положите.

Нас привели к домику и предложили располагаться. Мы положили вещи. Ни заказчика, ни совещания по-прежнему не было видно.

Я спросил, можно ли пока погулять. Нам показали тропинку и сказали ходить только по ней. Мы с коллегой прошли до деревянной пристани, сели там и стали разговаривать. Через какое-то время я услышал звук камеры. Она повернулась в нашу сторону и остановилась. Мы ещё посидели, хотя после этого гулять как-то расхотелось.

Минут через двадцать появился мужчина. Откуда он пришёл, я даже не заметил.

— Всё, пойдёмте обратно к машине. Ничего не трогайте.

Мы пошли за ним. В машине уже сидел наш сопровождающий. Глаза у него были огромные, как у совы.

— Ну что, когда совещание? — спросил я.

— Не будет никакого совещания. Давайте быстрее уедем отсюда.

На этом они и уехали. Уже потом он рассказал, что их привезли не туда, где собирались обсуждать аэропортовый объект, а на чью-то охраняемую территорию. Говорили, что там отдыхал какой-то очень важный человек и у него были гости из числа высокопоставленных военных. Кто именно там находился и каким образом их туда вообще пропустили, никто так и не выяснил. Главное, что никто не стал выяснять это с нами. Встречи с заказчиком в тот день не получилось, зато поездку через лес Антон запомнил точно надолго.

Часть 22. Съемка к совещанию

Когда работа по аэродрому пошла активнее, первым делом всем потребовались изыскания. Для тех, кто с этим не сталкивался: прежде чем что-то проектировать, надо понять, что вообще находится на площадке. Где здания, где сети, какие отметки земли. Этим занимаются геодезисты. После них уже можно рисовать что-то, что хотя бы приблизительно совпадет с реальностью.

Сама по себе задача выглядела вполне нормальной. Люди приезжают, снимают территорию, выдают нам материалы. Мы по этим материалам проектируем. В октябре в общем чате спросили, сколько бригад работает на объекте и допущены ли они на территорию. Через некоторое время появилась информация, что на объекте уже никого нет: бригада уехала. Причины назывались сразу две — проблемы с допуском и оборудование, которое не могло нормально работать, потому что на территории глушился сигнал GPS.

Изыскатели уточнили, что совсем без работы день не прошел. Они снимали насосную, территорию по контуру забора и окрестности. А теперь едут за тахеометрами, с которыми можно работать без спутникового сигнала. Вернуться собирались к понедельнику.

В принципе, понятно. Оборудование надо поменять, иначе нормальной съемки не будет. Но тут в разговоре появился еще один срок, который к геодезии имел довольно косвенное отношение.

В четверг на площадке должно было состояться выездное совещание.

— Одна бригада уехала — значит, другая должна выехать с необходимым оборудованием. Ну и утепленные по сезону. Необходимо, чтобы во время совещания на объекте была бригада изыскателей, выполняющих съемку.

То есть к четвергу нам требовались уже не только результаты. Нужны были еще и люди, которые в этот момент будут на месте эти результаты получать.

Я прекрасно понимал, зачем заказчик этого хочет. Когда приезжаешь на объект и видишь пустую территорию, рассказы о том, как все активно работают, воспринимаются так себе. Но бригаде от назначения совещания ни оборудование не привезут быстрее, ни пропуск автоматически не выпишут. С этим все равно надо было кому-то разбираться.

Через несколько дней в чате снова писали, что геодезисты будут на объекте в понедельник. Потом — что в понедельник они выезжают, а во вторник начнут снимать насосную. Во вторник наконец появилось сообщение: геодезисты на объекте.

Хорошо. Один этап пройден. Теперь требовалось объяснить, что именно надо снять в первую очередь, получить эти материалы, совместить их с полосой и разобраться с ограждением. Потому что фраза «люди на объекте» еще совершенно не означала, что у проектировщика появилась нужная ему съемка.

В ноябре я уже писал изыскателям, что на очередную бригаду не запрошены пропуска. Потом в том же чате объяснял, что вопрос с авиабазой решили, пропуска выпишут, просто официальное письмо не так быстро проходит через все системы.

После ПСК я надеялся, что со штатными специалистами и большой компанией организация работы будет устроена как-то принципиально иначе. В чем-то так и было. Но получить нужный чертеж по-прежнему означало сначала выяснить, доехали ли люди, чем они работают и кто их пустит за забор.

Но в ПСК были свои истории, хорошо забытые мной, но оттого не исчезнувшие. Потому что Абакан передали Диме. К этому моменту с начала истории со скважинами прошёл уже год. Как-то мы с ним переписывались, и разговор снова зашёл про этот объект.

- На Абакане как будто уже и не горит, - написал он. - Там всё срочно-срочно. И всё. Месяц тишина.

Я прекрасно понимал, о чём он.

- Сука. А меня по ним так ебали.

А потом вспомнил:

- Да ясен хуй уже насрано, столько времени прошло. Я помню, Свинтковский договаривался, что мы к 12 июня всё чётко исправим.

Был сентябрь.

Вообще, это довольно точно описывало весь объект. Сначала что-нибудь требовалось немедленно. Желательно вчера. Начинались звонки, письма, совещания, все куда-то бежали. Потом наступала тишина. А через месяц объект внезапно воскресал, и всё снова становилось срочно.

— Евгений? Пойдём, покажу, где мы сидим.

По дороге он рассказал, что раньше работал помощником того самого ГИПа, с которым я встречался на первом собеседовании, а потом стал его заместителем. Теперь ему начали давать собственные проекты, и меня взяли помогать уже ему. Назову его Антоном.

— Ты, если что, спрашивай. Не стесняйся. Всё расскажу, покажу. Будем вместе работать, всё будет в шоколаде.

После архитектурного бюро мне очень хотелось услышать именно это: рядом есть человек, у которого можно спросить, прежде чем самому отвечать за весь проект. Я наконец дошёл до рабочего места и начал знакомиться с тем, что мне предстоит делать.

Первое время мне давали какие-то письма, реестры, календарные планы. Как-то пришел запрос из одного аэропорта — прислать старую проектную документацию. Меня отправили в архив, где мы с сотрудницей нашли около ста пятидесяти томов. Я сфотографировал составы проектов и отдал руководству, чтобы оно решило, что из этого надо сканировать. После пройденных экспертиз и самостоятельного ведения объектов занятие, конечно, было увлекательное.

В начале сентября нам отдали новый большой аэродромный объект. Масштаб был такой, что мои старые проекты рядом с ним выглядели довольно скромно. Но пока я писал Диме, что за день могу сделать одно письмо, собрать какой-нибудь реестр и на этом закончить. Вроде бы можно было расслабиться и спокойно получать деньги. Вот только я пришел сюда набираться опыта, а сидеть большую часть дня без дела мне быстро надоело.

Первый заметный конфликт на новой работе, впрочем, был вообще не про проектирование.

Коллеги улетели в командировку, а я оформлял им машину. Антон прислал договор, в котором было указано время подачи — два часа дня. Потом договор пришлось оформлять с другой компанией. Исходные данные я перенес из того, что мне прислали: место, время и все остальное. Казалось бы, чего тут можно было не понять.

В день прилета мне написал руководитель сектора Иван:

— Слушай, тут все интересуются, зачем ты машину на два часа взял с подачей, если мы прилетели в три. Нам теперь машину не дают. Говорят, еще два часа ждать. Сидим, спасибо тебе говорим.

Я начал объяснять, что время взял из договора Антона, а когда они прилетают, отдельно не выяснял.

— Короче, мы виноваты, я понял.

— Я не говорю, что вы виноваты. Вот кусок договора, который мне скинули. Я другой оформил ровно на то же время.

В ответ мне прислали фотографию.

— Вот кусок аэропорта, возле которого мы теперь сидим.

— Зато там тепло.

Наверное, это был не самый удачный момент для шутки. Но удержаться я уже не смог.

Дальше выяснилось, что договор был вовсе не готовым договором, а примером. И я должен был самостоятельно понять, какие именно данные в этом примере настоящие, а какие надо перепроверить. Меня особенно смутило, что на этот «пример» уже выставлялся счет.

— Короче, это косяк, а ты оправдываешься. Просто признай, да и все.

— Я периодически косячу, как и все, спорить не буду. Но это не мой косяк.

— Чисто твой. Надо было переспросить, уточнить.

Справедливости ради, переспросить действительно было можно. Позвонить, узнать рейс, проверить время прилета. И машину люди в итоге ждали вполне по-настоящему, никаким куском договора их оттуда не увезешь. Но мне тогда было важно другое: почему сведения, которые мне выдали для работы, внезапно стали моей личной ошибкой, когда выяснилось, что они неверные?

Разговор на этом и закончился, каждый остался при своем. А я постепенно знакомился с новой компанией. С аэропортами у меня пока было не очень, зато разговор «не сделано — значит, ты виноват» я уже знал довольно хорошо.

Потом спросили про мой опыт. Я в который раз рассказал, где работал, какими объектами занимался, что делал сам и как проходил экспертизы. К тому времени я уже столько раз повторял эту историю на собеседованиях, что мог, наверное, рассказывать её параллельно с чем-нибудь ещё.

Отдельно объяснил, почему ушёл из ПСК. Люди увольнялись, компания находила новые проекты, а работу распределяли между теми, кто остался. В какой-то момент у меня одновременно оказалось столько объектов, что нормально заниматься каждым уже не получалось. Поэтому при выборе новой работы меня интересовала не только зарплата.

— А что у вас с переработками? — спросил я.

Кадровик рассказала, что они оплачиваются, но обычно их и нет. Обозначила рабочее время, ДМС и остальные условия. Я ещё раз сказал, что отсутствие постоянных переработок для меня важно. Меня заверили, что с этим всё нормально.

ГИП за всё собеседование задал, кажется, один или два вопроса. Один был про состав проектной документации: знаю ли я, какие разделы в неё входят. Я ответил, привёл примеры. После Главгосэкспертизы и нескольких лет работы над проектами было бы обидно споткнуться именно здесь.

Ещё меня спросили, как я собираюсь работать с аэропортами, если раньше ими не занимался.

— Понятно, что мне сначала придётся разобраться в специфике. Но на любом новом направлении так. Думаю, примерно через полгода я уже буду нормально понимать структуру объектов и основные нюансы.

По крайней мере, тогда мне казалось, что полугода для этого должно хватить.

В конце спросили, сколько я хочу получать. Я назвал сумму из резюме — сто двадцать тысяч. Мне ответили, что всё обсудят и скоро свяжутся.

На этом собеседование закончилось. Никаких необычных вопросов или обещаний там не было. Я рассказал то, что обычно рассказывал о себе, они — то, что обычно рассказывают о вакансии. Разве что ГИП, с которым мне предстояло работать, пока оставался для меня почти незнакомым человеком.

Ответ пришёл довольно быстро: мне предложили место помощника за те самые сто двадцать тысяч. Я сразу написал Диме, что там в будущем возможен рост до зама, а потом и до ГИПа. После последних месяцев в ПСК предложение выглядело очень неплохо. Оставалось только понять, какой работа в институте окажется на самом деле.

К аэропортам еще вернемся, а начнем с архитектурного бюро.

Однажды, пока я находился в поисках работы, мне позвонил какой-то мужик, не представился, ничего. Начал спрашивать про опыт работы, про экспертизы – проходил, не проходил, какие были, про объекты поспрашивал, про то, что я в работе вообще делаю. Я ему честно отвечал на вопросы, и он пригласил меня на собеседование. Через пару дней я к нему пришел. Надо отметить, что находилась организация в центре города, и офисы там стоят недешево. Правда вход в БЦ был через двор, куда надо было пройти через какой-то ресторан. Ну, невелика проблема, подумал я тогда. Потому что БЦ и правда был красивый, как и сам двор.

Как оказалось, звонил мне сам директор, который и встретил меня у дверей кабинета в шортах (тогда была середина лета, поэтому претензий у меня не было, но выглядело все это тем не менее странно).

Само собеседование началось довольно бодро. Директор рассказал, что несколько лет назад создал собственный проектный отдел, потом перестал лично его контролировать - и довольно быстро пожалел.

- Начался полный раздрай вообще. В конце года, слава богу, разогнал весь отдел. Сейчас пожары потушил.

Мне это уже нравилось. По крайней мере, никаких сказок про молодую динамично развивающуюся команду.

Потом перешли ко мне. Я вкратце рассказал про промышленность, нефтебазы, СИБУР, Газпром, Главгосэкспертизу и предыдущую работу с лифтами. Отдельно его заинтересовало, что проектные команды мне зачастую приходилось собирать самому из фрилансеров.

- Тяжело с фрилансерами, - сказал он.

- Есть такое.

- После шести они уже довольно тяжёлые. (имея в виду, что после 6 часов вечера с ними уже сложно работать).

Тут сложно было спорить.

Потом выяснилось, что экспертизы в Ругу я проходил сам, сметы тоже делал сам, заказчиками работал сам. В общем, обе предыдущих контор исповедовали довольно простой принцип: вот тебе проект - дальше ебись с ним как хочешь.

- А почему ушли?

Я рассказал про текучку и то, как оставшиеся проекты постепенно распределялись между теми, кто ещё не успел уволиться.

- У меня временами было шесть-семь проектов одновременно.

- Уже как у ГИПа?

- Ну да.

- Тяжело.

- Очень.

В конце он спросил, чего я вообще хочу дальше. Я ответил, что хочу набираться опыта и со временем окончательно выйти на должность ГИПа - когда пойму, что действительно к этому готов.

Сейчас эта фраза кажется мне особенно смешной. К тому моменту я уже собирал команды, общался с заказчиками, проходил Главгосэкспертизу, защищал сметы и одновременно тащил по шесть-семь проектов. Но почему-то всё ещё ждал момента, когда стану «настоящим ГИПом». Как сейчас я знаю, момента прихода такого ощущения не существует, ну или я сам его еще не поймал.

В общем договорились мы с ним на то, что я выйду через неделю. Я позвонил в НИИ и сказал, что принял другое предложение. Те, конечно, сказали, что очень жаль, но раз так, то, значит, так.

Через неделю я во всеоружии пришел на новую работу. Директора не было, кадровика тоже, мне сказали куда проходить и где сесть. А директор придет через час и все мне объяснит. Но начало все равно оказалось абсурдным. Охранник БЦ передал мне «проходку» со словами «с вас 100 рублей».

- Погодите, какие 100 рублей? Я пришел первый день, я даже не знал, что нужны какие-то деньги. Вообще абсурд. Компания вам пусть и платит, я то при чем?

- Ничего не знаю, все платили, и вы давайте платите, а то не отдам ключ.

- Да не буду я ничего платить, звоните в компанию и с ней вопрос решайте.

- Не, я звонить не буду. Вам надо, вы и звоните.

Я решил забить и пока обойтись без проходки, а вопрос решить с директором. В итоге как-то прошел, сел на свое место и стал ждать. Директор пришел только часа через два. У меня уже мысли появились «все, если через минут 20 не придет, то я отсюда просто сваливаю. Все равно кадровика нет, меня еще не оформляли». Но в итоге он пришел и начал сходу меня погружать в процессы – это мне понравилось.

- Так, ну смотри, есть у нас проект. Там надо по объекту культурного наследия (ОКН) сделать ремонт. Ничего сложного, сто раз делали. Вот смотри, такой томик мы делаем, можешь полистать. И с этими словами дал мне том документации на страниц 50.

Я его начал листать и внезапно понял, что тут вся, нет даже ВСЯ документация по реконструкции: и конструктивные решения, и электрика, и отопление – вообще абсолютно все. Это мне уже не понравилось.

- Подождите, тут вообще все разделы документации?

- Да, конечно. Ну работа серьезная, у нас есть много специалистов, документация очень подробная. «Ага, на 50 то листов…» - подумал я. Вот давай мы сейчас созвонимся по новому объекту с технологом. И с этими словами начал звонить какой-то девушке.

Мы прообщались часа полтора с ней, попутно подключив еще какого-то специалиста. И всем он меня представлял как ГИПа. В итоге у меня вырисовывался какой-то абсурдно маленький объем работы именно в части вовлечения в процессы и принятия различных решений.

- Ну все, вроде все обсудили, давай пока осваивайся. У нас вот еще инженер скоро вернется из командировки – вон там сядет. А мой кабинет знаешь где.

- А где ГИП, другие инженеры?

- ГИПа нет, им будешь ты. Все наши штатные специалисты тут, их 5 человек. А инженеры все на удаленке, но все очень высококлассные. Давай, короче располагайся.

На этих словах он ушел. А я сел думать. Меня вообще не устраивало работать ГИПом, когда я сам хотел набраться опыта. Документация, которую они выпускали была какой-то откровенной лажей. А я-то хотел посмотреть на нормальные проекты, начать учиться проектированию на них, а не песочницы проектировать – с таким-то объемом документации. В итоге подумав минут 10, я просто ушел оттуда. Трудовая у меня с собой, я даже посчитал за счастье, что кадровика сегодня не было и меня не успели оформить.

Выйдя из архитектурного бюро, я позвонил кадровику НИИ. Получилось немного неловко. Совсем недавно я сообщил ей, что выбрал другую работу, а теперь хотел узнать, не передумали ли они брать меня к себе. Я объяснил, что в бюро не сложилось, и спросил, открыта ли ещё вакансия помощника ГИПа. Она сказала, что посмотрит, можно ли что-нибудь сделать, и перезвонит. Через несколько часов оказалось, что вакансия есть. Правда, мне предложили ещё раз приехать на собеседование.

Я не очень понимал, зачем нужно второе, если на первом мы уже обсудили и мой опыт, и зарплату, и даже успели договориться о работе. Но после полудня в архитектурном бюро спорить об этом было бы довольно глупо. Я согласился.

На встрече была та же кадровик и заместитель главного инженера. Последний раз я разговаривал с ГИПом, а теперь мою кандидатуру на должность его помощника смотрел ещё один человек. Как они там распределяли ответственность за собеседования, я пока не знал.

На этот раз кадровик почти не задавала вопросов. Заместитель начал с моего опыта, так что я ещё раз рассказал, где работал и чем занимался. Потом перешли к проектной документации.

— Состав разделов по восемьдесят седьмому постановлению знаете?

Я перечислил основные разделы. Он спросил про специальные — перечислил и их.

— А какие виды инженерных изысканий бывают?

Я назвал четыре, с которыми обычно сталкивался: геодезические, геологические, гидрометеорологические и экологические.

— А ещё?

— Есть и другие. Я знаю, что они существуют, но в моих проектах они не встречались. С ними опыта у меня нет.

Он не стал требовать, чтобы я вспоминал всё, что когда-либо читал в нормативке. Вместо этого спросил, как обычно проходит мой рабочий день.

Я рассказал про звонки исполнителям, контроль разделов, разговоры с заказчиком, письма и совещания. Ничего выдающегося: стандартный день помощника ГИПа, которому уже довольно часто приходится работать как ГИПу.

Потом он спросил, кто я по образованию.

— В дипломе написано «строительство», но учился я по гидротехническому направлению.

— А, гидротехник. Тогда вот что. У нас на одном аэропорту были проблемы с подтоплением. Вокруг сделали земляную дамбу. Можете примерно нарисовать, как она выглядит в разрезе?

Из всех вопросов второго собеседования именно этого я совершенно не ожидал.

— Давно уже таким не занимался. Но давайте попробую.

Мне дали листок. Я нарисовал поперечный разрез: земляная призма, откосы с двух сторон, один положе другого. Начал объяснять, почему представляю её именно так и почему в таком месте скорее сделал бы земляную, а не бетонную конструкцию. Насколько мой рисунок совпадал с их настоящей дамбой, я не знаю. Это был эскиз по памяти, а не проектное решение.

Он посмотрел и сказал, что понял. На этом техническая часть закончилась. Мы попрощались, и я ушёл ждать ответа.

Ответ пришёл быстро. Кадровик сообщила, что меня готовы взять. Деньги остались теми же, что обсуждали в первый раз: сто двадцать тысяч. Мы договорились о выходе, и двадцать шестого августа я пришёл в НИИ уже оформляться.